Текст книги "Ангел тьмы"

Автор книги: Калеб Карр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 54 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

Сколько времени у меня ушло на то, чтобы понять, что же передо мной, – не знаю, но сколько бы там ни было, все равно вышло слишкоммного, ведь мне следовало обо всем догадаться, лишь только я увидел эти полки. В конце концов, у меня было слишком много подсказок: цветочные ящики в воскресенье, зловещий задний двор, нечистая кухня, гостиная, скудно обставленная и гостеприимная как бараки «Приюта для мальчиков» – не говоря уж обо всех этих разговорах насчет характера сестры Хантер, в которые я был посвящен. Все это были части одного целого, равно как и стеллаж с консервами – но потребовался полуобезумевший хорек, чтобы до меня наконец дошло…

– Ну-ка, минуточку, – пробормотал я, подходя к полкам. – Консервы?Кого она пытается надуть?

Я схватил с полки одну из банок, отвернул жестяную крышку с резиновым ободком – и, заглянув внутрь, обнаружил толстый слой плесени поверх содержимого. Скривившись, я быстро закрутил крышку и проверил еще одну банку – лишь для того, чтобы наткнуться внутри ровным счетом на то же самое. Я осмотрел еще две жестянки с разных полок, а когда понял, что все они в одинаковом состоянии, отступил на секунду, обдумывая увиденное. Потом посмотрел на Майка – тот по-прежнему скребся под стеллажом, сначала впереди, затем по одну сторону, по другую, натыкаясь лишь на бетон, но не обращая внимания ни на что другое.

– Ага, – прошептал я, снова подходя ближе. – Ну что ж… – Глубоко вдохнул, навалился на угол стеллажа, напрягся, чтобы сдвинуть его от перегородки, и…

И ничего. Я попробовал снова, вложив в новую попытку весь свой вес, но результат вышел не лучше прежнего. С тем же успехом я бы мог пытаться сдвинуть дом. Оглядевшись, я остановился взглядом на ржавых садовых инструментах и схватил старую мотыгу. Попытался просунуть кромку ее лезвия в узкую щель между задней стенкой стеллажа и кирпичами – лезвие не вошло. Я постарался протолкнуть ладонью, и в итоге немного преуспел – но когда навалился на конец деревянной рукояти мотыги и потянул ее, чтобы лезвие отодвинуло полки от стены, инструмент разломился. И главное-то – сломалась не деревянная рукоять, а металлический черенок лезвия, полдюйма кованой стали.

– Что за чертовщина?.. – пробормотал я, уставившись на мотыгу.

Ну ладно, это было странно – но я-то за свою жизнь поучаствовал не в одном ограблении, чтобы понимать: когда перед тобой оказывается сейф, а инструментов, чтобы вскрыть его, при себе нет, ты не станешь ошиваться вокруг, ломая голову. Я сгреб в охапку все еще скребущегося Майка – тот, похоже, вообразил, что не справился с работой, на которую был нанят, и что было сил сражался со мной, пока я совал его обратно в мешок и как следует затягивал завязки. Вернувшись к лестнице, я успел подняться наполовину, как вдруг…

Выстрелы. Я похолодел, уже начав было прикидывать, как объясню свое присутствие в подвале. А потом понял: это не выстрелы, а шутихи, там, снаружи. Должно быть, прямона улице, судя по громкости. С облегчением выдохнув и вновь обретя способность двигаться, я потянулся выключить подвальное освещение, потом осторожно прокрался наверх к двери и открыл ее – промасленные петли повернулись бесшумно.

Вновь оказавшись в гостиной, я расслышал смех кучки детей с улицы. Потом запустили еще шутих – звук их был резким и пугающим по сравнению с отдаленным глухим громом крупных фейерверков за рекой. Я быстро огляделся. Дитя мы этой ночью не получим, я это прекрасно понимал, но и уйти с пустыми руками я позволить себе не мог. Должно же найтись хоть что-то…

Я покосился на секретер и вспомнил, чт о говорил Маркус: если эта Хантер додумалась накрыть его, прежде чем пригласить их войти, ясно как день, что там для нас определенно кроется нечто полезное. Из кармана штанов я извлек коллекцию отмычек, кинулся к секретеру и отпер замок крышки раньше, чем даже мне самомуказалось возможным.

