Ведьма Запада мертва (сборник)

Текст добавлен: 6 июля 2026, 17:32

Текст книги "Ведьма Запада мертва (сборник)"

Автор книги: Кахо Насики

Жанр:

Современная проза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

Назад к карточке книги

«Это меня не сломит».

В моей жизни потом и правда случались вещи, которые в тот момент казались смертельными. Но всякий раз я верно соблюдала бабушкино наставление и снова и снова, как заклинание, повторяла: «Это меня не сломит». Даже когда бывали дни, в которые я не могла подняться с постели, эти слова, как теплый зимний свет после полудня, терпеливо впитывались в промерзшую до дна землю.

Это меня не сломит. Никогда.

И тебя это не сломит. Никогда.

– Бабушка, ты прямо как фея из «Спящей красавицы».

Наверное, мне было немного не по себе оттого, что меня все время только поучают, и потому захотелось сопротивляться. А еще, должно быть, мне просто захотелось блеснуть метафорой, которая вдруг сама собой пришла мне в голову.

– Фея из «Спящей красавицы»?

– Ну да. Когда принцесса родилась, злая фея наложила на нее проклятие: когда ей исполнится пятнадцать, она уколет палец веретеном и умрет. Все пришли в отчаяние, а потом появилась добрая фея и тоже произнесла заклинание. Она сказала: «У меня нет силы снять это проклятие совсем, но я могу немного его изменить. Когда ей исполнится пятнадцать, она уколет палец веретеном и заснет, будто мертвая. Но потом придет принц и разбудит ее».

– А-а, вот оно что.

Надо признать, метафора у меня получилась на редкость точная.

Бабушка предсказала мою судьбу, но вместе с этим дала мне и заклинание, которое должно помочь с ней справляться. Чтобы потом, когда ее уже не будет рядом и она не сможет подбодрить меня сама, я все-таки сумела как-нибудь выстоять своими силами. В конце концов я так и не смогла противостоять той абсолютной любви, которой меня окружала бабушка. Как бы я ни бунтовала, все всегда заканчивалось полной капитуляцией. Да и вообще, этому изначально не стоило сопротивляться. Да… не стоило сопротивляться.

– А я вот думала рассказать тебе о достоинствах того петуха… – С этими словами бабушка полила кекс заварным кремом, чуть склонила голову набок, словно в замешательстве, и виновато добавила: – Только вот ничего на ум не приходит.

Это было так мило, что я невольно рассмеялась. И почему-то сразу почувствовала себя счастливой.

– Бабушка, я тебя так люблю.

Бабушка, как всегда, с той самой лукавой улыбкой ответила:

– I know.

Где-то снова прокричал петух, а затем, словно ему в ответ, вдалеке неторопливо протянула свое «ка-а-ар» ворона. Мне кажется, сейчас я, пожалуй, уже смогла бы поговорить с бабушкой о достоинствах того петуха. Все это осталось в далеком прошлом, но время от времени эта сцена вдруг так ярко всплывает в голове, что невольно я закрываю глаза. Мягкий свет зимнего дня заливает кухню через окно, окрашивая стены, стол, посуду, кекс и половину бабушкиного улыбчивого лица в густой оранжевый цвет. Полуденный свет свежей, чистой зимы.

Веточки в очаге

Солнце с каждым утром вставало все позже и позже.

Я проснулась, приподнялась, кое-как сложила одеяло, встала и включила свет в комнате. Пошла на кухню, налила воды в чайник и поставила его на огонь. На всю эту цепочку привычных действий у меня теперь уходило больше времени, чем раньше. Когда-то все это давалось мне куда легче.

Я открыла кухонную дверь, впуская в дом свежий воздух. Воздух был прохладный, влажный, в нем уже чувствовалось предвестие осеннего леса и намек на то, что погода вот-вот испортится. Снаружи еще держалась предрассветная темнота. Осторожно следя за нетвердыми шагами, я вернулась в спальню, и к тому времени, как убрала постель, вода уже закипела.

Я налила кипяток в пустой чайник, чтобы его прогреть, потом вылила эту воду в раковину и поставила чайник на стол. Дважды зачерпнула ложечкой чай из банки, всыпала листья в чайник, от которого уже поднимался пар, залила их кипятком и, закрыв крышкой, оставила настаиваться.

