Текст книги "Ведьма Запада мертва (сборник)"

Автор книги: Кахо Насики

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

– Давай я расскажу тебе, что, как я верю, бывает после смерти.

Я только кивнула в ответ.

– Я думаю, что у человека есть душа. Человек состоит из тела и души. Откуда именно приходит душа, я и сама точно не знаю. На этот счет есть разные теории. Но тело – это то, что дается нам от рождения до смерти. А душе предстоит гораздо более долгий путь. Душа существует задолго до того, как вселяется в новое тело – младенца, и после того, как покидает состарившееся, изношенное тело, она все равно продолжает свой путь. Мне кажется, смерть – это тот момент, когда душа, все это время жившая в теле, наконец отделяется от него и обретает свободу. И наверное, ей от этого становится легко и хорошо…

– Значит, душа – это и есть я?

– Нет, Май. Ты – это и душа, и тело вместе. Только вместе они и составляют тебя.

Я немного подумала, но все равно не очень поняла.

– Но тогда что будет с моим сознанием? С тем, что я вот так думаю, радуюсь, грущу? Больше всего я боюсь, что именно это исчезнет.

– Май, помнишь, я ведь говорила, что настоящая ведьма не реагирует на внешние раздражители? Но если быть точной, это все-таки не совсем так. Вообще не реагировать невозможно. Правильнее было бы сказать: чем сильнее ведьма, тем меньше она зависит от того, что приходит извне. Потому что пока человек живет в теле, он все равно чувствует боль, если поранится. Если подхватит простуду и у него поднимется жар, сознание его мутится. А есть и такие, кто становится раздражительным, проголодавшись…

– Со мной иногда так бывает.

– Вот видишь? А еще говорят, что, когда в организме не хватает кальция, человек может становиться вспыльчивым. Получается, тело все-таки влияет на сознание, – правда?

– Поэтому ты и говоришь, что я – это душа и тело вместе?

– Именно. А если смерть означает, что телесная часть исчезает, тогда трудно сказать, что после смерти Май останется в точности такой же, как сейчас.

– Значит, ведьмы как будто при жизни учатся умирать?

– Да. Можно сказать и так: они учатся умирать, чтобы по-настоящему жить.

Я надолго задумалась.

– Тогда выходит, что иметь тело – не так уж хорошо. Даже кажется, будто тело нужно только для того, чтобы мучиться.

Я думала о тех курицах – разорванных, беспомощно лежавших кусками мяса.

– Да, бедные курочки, – тихо сказала бабушка.

Я удивилась: как она поняла, о чем я думаю? Но если начать во всем этом копаться, конца не будет, и я только спросила, почти с упреком:

– Если может случиться такое, зачем вообще нужно тело?

– У тех куриц была своя судьба. Душа может переживать мир только через тело. И только через пережитое она может расти. Поэтому рождение в этом мире – это для души огромный подарок. Это ее большой шанс. Ей дается возможность расти.

– Да зачем вообще расти? – вдруг сердито сказала я, сама не очень понимая, почему так злюсь. – Можно и не расти.

Бабушка вздохнула немного устало и беспомощно.

– И правда. Было бы проще. Но ничего не поделаешь, в этом и состоит природа души. Как весной из семени появляется и тянется к свету росток, так и душа стремится расти.

Я все еще не хотела с этим соглашаться, но почувствовала, будто камень, который много лет лежал у меня на сердце, наконец убрали. И от этого на душе становилось светлее, словно открылась тайная дверь.

– И потом, с телом связано много хорошего, – продолжала бабушка. – Разве тебе не бывает хорошо, когда ты лежишь на простынях, пахнущих лавандой и солнечным светом? Разве не приятно зимой греться на солнце, а летом сидеть в тени и чувствовать прохладный ветерок? А помнишь, как ты в первый раз смогла сделать кувырок на перекладине? Разве ты тогда не радовалась тому, что твое тело тебя слушается?

Это была правда. Вместо ответа я только чуть надулась и кивнула.

Бабушка засмеялась, как будто говоря: «Ну все, хватит спорить».

– Ну а теперь давай спать.

На следующее утро, проснувшись, пару секунд я не понимала, где нахожусь, но, быстро вспомнив, посмотрела на соседний футон – бабушки рядом уже не было. После нашего ночного разговора я еще долго не могла уснуть, все думала о разном, так что в итоге заснула совсем поздно. Я взглянула на часы: была уже половина восьмого. Вскочив, я поспешила на кухню.