Когда я откинул крышку, первой реакцией моей оказалось разочарование: там не было ничего, кроме писем в маленьких деревянных ячейках да стопки бумаги на обветшалом сукне столешницы перед ними. Прежде чем обратно все закрыть, я решился превозмочь свой воровской инстинкт, говоривший о бесполезности подобных вещей, и подхватил почитать кое-какие бумаги – поступив, как впоследствии выяснилось, мудро.

Сначала они не представляли для меня смысла. Те, что сверху, были написаны на почтовой бумаге больницы Святого Луки – адресованы Элспет Хатч и, похоже, являли собой кучку бюллетеней касательно состояния ребенка по имени Джонатан. Под ними располагалась стопка больничных приемных анкет, относившихся, по видимости, к тому же ребенку. И, наконец, обнаружилась пара сложенных старых газет, датированных двумя годами ранее. Я вернулся к документам о госпитализации, не понимая, что именно ищу и зачем: они сплошь были заполнены слишком непонятным почерком, казались слишком заумными…

Но потом я различил слова, заставившие меня похолодеть. В самом низу одной из анкет имелось заранее впечатанное слово «ДИАГНОЗ» – а рядом с ним кто-то небрежно набросал «ДЫХАТЕЛЬНАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ, ЦИАНОЗ».

Мне этого хватило. Я схватил всю стопку бумаг, запихал их под рубашку и захлопнул секретер. Я не сомневался, что обнаружил нечто, не сомневался, что не упустил…

– Не двигайся, маленький ублюдок!

Я поступил ровно как мне и велели. Меня застукивали и раньше, а когда к тебе обращаются с таким приказанием, обычно лучше ему последовать, пока не будет возможности посмотреть, с кем и чем ты столкнулся. Приподняв руки, я медленно обернулся туда, откуда доносился хриплый, отчаянный и некоторым образом знакомый голос – к главной лестнице.

На ступенях стоял, надо полагать, Михей Хантер. Выглядел он вроде лет на пятьдесят с небольшим и облачен был в весьма линялую ночную рубаху. Из-под нее виднелись две костлявые белые ноги, а его серое, обрамленное сединой лицо с точно того же оттенка неряшливыми усами явно имело безумное, затуманенное выражение как следует употребившего недавно заядлого морфиниста. В руках он нетвердо держал, похоже, нарезной мушкет, и когда я обернулся к нему, уставился на меня с диким недоверием.

– Ты! – объявил он. Потом принялся нервно озираться, издавая слабое похныкивание. – Ты?.. – повторил он, на этот раз с меньшим энтузиазмом. – Где… где Либби? Либби! – Он вновь посмотрел на меня, крайне испуганно. – Только… тольконе ты… Это не тот дом… и я ведь уже убил тебя!

Глава 24

Мне за всю мою жизнь говорили массу странных вещей, но ничто не могло сравниться вот с этим. К тому же бедный старый дурачина искреннесчитал, будто убил меня, что вполне явственно следовало из отчаянного страха, разлившегося по его истрепанному наркотиком лицу. Но вот почему он так считал, я не имел ни малейшего представления.

Но тут на улице взорвалась новая порция шутих, и Михей Хантер развернулся, направляя свой мушкет на входную дверь.

– Вот как! – заявил он с решительностью, отчасти вытеснившей страх. – Да ты не один, мятежник! – Он прижал мушкет к плечу, готовый, похоже, сражаться с любым, кто бы ни ворвался в дверь. – Ну давайте же, вы, ублюдки…

– Хантер!

И Хантер, и я дернули головами к коридору, из которого донесся голос детектив-сержанта Маркуса.

– Хантер! – вновь воззвал Маркус через кухонное окно, заставляя старика по новой перепугаться. – Вольно, солдат! Это приказ!

– Капитан? – пробормотал Хантер. – Капитан Григгс?

– Я же приказал тебе – вольно! Ты ранен – и негоден к строевой! Ты нам не нужен, солдат, – марш назад в госпиталь!

– Я… не понимаю… – Хантер снова покосился на меня, потом быстро оглядел дом. – Где Либби? Мне нехорошо!

– Вперед! – настаивал Маркус. – Брось оружие и возвращайся в госпиталь!