Включила радио. Диктор читал утренние новости. Я сняла с полки чашку и ту кружку, которую оставила девочка. В день отъезда из этого дома она долго смотрела на эту кружку, а потом сама поставила ее обратно на полку. Я это видела. Она могла бы забрать кружку с собой, но оставила ее здесь, словно собираясь еще вернуться. Хотя сама она, наверное, не придавала этому такого смысла. И с тех пор всякий раз, когда я смотрю на эту кружку, меня переполняет теплое чувство. Эта кружка согревала меня, пока девочка жила здесь, и даже теперь, когда она уехала, все так же продолжает согревать. Я налила чай в две чашки. Пусть и сегодняшний день пройдет у нее в тепле, в душевном и телесном покое.

Из кружки тихо поднимался пар.

Я тоже сажусь и пью чай. По радио негромко продолжают передавать местные новости. За окном ветер бьется в стекло оконной рамы. Голос диктора сменяет голос синоптика. Давление и правда сильно упало. Слова «осенний дождевой фронт» – выражение, кажется, свойственное только японскому языку и одно из моих любимых, – сообщают о том, что он смещается к югу, а погода будет меняться стремительно, «как кошачий глаз». Для прогноза погоды это было довольно необычное выражение. Интересно, имеется ли в виду, что радужка кошачьего глаза то расширяется, то сужается в зависимости от света? Я никогда внимательно за глазами кошек не наблюдала, но, может быть, в прошлом кто-то из японцев, любивших всякие шалости, как-то решил проверить это сам. Поднес к кошке что-нибудь яркое и следил, как меняется ширина ее зрачков. Я рассеянно думала об этом, глядя в окно.

Дождя пока не предвиделось, но посев шпината, который я собиралась закончить до полудня, лучше немного отложить. Нужно занести в дом самые большие тыквы, что валяются на грядке, и наконец-то покончить с ними. Надо будет состряпать тушеную тыкву с фасолью. Постирать только самое мелкое и развесить в «солнечной» комнате. Думая обо всем этом, я кладу хлеб в тостер. Ставлю на стол две банки: с маслом и с джемом. Потом кладу тарелку и нож. Добавляю в чашку молока и снова наливаю чай.

Ветер утих, как раз когда мой простой завтрак был закончен, и я, взяв корзинку, вышла наружу забрать яйца из курятника. Когда здесь жила девочка, это была ее утренняя работа перед завтраком. В этом доме едят не так уж много белковой пищи, и мне казалось, что хотя бы яйцо на завтрак растущему ребенку необходимо. У нее были напряженные отношения с петухом, что жил здесь тогда, но она все же научилась как-то с ним ладить. Сейчас в новом курятнике поселились новые куры, и началась новая пора. Нынешние курицы почему-то попались бойкие: иной раз они сами гоняют петуха и клюют его в гребень, и это меня ужасно забавляет. Будь здесь Май, она бы, наверное, хохотала в голос.

Яиц было два. Одной мне их часто слишком много, и, когда они накапливаются, я пеку кексы и разношу соседям. Я знаю, что Гэндзи-сан с детства любит эти кексы. Отнеся яйца на кухню, я беру метлу и подметаю палисадник. Листьев пока еще не так много, и вокруг раздается размеренный шорох моей метлы. Перекликаются хиёдори[12]12
Хиёдори – короткопалый бюльбюль, птица семейства бюльбюлевых, широко распространенная в Японии и известная своим громким, резким криком.

[Закрыть]. В кустах хототогиса[13]13
Хототогис – трициртис коротковолосистый, многолетнее лесное растение с пятнистыми, похожими на орхидею цветками, цветущее в конце лета и осенью.

[Закрыть], занявших край сада, уже начинают появляться бутоны. Осень и вправду вступает в свои права в этом саду. Я останавливаюсь, перестаю мести и прислушиваюсь. Слышно, как дятел стучит по дереву, – весной он барабанит светло и горделиво, а сейчас сдержанно и негромко: «тук-тук». Мне нравится этот звук. В нем есть что-то от ремесленника, который, не видя солнца, трудится где-то в уголке мира, пристально рассматривая сделанную им работу.