– Доброе утро, бабушка, – сказала я и потянулась было за миской, с которой обычно ходила за яйцами.

– Ах, Май… – как будто останавливая меня, сказала бабушка и покачала головой.

– А, точно…

Только тут я наконец вспомнила. Сегодняшний день был продолжением случившегося вчера.

Бабушка варила окаю[4]4
  Окаю – японская рисовая каша, приготовленная с большим количеством воды. Имеет мягкую, почти жидкую консистенцию и обычно подается теплой. Часто используется как легкая пища при болезни или в период восстановления.


[Закрыть]. Я протерла стол и положила на него палочки и ложки. Бабушка разлила кашу по мискам, поставила их на поднос и принесла к столу.

– Когда после свадьбы я впервые сварила окаю, то положила туда сахар. Думала, так будет вкуснее.

Я удивилась:

– Почему?

– Есть ведь сладкие блюда такого рода. Вот твой дедушка тогда простудился и сказал, что хочет окаю, и объяснил мне: это рис, разваренный до мягкости. Ну я и подумала, что с таким блюдом я точно справлюсь…

Бабушка продолжала, тихо посмеиваясь:

– Добавила туда изюм, молоко, сахар и, как он мне велел, сверху положила умэбоси[5]5
  Умэбоси – традиционные японские маринованные плоды сливы умэ. Обладают очень кислым и соленым вкусом, часто подаются с рисом или используются как приправа. Считаются полезными для пищеварения и восстановления сил.


[Закрыть]. Мне, правда, показалось, что сочетание получается странное…

– И дедушка это съел?

– Съел. Наверное, решил, что отказываться будет нехорошо. Да и из-за температуры вкуса он тогда почти не чувствовал, так что как-то справился.

– А дедушка был добрым, – засмеялась я. – Просто сейчас ты уже совсем как японка, и даже не верится, что когда-то было такое. Ты и японский знаешь лучше меня…

– Все приходит с годами и практикой. И в твоей ведьминской учебе тоже со временем появятся результаты.

Бабушка весело улыбнулась. И мне самой стало легче, чем вчера. И каша тоже была очень вкусной.

– Бабушка, а мне сегодня ночью приснился странный сон, – вдруг вспомнила я, продолжая есть кашу.

– Какой сон?

– Мне приснилось, будто я стала крабом. Пока я была еще маленьким крабиком, тело у меня было мягкое и в нем было уютно. Но чем больше я росла, тем тверже оно становилось. Оно все твердело и твердело, и, когда я подумала, что больше уже не выдержу, началась линька. Это, наверное, из-за того, что я раньше видела, как линяет речной краб, которого мы держали дома.

– И что ты почувствовала? – с интересом спросила бабушка.

– Как будто после долгого перерыва наконец приняла ванну. Так легко, так приятно. И я подумала, что, может быть, когда человек умирает и душа покидает тело, это примерно так и ощущается.

Бабушка закрыла глаза и серьезно сказала:

– Какой хороший сон.

– Да, мне правда стало намного легче.

Я кивнула и немного погодя добавила:

– Хотя, конечно, как оно есть на самом деле, я не знаю.

– Ну, когда я умру, я дам тебе знать, – легко сказала бабушка.

– Правда?

Я на мгновение даже обрадовалась, но тут же смутилась:

– Нет, то есть… ты не спеши, я просто…

На этот раз бабушка вдруг громко рассмеялась.

– Я понимаю. И потом, я выберу такой способ, чтобы тебя не напугать. Просто покажу тебе доказательство, что душа и правда покинула тело.

– Пожалуйста, – серьезно сказала я, склонив голову. – Но вообще, если это будешь ты, бабушка, то я, наверное, и привидения не испугаюсь. Ну, только если ты не придешь ночью, когда я буду в темноте идти в туалет.

– Я подумаю. – И бабушка снова улыбнулась ведьминской улыбкой.

В этот момент в гостиной зазвонил телефон.

– В это время, наверное, мама звонит перед работой, – предположила бабушка и встала, а я последовала за ней.

Она быстро вошла в гостиную, сняла трубку и сказала:

– Алло… Да, мы с Май как раз и говорили, что это, скорее всего, ты.