– Но я… – Хантер медленно опустил ружье…

И только это мне и было нужно. Я пулей метнулся обратно по коридору, к кухонному окну. Старик Хантер что-то кричал мне вслед, я не мог разобрать, но ничто не могло помешать мне просочиться обратно через прутья, что твоя вода. Маркус помог мне выбраться, потом сложил руки чашечкой, чтобы подсадить меня на кирпичную стену: профессиональная гордость в таких случаях меня нисколько не волновала. С помощью веревки я мгновенно спрыгнул в переулок, потом ухватил конец, все еще свисавший сверху. Быстро оглядевшись, заметил проходящую поблизости водопроводную трубу с краном, обвязал вокруг нее веревку и шепнул:

– Давайте!

Маркус начал взбираться наверх, ботинки царапали стену, а потом он скорее рухнул, чем приземлился с моей стороны, и шипы ботинок резко – и, судя по липу детектив-сержанта, болезненно – ударили по бетону переулка.

– Вытягивай давай! – торопил он, из чего я понял, что он отвязал другой конец. Я дернул, и веревка вернулась с тихим свистящим звуком. Пока мы бежали к открытым задним окнам конюшни, я намотал ее на руку, а потом отдал Маркусу, который запихнул моток обратно в мешок. Мы пролезли в окно, закрыли его и запрыгнули обратно в коляску под брезент, оба дыша, как маленький Майк.

– Что делать будем? – спросил я. Тяжело вздымавшаяся грудь мешала говорить шепотом.

– Ш-ш! – отозвался Маркус.

Долгие секунды мы просто прислушивались. Во дворах за конюшней лаяли собаки, а издалека доносились вопли Михея Хантера, хотя слов было по-прежнему не разобрать.

– Думаю, все будет в порядке, – наконец сказал Маркус. – Люди в округе, должно быть, привыкли к таким его выкрутасам. Нам нельзя паниковать. – Он извлек часы и посмотрел на них. – Люциус должен прибыть в ближайшие полчаса. Просто отдышись и не двигайся.

Я последовал приказу, глубоко вдыхая воздух и поглаживая сбитого с толку Майка через кожу мешка.

– Вот дерьмо, – произнес я, когда смог говорить тише. – Похоже, старый маньяк действительно мог меня пристрелить.

– Это все фейерверки, – сказал Маркус. – И морфий. Она дает ему лошадиную дозу, прежде чем уйти на ночь из дому. Если человека разбудить в первые два часа после такой мощной инъекции, бредить он будет изрядно. Похоже, Хантер решил, что снова оказался на войне, – а тебя принял за какого-то мальчишку из конфедератов, которого по ходу дела когда-то застрелил. – Маркус умолк, чтобы отдышаться. – Что с ребенком?

– Долгая история, – отвечал я. – Она там, внизу, это точно – вряд ли мы тут ошиблись. Но вот пробраться к ней будет трудновато. Может, и вовсе невозможно. Полки с консервами – вроде как механическая дверь, и она не поддалась. Впрочем, я кое-что другое нашел…

Я немедля замолчал, услышав тихое постукивание по борту коляски.

– Стиви? Маркус? – Это был детектив-сержант Люциус. – Вы здесь?

– Да, – отозвался Маркус. – И с нами все в порядке.

– Я слышал крики, – продолжил Люциус. – В доме. Что случилось?

– Позже, – прошептал Маркус. – Увози нас отсюда!

– Что с девочкой? Нашли ее?

– Люциус! Увози нас отсюда – сейчас же!

Через несколько секунд коляска покатилась к выходу из конюшни. Люциус притормозил, чтобы расплатиться со служителем, а потом выехал на улицу, поворачивая влево: он справедливо решил направиться вверх вдоль реки, как можно дальше от логова Пыльников. Через полквартала он как следует хлестнул Фредерика, и, почувствовав, что экипаж повернул вправо, мы с Маркусом решили, что из-под брезента можно выбираться без опаски.

Небо над Гудзоном еще сверкало фейерверками, а по всему берегу за ними наблюдали группки людей. Но мы не стали останавливаться ради такого развлечения, продолжив галопом нестись вперед, к № 808 на Бродвее. Люциуса переполняли вопросы, но Маркус велел держать их при себе, пока не доберемся. Я приоткрыл мешок, чтоб проверить, все ли хорошо с Майком, – и он уставился на меня, все еще очень возбужденный, но уже не такой дикий. Я глубоко вздохнул и откинулся на сиденье коляски, достал из-под рубашки украденные бумаги и вручил их Маркусу, потом прикурил сигарету и предложил ему.