Я поднималась на холм. Когда я вышла из дома, еще светило солнце, но небо быстро затянуло тучами. Почему мне вдруг захотелось прийти сюда именно сейчас? Пройдя немного, я поняла: на земле лежал птенец синицы. Наверное, учился вылетать из гнезда и упал. Когда я подошла ближе, он, хлопая крыльями, попытался убежать, но лапка за что-то зацепилась. Наверху тревожно перекликались родители. Я тихонько присела, осторожно высвободила его лапку из развилки тонкой веточки и, чтобы его не застал дождь, пересадила на нижнюю ветку под густой кроной, где большие ветви перекрывали друг друга и листва была особенно густой. Птенец, то ли пытаясь меня напугать, то ли просто не зная, что делать, широко расправил крылья, будто собирался взлететь, но у него ничего не вышло, и он в растерянности замер.

Закапал дождь. Отказавшись от мысли идти на холм, я быстрым шагом вернулась домой. Хорошо, что успела. Останься птенец там, где был, под дождем он бы весь вымок и совсем ослабел. Или его могла бы утащить змея. Конечно, змее тоже надо жить, так что, может, это и было лишним вмешательством, но, наверное, то, что именно я его заметила, тоже было частью его удачи. Птенцы обычно вылетают из гнезда в начале лета. Иногда кто-то появляется на свет в конце лета и покидает гнездо уже осенью, но таким птенцам, едва успевшим понять, что к чему, почти сразу приходится встречать суровую зиму. Остается их только пожалеть: ну и ношу же им досталось нести с самого рождения. Именно на долю таких существ, словно нарочно, одно за другим выпадают смертельно опасные испытания вроде того, что случилось сейчас. Но все же иногда им улыбается фортуна. Вот бы он и дальше продолжал по крупицам собирать удачу и у него хватило сил пережить эту суровую осень и зиму.

Когда я вернулась домой, дождь хлынул с новой силой, и казалось, будто кто-то с размаху бил кулаками по крыше. Я почти не промокла, но все же немного замерзла и взяла полотенце, чтобы смахнуть капли дождя. Это был не летний дождь, а такой, от которого холод пробирает до самого нутра. Как хорошо, что я успела заметить птенца до дождя.

Я подбросила веточек во внутренний очаг и развела огонь. Это была первая растопка за эту осень. Этот внутренний очаг он, будто забавы ради, соорудил мне вместе с местным кузнецом за несколько лет до смерти. Весной и летом очаг почти не используется, зато осенью и зимой на нем можно и готовить, и обогревать комнату, так что вещь очень полезная. И главное, для него хватает тех веточек и кедровой хвои, которые я сама могу собрать, гуляя по лесу. Колоть дрова сил у меня уже нет. Наверное, он это тоже тогда предусмотрел.

Шум дождя наложился на музыку Шопена, льющуюся из динамика радио.

Впервые за долгое время я сварила кофе, достала из жестяной коробки печенье и, глядя на яростный ливень, отпила глоток. Совсем как вечерний летний дождь в разгар жары. В последнее время даже погода перестала быть чем-то знакомым.

Раз уж работать я сегодня не могла, я достала подсвечники и расставила их на столе. Это была часть серебряной коллекции, оставшейся мне от тети, у которой не было детей. В коллекции было все: от ножей, вилок и прочих столовых приборов до всякой мелкой утвари для сервировки и разных подсвечников. Серебро сильно потускнело, так что стоило провести по нему пальцем, как кожа тут же чернела. Вообще, в такой сырой день браться за эту работу не следовало, но в солнечную погоду меня всегда ждала работа в огороде. Пускай день и не самый подходящий, но все равно лучше заняться этим сегодня, чем не заняться вовсе.

Я поставила рядом баночку крема для чистки серебра и положила связку лоскутков. Сегодня только подсвечники. Взяться за все сразу – целое дело, поэтому я понемногу начищала серебро, как другие понемногу вяжут по вечерам. Крема тоже почти не осталось. Заглянув в баночку, я вдруг вспомнила события одного давнего дня: тогда дочь была примерно ровесницей моей внучки Май. Нет, кажется, чуть старше… Да, старше. К тому времени она уже ушла из дома. В тот день дочь неожиданно вернулась – совсем измученная, до крайности истощенная, как птенец синицы, который изо всех сил пытается высвободить лапку из ловушки, но выбивается из сил. Это случилось внезапно, но у меня как раз стояла готовая на несколько дней похлебка из репы. Я еще подумала тогда, что сварила слишком много, а она очень кстати пригодилась. Пока дочь была в ванной, я выставила на стол все серебро, какое только было в доме. И как будто нарочно, оно успело потемнеть и требовало ухода.