Бабушка посмотрела на меня и подмигнула, как будто говоря: «Ну вот видишь».

– …Да, все хорошо. Мне весело благодаря Май. Вчера мы даже спали вместе… Хо-хо, а вот когда ты была маленькая… Ах вот как, вот оно что… Подожди минутку.

С этими словами она протянула мне трубку.

– Алло, мама? Да, у меня все хорошо, я справляюсь… Что? Папа приедет? Почему?.. Понятно… Да нет, я не против… Хорошо. Ладно, тогда будь осторожна.

Я положила трубку.

– Мама сказала, что папа приедет.

Бабушка широко раскрыла глаза и прошептала:

– Наверное, он услышал, как мы вчера про него сплетничали.

Мы пошли обратно на кухню, продолжая обсуждать приезд папы.

– Интересно, он правда приедет специально ради меня?

– Твоя мама сказала, что папе дадут выходные вместо тех праздников, в которые ему пришлось работать.

– Но она ведь говорила, что это будет только через неделю.

– Тогда, может быть, приготовим что-нибудь вкусное. Хотя без яиц, скорее всего, будет уже не то?

– Да нет, не страшно, наверное.

В этот момент снаружи послышались шаги. Я выглянула в окно и увидела, как мимо идет Гэндзи-сан с мешком цемента на плече. Я сразу отпрянула. Бабушка тоже его заметила.

– Ах, это Гэндзи-сан. Как он рано, – сказала она и вышла ему навстречу.

Я не спеша убирала со стола, а потом, как всегда, полила маленький сорняк, похожий на незабудку, который рос в углу между дверями. Стеклянная стена этой комнатки по-прежнему была забрызгана грязью и казалась матовой как раз в том месте, где росла трава. Я решила называть этот сорняк «маленькой незабудкой». Он и правда напоминал настоящую незабудку, только был меньше, так что это имя ему отлично подходило.

Со стороны курятника послышалось, что кто-то идет, и я поспешно юркнула в дом. Это был Гэндзи-сан. Наверное, забыл что-нибудь. Он шел, покачивая плечами, словно передвигался не человек, а какой-то небольшой холм.

Как после слизня остается белесый след, который сразу бросается в глаза, так и после этого человека словно оседала липкая, несвежая мутность, от которой даже трава и деревья уже не могли прийти в себя. Приходилось лишь ждать, когда все это выветрится в холодном ночном воздухе, смоется утренней росой и просохнет под первыми лучами солнца. И от этой мысли во мне поднималось раздражение.

Потом я снова услышала, что Гэндзи-сан возвращается. Я перешла в гостиную, закрыла дверь, задернула шторы и устроилась там, как в осаде. При задернутых шторах дневная гостиная приобрела вид совсем другой комнаты. Я упрямо сидела и ждала, когда эта буря наконец пройдет. И когда бабушка ко мне вернется.

Пока я неподвижно сидела и ждала, я почувствовала, как в груди что-то засвистело. Чтобы выдохнуть, приходилось сильно напрягаться.

Ну вот, опять. Но почему днем? Может быть, из-за темноты тело решило, что уже ночь? Я, как и раньше, замерла и стала прислушиваться к себе.

– Вот ты где.

Дверь открылась, и вместе со светом вошла бабушка.

– Я хотела позвать тебя пить чай с Гэндзи-сан…

– Мне нехорошо. Можно я тут немного отдохну? – торопливо сказала я.

Я хотя бы не врала. Просто порядок был немного другой. Я спряталась здесь не потому, что мне стало плохо, а мне стало плохо, потому я здесь спряталась. Но об этом, пожалуй, можно было не говорить.

– Вот как. Тогда иди полежи наверху… Тебе лучше в темноте? Шторы совсем задернуты…

Бабушка подошла ко мне, с тревогой приложила руку ко лбу и сказала:

– Температуры, кажется, нет.

– У меня опять началось это хрипение.

Бабушка нахмурилась:

– Может быть, из-за пыли в шторах?

– Ничего страшного. Наверное, скоро пройдет, – слабым голосом произнесла я и пошла наверх, в комнату.

– Ах да, кстати, Гэндзи-сан принес яйца. Поедим потом? – крикнула мне снизу бабушка нарочито бодро.

Я остановилась на лестнице.

– Не хочу, – сухо бросила я и ушла к себе.