Оба мы были жестоко разочарованы тем, как повернулось дело, и потому теплый прием, устроенный нам остальными – чье разочарование наверняка должно было быть никак не меньше нашего, – когда мы добрались до № 808, был тем более оценен по достоинству. Пожалуй, и Маркус, и я, обдумывая случившееся, позабыли о том, насколько большенеприятностей могло произойти. Но облегчение, ясно читавшееся на лицах всех наших друзей, послужило нам должным напоминанием. Мисс Говард обняла меня что было сил, я аж от пола оторвался, а доктор, присоединяясь к ней, положил руку мне на плечи и стиснул их так, что чуть было не сплющил меня, хоть он при этом и улыбался. Наш неуспех, очевидно, оказался куда менее важным, чем возвращение живыми-здоровыми, – и вид этой мысли, отражавшейся на их лицах, в свою очередь, намного упростил рассказ о вторжении в дом.

Доктор заказал ужин у мистера Дельмонико и распорядился привезти его к нам в штаб-квартиру – что вновь вселило в Маркуса радость жизни. Я же был глубоко благодарен доктору за то, что он не просто заказал мне бифштекс с жареной картошкой, а еще и велел мистеру Ранхоферу прислать пару сырых говяжьих филе для Майка. Мистер Мур расставил все блюда на бильярдном столе на фуршетный манер: там были оливки и сельдерей, анчоусы на тостах, фазан и цесарка (украшенные декоративными перьями), заливное фуа-гра, отбивные из молодого барашка, салат из омара и креветок, рисовый пудинг, маленькие меренги с фруктами, неаполитанское мороженое и, конечно, бутылки шампанского, вина и пива, а заодно и рутбир для меня. Взрослые накладывали себе полные тарелки шикарной провизии, а я уединился на подоконнике со своим стейком, говяжьими филе и Майком, который оказался почти столь же голодным, как и ваш покорный слуга. Едва все наконец расселись в креслах и за столами со своим ужином и напитками, мы немедля перешли к обсуждению странных событий, только что приключившихся со мной и Маркусом: процесс начался с того, что мы вдвоем изложили основные факты, и закончился передачей Маркусом украденных мною бумаг доктору. Как только он это сделал, я впервые заметил, как на лицо доктора Крайцлера будто наползло какое-то облачко.

– В чем дело, доктор? – осведомился Маркус, приоткрывая окна, чтобы впустить в комнату теплый ночной ветерок вместе со звуками празднества с улицы. – Насколько я могу судить, эти документы могут стать доказательством, нужным нам для демонстрации модели поведения этой женщины.

– Возможно и так, Маркус, – произнес доктор, просматривая бумаги. – Не могу пока сказать. Но чем они скорее всего окажутся– или, точнее, чем окажется их отсутствие, – так это подсказкой сестре Хантер в том, кто проник в ее дом и зачем.

– Ну же, Крайцлер, бросьте, – заявил мистер Мур, аккуратно ставя нагруженную тарелку па ручку одного из кресел. – Если наш воскресный визит не был открытым объявлением военных действий, то я не знаю, чтобы могло им стать.

– Меня волнует не вражда по отношению к нам,Мур, – отвечал доктор, все еще читая больничные отчеты. – А возможность того, что наши попытки спасти дитя могут в конечном счете быть интерпретированы – в сознании сестры Хантер – как вина самой девочки. Такова ее специфическая особенность: возлагать ответственность за все неурядицы – как в собственной жизни, так и в жизнях детей, к которым она прикасается, – на самих детей.

Доктор обратился к следующему листу, а всех нас поглотило это его тревожное замечание – и тут его глаза внезапно чрезвычайно расширились.

– Боже мой… – Он быстро отставил тарелку и еще энергичнее накинулся на стопку документов. – Боже мой… – повторил он.

– Доктор, что вы нашли? – спросила за всех мисс Говард.

Но доктор лишь взглянул на Маркуса:

– Сколько из этих писем вы прочли?

Маркус пожал плечами, вгрызаясь в баранью отбивную:

– Достаточно, чтобы уловить общую идею: ребенок по имени Джонатан находился под ее опекой и испытал несколько цианотических приступов. Последний оказался смертельным.