Когда она вышла из ванной, я сказала:

– Поможешь мне?

Она посмотрела чуть удивленно, но молча села за стол и так же молча принялась за работу.

Если серебро оставить надолго, на него ложится тень, поэтому ему тоже нужно время от времени уделять внимание.

– Как хорошо, что ты здесь. Папа в таких вещах не силен.

Кажется, это было все, что я тогда сказала. Больше мы почти не разговаривали.

Была осенняя ночь, за окном стрекотали насекомые. Мы молча полировали серебро – вилку за вилкой. И с каждым отполированным прибором я чувствовала, как ее сердце понемногу успокаивается. Мы просидели до самой полуночи и начистили все до последнего предмета. До такого блеска, что на серебре не осталось ни единого мутного пятна и можно было увидеть свое отражение. Какой же прекрасной была эта сияющая гладь.

Работа редко дарит такое чувство завершенности, сказала тогда она, улыбнувшись с довольным видом.

Душевные раны не заживают так просто, но в такой старой, неспешной, кропотливой работе есть что-то, что поддерживает человека, будто старый друг. Пусть шрам и останется, но хотя бы воспаление вокруг него утихает.

Точно. Нужно еще записать рецепт средства для чистки серебра. Я достала тетрадь, озаглавленную как «Заметки о быте», куда записывала разные рецепты, и вывела карандашом:

Как приготовить средство для чистки серебра.

Твердое хозяйственное мыло мелко настрогать. Залить примерно пятьюстами миллилитрами кипятка и хорошо размешать. В зависимости от размера куска мыла понемногу добавлять кипяток, следя за тем, чтобы, остыв, смесь становилась желеобразной. Затем всыпать гофун – он продается в художественных магазинах (в Англии его называют whiting) – и понемногу хорошенько взбивать венчиком. Когда масса станет похожа на взбитые сливки, переложить ее в пустую банку из-под джема. И сразу наклеить ярлычок: «не есть». Одной такой порции хватит на много лет. Наносить средство на влажную фланелевую тряпочку и чистить серебро. Когда закончите, сполоснуть в горячей воде и обязательно, пока серебро еще мокрое, вытереть насухо.

Я перечитала записанное, думая, понятно ли получилось. И тут вдруг налетел такой ветер, что весь дом загудел, словно при тайфуне. А потом, так же внезапно, как пришел, дождь сразу закончился. Все это было почти как наваждение. В такие минуты обычно появляется радуга, а потому надо еще раз подняться на холм и помолиться радуге.

Я поспешно вышла из дома. По дороге взглянула туда, где оставила птенца синицы, но его там уже не было. Хотелось бы думать, что он перебрался куда-нибудь в более безопасное место. Пока я добралась до вершины холма, ноги уже промокли, и от земли поднимался запах уходящего лета. Солнце показалось в просвете между облаками, и мир вспыхнул ярким светом. И хотя все вокруг было залито сиянием, сам лес уже не имел летнего лица. Свет был уже по-осеннему мягкий. Как я и думала, в небе появились две маленькие радуги.

Под этим небом сейчас живут моя дочь и ее дочь. Каждая – в своей среде. Выбрать новый путь и идти по нему далеко не так просто, если силы тела и силы духа не держат равновесие. Даже когда понимаешь, что внутри этого баланса нет, иногда все равно ничего больше не остается, кроме как продолжать идти вперед. Время безжалостно.

И все же я буду молиться.

Пусть они сумеют пройти через это испытание.

Один из концов радуги, казалось, поднимался из того места, где часто растет гинрёсо.

В глубине сердца этой девочки живет что-то твердое и тихое, нежное и прекрасное. То же самое было и у ее деда. Оно никому не принадлежит, оно одиноко и гордо. Оно, подобно гинрёсо, рождается из земли, которая разъедает и растворяет в себе все живое. Будто символ трудности этой жизни.

Только бы оно не оказалось раздавлено.

Пусть на ее пути, куда бы она ни шла, чудеса возникают, как радуга, и открывают перед ней дорогу.