Лежать среди дня в залитой солнцем комнате, завернувшись в чистые сухие простыни, было удивительно приятно. И потом, здесь мне не нужно было видеть Гэндзи-сан. Если только я сама не подойду к окну и не посмотрю в сторону курятника, конечно. Свист где-то глубоко в груди понемногу утихал. А еще после вчерашней ночи меня и правда клонило в сон.

Когда я проснулась, в комнате уже начинало темнеть. На секунду я даже не поняла, утро сейчас или день.

Ах да. Я же уснула днем. И похоже, спала очень долго.

Я все вспомнила. И сразу почувствовала себя так, будто меня одну забыли во всем мире. Стало тревожно и одиноко.

«Ну вот, сейчас опять придет эта моя тоска по дому», – подумала я и заранее к этому приготовилась. Но сначала надо найти бабушку.

Бабушка была на кухне и что-то варила. Я почувствовала облегчение, увидев ее силуэт.

– Бабушка – позвала я.

Она обернулась.

– Ах, ты меня напугала, – сказала она, хотя на самом деле не выглядела особенно испуганной. – Ну что, тебе уже лучше, Май? Ты так крепко спала, что я не стала тебя будить…

Бабушка выключила огонь и подошла ко мне.

– Я так хорошо поспала, что теперь мне гораздо лучше. Уже все прошло. Просто вчера я долго не могла уснуть, все думала о разном и, наверное, не выспалась.

– Ну хорошо, если так… Хотя после дневного сна вечером обычно трудно заснуть. – Бабушка погладила меня по волосам.

– Я столько всего передумала. Может быть, теперь как раз и начну засыпать нормально.

– Хорошо, если так… – улыбнувшись, повторила бабушка.

Прошло еще два дня, и я уже почти вернулась к своему обычному ритму жизни. Даже если иногда и сбивалась, я научилась сразу возвращаться в колею, и бабушка с довольным видом говорила, что для ведьминской учебы это уже отличное достижение.

После того странного случая я решилась снова сходить в свое место. Оно было таким же, как раньше, – уютным, тихим, маленьким. Там я всегда чувствовала что-то вроде доброго настроя самого пространства, как будто оно тепло меня принимает и обнимает. И от этого мне становилось спокойно. Наверное, тот странный ужас, который я тогда там ощутила, был просто ошибкой. Мне очень хотелось так думать. Бабушка говорила, что, если слышишь не тот голос, который всей душой хочешь услышать, его нужно игнорировать. Но разве я вообще могу всем сердцем хотеть услышать какой-то голос? Мне казалось невозможным, чтобы я сама могла желать чего-то настолько жуткого… Хотя, может быть, без такой способности и настоящей ведьмой не стать?..

Курятник уже починили, но кур туда пока не подселили.

За завтраком бабушка сказала, что, если я захочу, Гэндзи-сан может достать у знакомых кур-бентамок. Но я ответила, что пока не желала видеть никаких кур. Хотя, если честно, больше всего мне не понравилось, что нужно будет что-то принимать от этого Гэндзи-сан.

– Но если тебе хочется, бабушка, тогда пусть будут, – сказала я.

Уж ради бабушки я была готова немного потерпеть.

– Да… все случилось совсем недавно. Давай еще немного побудем в трауре и подождем.

Что значат слова «быть в трауре» я раньше не знала, но смысл почему-то сразу поняла. Я подумала, что это как раз очень точно описывает мое состояние. Я уже встала из-за стола с посудой в руках, когда бабушка вдруг достала из ящика конверт.

– Ах да, кстати. С уборкой я сама справлюсь, а ты сходи, пожалуйста, к Гэндзи-сан и отнеси ему вот это.

На мгновение мне показалось, что сердце у меня замерзло. Я молча поставила посуду обратно на стол и взяла конверт.

– Сейчас? – спросила я упавшим голосом.

– Да, лучше сейчас. Пока он еще не ушел.

Похоже, бабушка совсем не замечала, что я чувствую. На этот раз отказаться было уже нельзя. Я приготовилась, но на душе было тяжело.

День выдался ветреный. Когда я проходила через палисадник, в воздух поднялась сухая пыль. Это тоже часть учебы. Ничто не должно выбить меня из равновесия. Я старалась расслабиться. Это просто одно из обычных дел – вроде поесть, подмести пол или постирать. Бабушка сказала мне пойти полить овощи – и я иду. Бабушка сказала отнести этот конверт – и я иду. Все то же самое.