Доктор ткнул пальцем в стопку:

– Да. Но только то были не отношения сестры милосердия и пациента. Последняя приемная анкета показывает фамилию мальчика: Хатч. Это был Джонатан Хатч. Ее собственный сын.

Даже у меняотвисла челюсть, и я немедленно подумал о комплекте фотографий детей и младенцев, что видел в секретере в доме № 39 по Бетьюн-стрит.

– В больнице Святого Луки она не была сиделкой, – продолжал доктор. – Она приносила туда ребенка как пациента.Трижды.

Маркус как сидел, так и застыл, с зажатой в руке бараньей костью:

– Но… я просто предположил…

Доктор отмахнулся от него; движение руки его говорило: «ну конечно, конечно» – так ясно, будто он сказал это вслух. Он продолжал читать и всматриваться. Потом снова пораженно проговорил:

– Святый боже…Местом работы она указывает № 1 по Западной 57-й улице.

Бокал мистера Мура с грохотом приземлился на пол:

– Иисусе! – ошеломленно вымолвил он – Это же дом Корнеля Вандербилта! [31]31
  Корнель (Корнелиус) Вандербилт (1843–1899) – директор железной дороги, один из наследников финансово-промышленной династии своего деда Корнелиуса Вандербилта.


[Закрыть]

Сайрус все еще не мог справиться с первой порцией новой информации:

– Но я же думал, мы вроде как решили, что эта женщина не способна иметь детей.

Доктор лишь вновь отмахнулся:

– Верно, Сайрус. И ничто не говорит о ее… стоп. Вот. – Он схватил газету, лежавшую внизу пачки, и вручил ее Сайрусу. – Взгляни-ка, что за вывод можно сделать отсюда.

Сайрус, набив рот фазаном, одной рукой придержал тарелку, другой взял бумаги, переместился за один из столов, где смог бы продолжать есть и читать. Доктор не отрывался от больничных отчетов:

– Каждый из случаев досконально подтверждает схему, описанную сестрами «Родильного дома». Каждый раз, когда женщина – значащаяся здесь как миссис Элспет Хатч– являлась в больницу, мальчик Джонатан, полутора лет от роду, уже задыхался и был синюшным. Каждый раз это приключалось посреди ночи – мать заявляла, что просыпалась от звуков его затрудненного дыхания и бросалась к нему, обнаруживая, что дитя не дышит. Первые два документа достаточно драматичны: «Если бы Вы, миссис Хатч, проявили меньшую расторопность с передачей ребенка в руки профессионалов, – пишет штатный лечащий врач после первого посещения, – он скорее всего бы уже скончался. Ваши страдания, пока Вы ожидали разрешения его судьбы, по словам персонала, были самыми трогательными, что доводилось наблюдать». Кто, Христа ради, это написал? – Пока доктор Крайцлер читал, я вспомнил, что он частенько работал с коллегами – терапевтами больницы Святого Луки. – Хм-м… «Доктор Дж. Лангэм». Не знаю такого.

– Ему следовало бы писать бульварные романы, – пробормотал мистер Мур, убирая салфеткой вино и осколки, покрывшие пол у его кресла. – А про Вандербилта есть там еще что-нибудь?

– Нет, – ответил доктор. – Но она, очевидно, жила в квартире по соседству с 57-й улицей, потому и отвозила ребенка в Святого Луку. Больница в то время все еще находилась на 54-й. А вот и новая статистика. В графе «возраст» она пишет «тридцать семь», «род занятий: приходящая горничная», «место рождения: Стиллуотер, Нью-Йорк». – Доктор поднял взгляд. – Ну, кто-нибудь?

– На севере? – попытался Люциус.

– Отсюда мало что «на юге», Люциус, – сказала мисс Говард с улыбкой. – Я знаю город, доктор. Это верховья Гудзона, рядом с Саратогой. – Она гордо прокашлялась и отщипнула еды. – Именно тот район, если кто-то помнит, куда я определила ее по акценту.

– Поздравляю, Сара, – объявил доктор. – Будем надеяться, вам столь же повезет со следующей партией загадок. Сайрус? Удалось найти что-нибудь в газетах?

Сайрус не ответил. Он к тому же прекратил есть, хотя едва наполовину расправился со своей порцией – и пялился на старую, начавшую желтеть газетную бумагу так, будто прочел там о собственной смерти.