До заката оставалось еще одно дело. Я выкопала в саду несколько кустиков хототогиса с бутонами и перенесла их в маленькое «святилище». Это растение приживается неохотно, но, если поймать момент между такими резкими переменами погоды и действовать быстро как молния, оно словно решается, а потом приживается так, будто всегда здесь росло. Я вырыла ямки и посадила кустики почти с молитвой на губах. И вдруг подумала: «Не так ли и он когда-то оставил мне ту лесную землянику, словно пряча ее среди травы?» Я остановилась, села на пенек и закрыла лицо руками. Теплое чувство, как волна, разлилось по всему телу, и на моих губах появилась улыбка. Потом я огляделась и осталась довольна своей работой. Между деревьями уже начал просачиваться мягкий вечерний свет цвета сепии. День снова клонился к концу. Последнее дело на сегодня было закончено. Теперь здесь в любое время года будет что-то, от чего будет радоваться сердце.

Ранней весной, словно приподнимая промерзшую землю, здесь будут пробиваться подснежники. Когда весна войдет в свои права, у бамбуковой рощи, вдоль самой границы участка, зацветет ирис. Надо будет сказать об этом Гэндзи-сан, когда я его увижу: пусть, выкапывая бамбуковые побеги, не повредит цветы – я ведь их там специально посадила. Каким бы он ни казался на вид, к цветам Гэндзи-сан относится бережно, так что с этим, пожалуй, все будет в порядке. В начале лета, словно жилище фей, посмеиваясь, появятся колокольчики. В разгар лета прохладно-белые плети сэннинсо[14]14
  Сэннинсо – ломонос трехцветковый, вьющаяся дикорастущая лиана с мелкими белыми цветками и пушистыми плодами, часто встречающаяся на опушках и у дорог.

[Закрыть] переплетутся между деревьями и будто кружевом украсят пространство за пнями. Потом у корней мискантуса начнет подниматься нанбангисэру[15]15
  Нанбангисэру – эгинетия индийская, паразитическое травянистое растение без хлорофилла, живущее за счет других растений и выделяющееся крупными трубчатыми цветками.

[Закрыть], возвещая о приближении конца лета. А там уже в раннем осеннем ветре аденофора станет покачивать множеством крошечных колокольчиков. С осени до зимы будут пышно цвести хризантемы, а когда подует северный ветер, на темной стене леса, окружающей это святилище, тут и там повиснут алые плоды карасуури[16]16
  Карасуури – трихозант, вьющаяся травянистая лиана с резными листьями, белыми кружевными цветками и яркими плодами, созревающими к осени.

[Закрыть], как огненный занавес из маленьких фонарей. А у самой земли под деревьями ягоды ардизии нальются красным и будут согревать своим видом в холодные зимние дни.

А потом, спустя много-много лет, когда девочка вырастет и однажды снова придет сюда, сквозь просветы между деревьями и колышущуюся листву до нее доберется мягкий ветер и шепнет ей на ухо именно те слова, которые в тот момент ее сердце больше всего захочет услышать.

И она непременно их услышит.

Послесловие

В первом издании «Ведьма Запада мертва» указано, что книга вышла 19 апреля 1994 года; сама же рукопись была создана по меньшей мере за два года до этого, поэтому можно сказать, что с момента написания книги прошло уже более четверти века. Я чувствую тихую, щемящую радость оттого, что снова могу представить вам мой скромный роман в подобающем ему незамысловатом оформлении. Я глубоко тронута, что в этот раз мне удалось добавить монолог бабушки Май, который двадцать пять лет назад я так и не смогла облечь в слова, хотя его направление и смысл мне уже были понятны.

Было ли еще время, когда жить просто, скромно и искренне было настолько трудно? Общество все сильнее стремится сбиваться в стаи, все настойчивее ищет громогласного лидера, а серьезность и честность самостоятельного мышления все чаще становятся предметом насмешки, а порой даже воспринимаются как угроза. Заметнее становится стремление вытеснить, отторгнуть все чужеродное, все непохожее.

Двадцать пять лет назад я робко смотрела на эту книгу и думала: кому она может оказаться нужна, кроме меня самой и женщин со схожим душевным складом? Теперь же, когда я приблизилась к возрасту бабушки Май, мне хочется отправить ее в путь.

Счастливого пути.

Не обращая внимания на пол и возраст, иди туда, где ты нужнее всего, будь рядом с людьми и, насколько тебе хватит сил, стань им поддержкой.

Пусть и не очень громким голосом, но мы можем говорить друг с другом, можем делиться мыслями.

Пусть и эта книга шепчет вам об этом.