Дом уже показался. Оставалось только отдать конверт и сразу уйти. По дороге одна за другой неслись на бешеной скорости две машины, и я на секунду остановилась у обочины. От столба слева все еще веяло чем-то сырым, липким и неприятным. Казалось, от этого ощущения было не отделаться, но я понимала: нужно научиться не поддаваться этим пытающимся взять надо мной верх гадким чувствам. Нужно уметь держать себя в руках. В этом ведь и состоит ведьминская учеба. Я снова и снова повторяла это самой себе.

Когда машины проехали и стало безопасно, я решительно перешла дорогу и вошла во двор к Гэндзи-сан.

– Доброе утро! – громко позвала я.

Из прохода между сараем и жилым домом сразу залаяли собаки. У входа в этот проход стояла железная решетка, а у самой границы несколько собак, налезая друг на друга, смотрели прямо на меня. Из прихожей было видно порванные сёдзи и выгоревшие, растрескавшиеся татами, а чуть дальше стояли двое мужчин и с подозрением меня разглядывали. Один из них был Гэндзи-сан. Второго я не знала, но он был очень на него похож.

– Вот… это вам…

Я протянула конверт, не переступая порога. Гэндзи-сан поднялся, взял его, заглянул внутрь и, кивнув, буркнул:

– Угу.

Похоже, так он подтвердил получение денег.

Из глубины дома подал голос второй мужчина:

– Это чья девчонка?

Гэндзи-сан, с конвертом в руке, вернулся в дом.

– Внучка той иностранки. От школы отлынивает, шляется тут без дела.

– Ну, значит, вы с ней друг друга стоите.

Оба громко расхохотались. Во мне разом вспыхнули унижение, злость и еще какая-то сила, пытавшаяся все это подавить. На секунду я перестала понимать, что вообще чувствую. Резко повернувшись, чтобы уйти, я вдруг заметила в углу двора клочок светло-бурой шерсти. Весь путь со двора я не могла оторвать от него глаз. Не посмотрев как следует по сторонам, я что есть сил бросилась через дорогу, и мне просто повезло, что в этот момент не проезжали машины. Пока я бежала обратно к бабушкиной кухне, я вдруг вспомнила, что уже видела нечто очень похожее. Точь-в-точь такая же шерсть висела в тот день на сетке курятника.

И тут меня пронзила холодная и темная догадка.

– Спасибо, что сходила, – сказала бабушка.

Она как раз развешивала выстиранные полотенца.

– Бабушка, у них во дворе была собачья шерсть. Очень похожая на ту, что была на сетке курятника, – выпалила я, запыхавшись.

Бабушка, продолжая хлопать полотенцем, переспросила:

– На сетке?

– Тогда, когда на курятник напали, на сетке была точно такая же шерсть. Светло-бурая…

– У хорьков шерсть тоже светло-бурая.

– Нет. Я уверена, это шерсть их собаки. Это их собака ночью выбралась и напала на наших кур.

Я дышала тяжело, плечи ходили ходуном.

– Но ты ведь не видела этого своими глазами.

– А мне и не надо видеть. Я и так знаю.

Бабушка вздохнула:

– Май, присядь-ка сюда.

Я села за стол, бабушка – напротив.

– Послушай. Это один из самых важных уроков в ведьминской учебе. Ведьма должна дорожить своей интуицией. Но она не должна становиться ее пленницей. Иначе интуиция превращается в яростную убежденность, в наваждение и начинает управлять человеком. Пусть твоя догадка останется догадкой. Оставь ее где-нибудь у себя внутри. Со временем станет ясно, правда это или нет. И если пережить такое много раз, постепенно ты поймешь, что значит настоящая интуиция.

– Но…

– Ты ведь думаешь, что то, что ты сказала, скорее всего, правда?

Я кивнула.

– Очень многие ведьмы, даже самого высокого уровня, именно так и губили себя: попадали в плен собственных фантазий и в конце концов шли ко дну вместе с ними.

На одно мгновение я испытала к бабушке что-то вроде враждебности. Это чувство блеснуло резко и холодно, как лезвие в темноте.

Бабушка, будто сразу все поняв, накрыла мою ладонь своими.