– Сайрус? – повторил доктор. Обернувшись и заметив выражение Сайрусова лица, он немедля вскочил из своего кресла и бросился к нему. – Что там? Что ты обнаружил?

Медленно поднимая глаза, Сайрус как будто смотрел сквозь доктора:

– Она делала это и раньше…

– Что ты хочешь сказать? Делала что? – вмешался мистер Мур. Но остальные пребывали в тишине, сообразив, что имел в виду Сайрус, хотя и не желая в это верить.

Сайрус прикоснулся к бумагам и обратился к мистеру Муру:

– Здесь четыре вырезки. Первые три – из «Джорнал» и «Уорлд». Все рассказывают о похищении ребенка в мае 1895 года. Пара по фамилии Йохансен, владельцы продовольственной лавки на Западной 55-й улице, у них был сын, Питер. Шестнадцати месяцев. На мать напали на боковой улице, когда она одна возвращалась домой с младенцем. Мальчика забрали, но никакого выкупа никто так и не потребовал.

Лишь только Сайрус произнес это, доктор жадно схватил газеты и начал их просматривать.

– А последняя? – осведомился он.

– «Таймс», – ответствовал Сайрус. – Двумя месяцами позже. Содержит краткий некролог – мальчика Джонатана Хатча, полутора лет от роду, которого пережила его любящая мать…

– Либби, – закончил Доктор. И помахал Люциусу. – Детектив-сержант, в этих анкетах должно быть словесное описание ребенка…

Люциус подскочил и забрал больничные анкеты.

– Описание, описание… – бормотал он, вороша бумаги. – А вот и описание!

– Что говорится про цвет глаз и волос? – спросил доктор.

– Ну-ка, дайте-ка… рост… вес… а! вот. Глаза: голубые. Волосы: светлые.

– Типично скандинавские, – прошептал доктор. – Не то чтобы все было окончательно, в таком-то возрасте, но… – Он резко хлопнул рукой. – Зачемона это хранит? Как трофеи? Или как сувениры?

Я подсунул Майку под нос еще немного сырой говядины, посмотрел, как он схватил ее и вгрызся в кусок, а потом тихо сказал:

– У нее есть его фотография…

Доктор обернулся ко мне:

– Правда, Стиви?

Я посмотрел на него и кивнул:

– В секретере. Маленький белобрысый мальчик. Светлые глаза. Фото смотрятся как совсем недавние. В смысле, по сравнению с…

Я осекся, внезапно осознав, что называется, выводы из того, что чуть было не сказал.

– Да, Стиви? – тихо переспросил Доктор.

– По сравнению с остальными, – ответил я, глядя в окно на темный церковный погост внизу и чувствуя внезапный озноб. – У нее есть и другие. Пара снимков детишек отдельно – малышей, как девочка Линаресов и этот мальчик. А еще снимок трех других детей, вместе. Они постарше.

Вновь на секунду воцарилась тишина; потом мистер Мур пробормотал:

– Но вы же не думаете, что… ну не все же они…

– Я ничегоне думаю, – отрезал доктор, подходя к доске.

– Но ведь… – Мистер Мур отошел налить себе еще. – Я имею в виду, вся эта идея, это…

– Неестественно, – констатировал Маркус, и я обернулся и обнаружил, что смотрит он прямо на меня. Он, не сомневаюсь, вспоминал момент, когда мы впервые оказались на мертвом, мрачном дворе дома № 39 по Бетьюн-стрит.

– Я настоятельно рекомендую вам оставить это слово, – быстро перебил доктор. – Вам всем. Оно не стоит и вдоха, необходимого, чтобы его произнести, и отвлекает нас от более важного результата. Мы открыли дверь лишь для того, чтобы столкнуться за ней со множеством новых. – Взяв кусочек мела, доктор приступил к работе у доски. – У нас для рассмотрения масса новых ключей – и, вполне вероятно, новых преступлений. Боюсь, худшее в этом деле ждет нас впереди.

Похоже, аппетит у всех несколько ослаб от понимания сказанного доктором – у всех, кроме Майка. Медленно осознавая его шумное чавканье, я взглянул вниз и увидел, что он сидит у меня на колене и гложет мясо, счастливый, как, вероятно, никогда в жизни. Я положил палец ему между ушей и почесал мягкую шерстку.