– Май, пожалуйста, постарайся меня услышать. Это очень важно. Я не говорю, что ты ошибаешься. Может быть, ты права. А может быть, нет. Но дело сейчас не в том, чтобы докопаться до истины о том, что уже случилось и чего все равно не исправить. Дело в том, что прямо сейчас твоим сердцем начинают управлять подозрение и ненависть.

– А мне кажется, что я освобожусь от этого только тогда, когда узнаю правду, – упрямо ответила я.

– На самом деле? А мне кажется, что тогда тебя просто захлестнут новые сомнения и новая ненависть.

Бабушка мягко погладила мои руки.

– Разве ты не чувствуешь, как такая энергия выматывает человека?

Я так сильно стиснула зубы, что заболела челюсть. Потом вдруг вся обмякла, будто из меня что-то вышло. Плечи опустились сами собой.

– Да, чувствую, – тихо сказала я.

Меня накрыла страшная усталость.

– My dear…[6]6
  Моя дорогая (англ.).


[Закрыть] – сказала бабушка и, протянув руку через стол, погладила меня по щеке.

Приехал папа. В последний раз я видела его на Новый год. Мне было и радостно, и немного неловко, но сильнее всего было другое чувство: тревога из-за того, что он обо мне подумает.

Когда папина машина въехала во двор, я как раз была в палисаднике. Увидев меня, папа с довольным видом вышел из машины.

– Ну что, выглядишь бодро.

Я поставила лейку, которая была у меня в руках, и подбежала к нему.

– Папа, ты что, с работы отпросился?

Папа выгнулся и сладко потянулся. Он был высокий и худой, но почему-то все равно казался немного плоским.

– Ага. Очень удачно получилось. Благодаря тебе смогу немного отдохнуть.

– А бабушка на кухне.

– Ну, пойдем поздороваемся.

Папа положил руку мне на плечо, и мы пошли. Его рука показалась мне тяжелой, и я незаметно ускорила шаг, чтобы выйти чуть вперед и немного отстраниться.

Бабушка на кухне месила тесто – кажется, для пирога.

– О, приехал. Наверное, устал с дороги.

– У вас тут все-таки так хорошо, спокойно. Спасибо вам, что приглядываете за Май.

Папа склонил голову. Бабушка быстро накрыла тесто влажной тканью и убрала в холодильник. Потом вымыла руки, налила воду в чайник и поставила его на огонь.

– Благодаря Май я здесь не скучаю. С ней каждый день веселый. Я бы с радостью оставила ее у себя насовсем…

Бабушка лукаво улыбнулась и посмотрела сначала на меня, потом на папу.

Я сразу поняла, что она говорит это нарочно, и украдкой взглянула на папу.

Он улыбался, но лицо у него было напряженное.

– Папа, а гостинцы?

Я посмотрела на бумажный пакет у него в руках.

– А, точно, совсем забыл. Это мама передала.

С этими словами папа достал из пакета шоколад, банку печенья и брюссельскую капусту.

– Ой, спасибо, – обрадовалась бабушка, взяла все это и понесла убирать в холодильник. Брюссельскую капусту она очень любила.

Потом папа вынул еще один, большой коричневый конверт и протянул его мне.

– Это тебе из школы. Всякие распечатки и задания.

Можно было не объяснять, что это. Я прекрасно знала этот пугающе тяжелый на вид конверт.

– А это уже настоящий гостинец.

Папа протянул коробку со сладостями из города, куда его перевели по работе. Она была завернута в красивую модную бумагу цвета мха, а тонкий золотой шнурок, которым ее перевязали, выглядел особенно изящно.

– Какая красивая упаковка. Что там внутри? – спросила бабушка, подходя с подносом с приготовленным чаем.

– Сладости. Вроде бы вагаси, но внутри заварной крем.

– Вот как. Спасибо большое. Май, давай попробуем.

Наверное, папа выбрал это специально, чтобы порадовать бабушку как иностранку. Но если это так, значит, он до сих пор совсем ее не знает: это было вовсе не в ее вкусе. Бабушка – из тех людей, которым гораздо больше по душе что-то местное, даже если это не слишком привычное на вкус. Сладости и правда были по-своему вкусными – воздушный бисквит с мягким заварным кремом внутри. Но мне угощение показалось слишком легким и сладким, совсем не за что зацепиться. Наверное, это потому, что я привыкла к бабушкиной выпечке – тяжелой, плотной, с пряностями и сухофруктами. Бабушка ела молча, с очень серьезным лицом, как будто пробовала не просто сладкое, а что-то почти священное.

Я почувствовала, что в воздухе нарастает напряжение.

И вдруг папа произнес уже совсем другим, официальным тоном:

– Мы с мамой поговорили и подумали, что, может быть, нам уже пора переехать и жить втроем в Т. Как ты на это смотришь?

Такого поворота я совсем не ожидала. Прежде чем я успела что-то сказать, бабушка повернулась к папе и уточнила:

– Значит, мама уйдет с работы?

– Она сказала, что готова.

– А школа? – вырвалось у меня так громко, что я сама удивилась.

– Придется перевестись, – серьезно ответил папа.

Я почувствовала, как папа и бабушка почти одновременно затаили дыхание и смотрят на меня, пытаясь понять, что я сейчас скажу. А я сама не знала, как мне на это реагировать. Если подумать, то мне бы, наверное, стоило обрадоваться. Ведь тогда можно было бы больше не ходить в ту ужасную школу. Но, к своему удивлению, я почувствовала, будто что-то здесь не так. Что это совсем не то. И от этого мне стало не по себе.

– А нужно решить прямо сейчас?

Папа, похоже, был уверен, что я обрадуюсь, и потому слегка растерялся:

– Что? А… ну да. Пожалуй, да. Я сегодня останусь здесь ночевать, а завтра поеду обратно. Так что буду рад, если завтра ты скажешь, что думаешь насчет этой затеи.

– Хорошо, – кивнула я.

– Раз уж я все равно приехал на машине, может, прокатимся до города?

Папа предложил это с улыбкой, и у меня сразу просветлело лицо.

– Правда? И бабушка тоже поедет?

– Конечно.

Бабушка улыбнулась, взяла лежавшие рядом ручку и листок бумаги.

– Очень заманчиво, но у меня тут еще много дел. Так что поезжайте-ка вдвоем, вы и так давно не виделись. А по дороге захватите кое-что в магазине. Я как раз думала сегодня испечь папин любимый киш, но…

– Ура! – одновременно воскликнули мы с папой.

– Так это было то самое тесто, которое вы месили? А я ведь, честно говоря, очень на этот киш надеялся, – сказал папа.

– Хорошее чутье, – улыбнулась бабушка – Так, тогда нужны шампиньоны, красный сладкий перец, яйца, молоко… Ах да, еще бекон…

Бабушка записала все, что пришло ей в голову. Я взяла список и тут же вскочила.

– Тогда мы поехали, бабушка.

– Что, уже? – Папа поспешно допил чай и тоже поднялся.

– Хорошей вам поездки.

Мы с папой вышли, а бабушка проводила нас взглядом, пока мы садились в машину.

– Ты и правда загорела. И выглядишь гораздо бодрее, – с довольным видом сказал папа, когда вел машину.

– Что, правда загорела?

– Загорела. Да и вообще, как будто стала здоровее. Прямо как Хайди[7]7
  Хайди – героиня повести швейцарской писательницы Йоханны Спири, девочка-сирота, которую отправляют жить к деду в Альпы; этот образ стал широко известен не только в Европе, но и в Японии, где Хайди особенно популярна благодаря аниме-экранизации.


[Закрыть].

– Что?

– Ну, помнишь, там ведь есть момент, когда Хайди заболевает в городе, а потом возвращается в горы и сразу оживает.

– А, точно.

«И правда похоже», – подумала я.

До города ехать было около получаса. Я так давно не сидела в машине, что с удовольствием смотрела в окно и не могла оторваться от меняющегося пейзажа. То вдруг открывался просторный вид, то тянулись ярко-зеленые поля, то мелькали птицы. Потом дорога начинала спускаться, между деревьями показывалась река, а рядом с ней – рисовые поля. В окно приятно дул ветер.

– Если ты переедешь в Т., то, может быть, уже не сможешь так часто навещать бабушку…

– Но если на синкансэне[8]8
  Синкансэн – высокоскоростной поезд, курсирующий по железной дороге в Японии.


[Закрыть], это ведь часа три?

– Примерно. Но бабушкин дом далеко от станции. Пока доберешься до станции в Т., пока дождешься поезда, потом еще ехать от станции до бабушкиного дома… В итоге выходит почти полдня. Получается, на поезде ехать примерно столько же, сколько и на машине.