– Вот когда в следующий раз начнешь жалеть, что ты хорек, а не человек, Майк, – пробормотал я, – попомни все это…

Доктор обернулся, узрел пустые, подавленные лица и, понимая, что мотивации вот-вот простынет и след, прошагал обратно к своему вину и тарелке с едой.

– Ну же, ну, – объявил он, пожалуй, несколько жизнерадостнее, чем на деле себя чувствовал. – Эта пища определенно слишком хороша, чтобы уйти впустую, к тому же никто из вас не сможет работать на голодный желудок.

Мистер Мур поднял взгляд с неясным смущением:

– Работать?

– Разумеется, Мур, – отозвался доктор, откусывая фуа-гра на кончике тоста и пригубив вина. – Мы уже обобщили и зафиксировали информацию, полученную во время нашей маленькой эскапады. Теперь ее следует истолковать. Когда наша противница вернется домой, она, без сомнения, поймет, чт о нам было нужно, и соответствующим образом пересмотрит свои ходы и действия. Следовательно, время поджимает, и теперь – более, чем прежде.

– Но, Крайцлер, – проговорил мистер Мур без убеждения, – что тут истолковывать? Мы не в состоянии вызволить дитя Линаресов без того, чтобы вывернуть весь дом наизнанку. К фараонам мы по-прежнему обратиться не можем. А стоит этой женщине, как бы она там, черт подери, ни называлась, сообщить Гу-Гу Ноксу, чт о случилось, всем нам придется ночи напролет уклоняться от атак проклятых Гудзонских Пыльников! И что же теперь, к дьяволу, по-вашему, нам делать, дабы изменить здесь хоть что-нибудь?

Люциус обхватил лицо руками, оно почти исчезло между ними:

– Эта женщина и впрямьотлично прикрыла себе тылы, доктор. Как Сара и говорила на днях. – Он поднял голову и вытащил платок, начав вытирать пот со лба, но вскоре бросил это занятие. – Я понимаю, что об этом уже говорили, но… дело Бичема было намного более – последовательным.Он провоцировалнас, и нам было за что зацепиться, с чего начать и чем продолжить, с определенной долей логики. Но это… всякий раз как думаешь, будто чего-то достиг, – и обнаруживаешь нечто, меняющее всю картину.

– Знаю, детектив-сержант, знаю, – быстро ответил доктор. – Но не забывайте об одном важном различии между нынешним делом и прошлым: некоторая потайная сущность Бичема отчаянно желала,чтобы его остановили.

– Вменяемая его сущность, – сказал Мур. – Выходит, вы считаете, что эта Либби Хатч невменяема.Потому что если она…

– Не невменяема, Джон. – Доктор подошел к доске, написал под именами женщины слово ВМЕНЯЕМА и подчеркнул его. – Но характеризуется настолько глубоким отсутствием самопознания или самоосмысления, что ее поведение выглядит достаточно непоследовательным, чтобы подчас казаться невменяемым. С другой стороны, иногда она может быть вполне последовательна – как вы все только что отметили, на сей раз она смогла обеспечить весьма неплохое прикрытие своих действий.

Маркус поднял взгляд.

– На сейраз? – эхом повторил он.

– М-м, да, – кивнул доктор, отпив вина. – На сейраз. – Он нарисовал большой прямоугольник в разделе ЖЕНЩИНА В ПОЕЗДЕ и затем подписал его ПРОШЛЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ. Подзаголовком он обозначил цифры от 1 до 6. Напротив цифры 1 вывел ПИТЕР ЙОХАНСЕН, 1895: ПОХИЩЕН, ВОЗМОЖНО, СТАЛ ДЖОНАТАНОМ ХАТЧЕМ; УМЕР В БОЛЬНИЦЕ СВ. ЛУКИ, ИЮЛЬ, УДУШЬЕ. – И действительно, – продолжил доктор, отступив на шаг, – почему бы ей в самом деле на сей раз неподготовиться? Практики ей определенно хватает. Если мы верно интерпретируем представленные нам элементы, то, полагаю, можем заключить, что всех детей, которых Стиви видел на фотографиях, – по меньшей мере шестерых, согласно моему подсчету, – эта Хатч считала своими собственными. Или потому, что они на самом деле таковыми были, или же в силу того, что она их похищала. И мы в той же степени можем быть уверены в том, что все они становились ее жертвами.