– Понятно.

Я прожила на свете еще совсем немного, но каким-то чутьем понимала: пейзаж за окном был чем-то драгоценным. И так будет не всегда. За рисовыми полями ровным рядом стояли кедры, и ветер одинаково трепал их верхушки. За ними текла чуть темная река, дальше тянулись зеленые горы, белели облака, а еще выше раскинулось синее небо. Я смотрела на все это с каким-то щемящим, почти ностальгическим чувством.

– Знаешь, бабушка ведь на самом деле очень рада, что мама, возможно, уйдет с работы, – уверенно сказал папа.

– Откуда ты знаешь?

– Бабушка, наверное, из тех, кто считает, что женщине лучше быть дома и заниматься семьей. Когда мы с мамой только поженились, бабушка сказала, что маме стоило бы оставить работу. Но мама не ушла. Тогда она как раз очень сопротивлялась бабушкиному взгляду на жизнь.

Папа не сказал, что тогда мама говорила ему, как рядом с бабушкой чувствует, будто ее раздавливают. Но даже того, что мама когда-то спорила с бабушкой, мне оказалось достаточно, чтобы удивиться.

– Я никогда бы не подумала, что между ними могло быть что-то такое. Выглядит так, будто они прекрасно ладят.

– Они и правда ладят. Просто, может быть, бабушка слишком уж выдающийся человек. Я тоже ее уважаю. Но иногда мне кажется, что она не очень понимает, как устроен современный мир.

Да, в мире папы были компьютеры, громоздились горы бумаг, текли реки факсов и копий. Все это оставило след на его худом лице, лице человека, который когда-то тоже был мальчиком: усталые морщинки, легкие тени под глазами. Но в этом было и что-то надежное, реальное, что-то от настоящего мира, с которым приходится иметь дело каждый день. Это был тот мир, который я оставила по ту сторону гор.

– Уже целый год прошел с тех пор, как я уехал от вас по работе. Я давно думал, что надо что-то менять. Просто мне было трудно начать этот разговор с мамой. Так что, если честно, я даже благодарен тебе за то, что все это начало двигаться из-за тебя… Хотя, наверное, звучит странно.

– Странно, – кивнула я.

Впереди показался первый светофор у подножия перевала. Загорелся желтый, папа мягко сбавил скорость и остановился. Мама всегда тормозила резко, и меня бросало вперед, а папина машина останавливалась так плавно, осторожно.

Я глубоко вдохнула, стараясь выровнять дыхание.

– Пап…

– Что?

– Ты помнишь, как я однажды, давно, спросила тебя, что бывает с человеком после смерти?

– Разве такое было? И что же я тогда ответил?

Я поразилась, но все-таки терпеливо напомнила:

– Ты сказал, что после смерти все кончается.

Из-за того, как низко и обиженно прозвучал мой голос, папа невольно рассмеялся.

– Значит, это было очень давно. Тогда так в основном и думали. Но сейчас, если честно, я уже и сам не знаю. Есть много разных мнений. В последнее время идея, что после смерти совсем ничего нет, кажется, уже не так популярна.

Светофор загорелся зеленым. Папа, как и в тот раз, когда остановился, мягко нажал на газ и тронулся с места.

– Не популярна?.. – рассеянно повторила я.

Киш у бабушки получился замечательный. Папа выпил пива, которое мы купили по дороге, и сразу начал клевать носом, так что бабушка велела мне отвести его наверх, в мою комнату под крышей.

– Возьми простыни и застели для папы постель. А я пока постелю тебе футон у себя в комнате.

Я кивнула и встала.

– Пойдем, пап.

– Простите. Совсем не высыпаюсь в последнее время.

– Тяжело тебе пришлось. Отдыхай как следует, – с улыбкой ответила бабушка.

– Спасибо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

По дороге я открыла дверцу шкафа в коридоре и достала оттуда две простыни.

– Я и не знал, что здесь есть такой шкаф. Как все аккуратно устроено. И банные полотенца, и обычные – все сложено как надо. Ты тоже помогаешь?

– Да. Мы все складываем по-особенному, чтобы потом красиво стояло в ряд.

Я почувствовала легкую гордость.

– Вот это да.

Папа мягко похлопал меня по голове. У двери в мою комнату он вдруг остановился и положил руку на дверь дедушкиной комнаты.