– Она хранит у себя домапортреты детей, которых убила? – прошептал мистер Мур.

– А что вас так поражает, Мур? В конце концов, мы уже постулировали, что она не считает себя виновной в их смертях – этого не позволяет ее рассудок. По ее мнению, они умирают вопрекией, а не из-занее – необузданные, дефективные дети, сопротивляющиеся ее неустанным материнским стараниям воспитать их.

– Мы допустили все это, доктор, – вмешалась мисс Говард, и голос ее звучал несколько подавленно; а ведь она всегда оказывалась последней, кто готов был сдаться. – Но что нам от того за прок? Я имею в виду, с практической точки зрения. Как нам воспользоваться этим для спасения девочки, отца которой ее спасение не интересует, – и который сам фактически посылает жуткого слугу своей семьи предостеречьнас от ее спасения?

Доктор резко развернулся к ней:

– И как же нам тогда поступить, Сара? Бросить дело? Когда мы понимаем, что девочка умрет – и очень скоро? И когда мы не представляем, каковы могут оказаться политические последствия этой смерти?

– Нет. – Мисс Говард говорила быстро, сопротивляясь почти как сам доктор. – Но я больше не вижу никаких подходов к этому делу.

Подойдя и нагнувшись над ней, доктор обхватил ее лицо руками:

– Это потому что вы думаете, как вы,Сара, – последовательно, в прямолинейной манере. Думайте, как она.Будьте непоследовательны. Уклончивы. Даже нечестны. – Он подхватил ее тарелку и вручил ей. – Но прежде всего поешьте.

– Доктор… – Маркус, умудрившийся уже покончить с ужином, встал, указывая на доску горлышком пивной бутылки. – Кажется, я понял. Мы – Стиви и я – когда были там, в их доме, кое-что видели. И мы начали пониматьэто кое-что. Касательно нее, я хочу сказать. Может, она и спланировала как следует сие преступление, но – это не меняет того факта, что она несамая достойная представительница женского пола, во многих прочих смыслах.

– А я так скажу, – вмешался я, – вы б видали ее кухню – я б там есть не стал ни за какие коврижки. Да и двор – что твое кладбище.

– Продолжайте, – произнес доктор, приободрившись.

– Ну, – Маркус сделал большой глоток из бутылки, – кажется непостижимым, что такая женщина могла провернуть шесть разных преступлений так же умело, как это. К тому же всем нам не стоит забывать, что часть сходящего сейчас за ее «мастерство» было лишь простой удачей. Не знай она, кто такая Ана Линарес, ей бы в жизни не сообразить, что отец девочки откажется от ее поисков и обращения в полицию. Так что на самом деле она совершалаошибки – мы просто ничего не можем здесь предпринять. Но это не удерживает нас от преследования ее в другом месте – в прошлом, я подразумеваю.

– О, просто превосходно, – простонал мистер Мур. – Дело разлетелось вдребезги, а Маркус возомнил себя Г. Дж. Уэллсом. [32]32
  Герберт Джордж Уэллс (1866–1946) – английский писатель, классик научно-фантастической литературы. Его роман «Машина времени» опубликован в 1895 г.


[Закрыть]Что ж, когда построите свою маленькую машинку времени, Маркус, – мы все как один набьемся туда и…

– Нет. Постой, Джон. – Зеленые глаза мисс Говард вновь обрели обычный блеск, она выпрямилась. – Он прав. Где-то в прошлом она ошиблась – просто никто этого тогда не выяснял. Если мы сейчас отвлечемся от дела Линаресов и покопаемся в прочих смертях – сможем нащупать ее слабое место и зайти с тыла.

– Да и потом, Мур, – согласился доктор, – взгляните на свежеобретенные зацепки. Теперь мы знаем, откуда эта женщина. Это крайне важно и подлежит анализу – поскольку все подобные убийцы проявляют то или иное аномальное поведение еще с младых ногтей. А мы почти не сомневаемся в преступлении, совершенном ею до похищения девочки Линаресов. На тот момент всё списали на естественное происшествие, но если мы опросим связанных с ним врачей и рассмотрим все в свете нашего теперешнего знания, у нас будет весьма неплохой шанс изменить сложившееся мнение.