Текст книги "Ведьма Запада мертва (сборник)"

Автор книги: Кахо Насики

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

На испачканном стекле виднелись следы, словно кто-то, как это часто делают маленькие дети, водил по нему пальцем или чем-то похожим.

От Ведьмы Запада – Ведьме Востока.

Душа бабушки благополучно выбралась. Полный успех.

«Этого только что не было», – подумала я.

Когда сюда заходил Гэндзи-сан, этого еще не было… Или все-таки было? Просто я не заметила?

Бабушка…

Бабушка…

Бабушка все помнила. Наше обещание…

В тот миг я всем телом почувствовала бабушкину любовь – такую огромную, что она будто лилась на меня светом. Этот ослепительный свет словно растопил все недопонимания, которые были между нами, и все чувства, запечатанные внутри, сразу ожили. И в то же мгновение я ясно почувствовала и другое: бабушка действительно умерла. Я больше не понимала, что я чувствую, – радость или горе. Я закрыла глаза. Крепко, до боли сжала кулаки. И, не в силах больше сдерживаться, закричала:

– Бабушка, я тебя люблю!

Слезы хлынули по щекам, и в этот миг я услышала тот самый голос, который теперь – впервые по-настоящему – хотела услышать всем сердцем. Он прозвучал в моей душе и, казалось, разлился по всей кухне, как теплая бабушкина улыбка:

I know.

История Блэки

В школе сейчас все увлечены страшными историями. Одна из причин тому, наверное, наступившее лето, но еще и то, что от таких рассказов по коже бегут мурашки и возникает чувство, будто ты приближаешься к какому-то другому миру, совсем не похожему на тот, где живешь сейчас. Я не из тех, кто любит поддаваться всеобщим увлечениям, но, когда кто-нибудь начинал рассказывать услышанные от дедушки истории про призраков, которые появлялись в переулке, или про соседний дом с привидениями, к которому никто не осмеливался подходить, я невольно навостряла уши. Может быть, мне только казалось, но в последнее время как будто и по телевизору только и делали, что показывали специальные выпуски про странные и необъяснимые события. Если я знала, в какой день будет трансляция, то обязательно старалась смотреть. Поэтому в один из вечеров, когда по телевизору ничего такого не показывали, после ужина с мамой я не выдержала и спросила:

– Мам, а ты знаешь какую-нибудь историю, от которой прямо мурашки по коже?

– Историю, от которой мурашки?..

Мама, заваривая чай, ненадолго задумалась. Потом взяла чайник и, неся его к столу, сказала:

– Не уверена, страшная она или нет, но ты же знаешь, я иногда поздно возвращаюсь домой.

– Ага, – ответила я, неся к столу чашки.

Папы не было дома: он по работе жил в другом городе.

– Так вот, если свернуть с большой улицы у станции, там начинается совсем темная дорога в гору.

– Ага, знаю такую.

История мамы была похожа на начало настоящей страшилки, и, едва сев за стол, я тут же подалась вперед.

– И вот когда мне становится тревожно и одиноко, там обязательно появляется что-то вроде черной тени.

Мамин голос стал ниже, и я совсем втянулась в ее рассказ.

– И?..

– И все.

Наверное, чтобы подчеркнуть, что история и правда закончилась, мама крепко сжала губы.

– Ну ма-а-ам. А откуда эта тень появляется?

– Откуда я знаю. Но она ведь ничего плохого не делает.

– Но все равно же жутко.

Мама пожала плечами и сказала:

– М-м… да нет. Знаешь, мне это все напоминает Блэки.

Блэки звали собаку, которая жила в доме у бабушки, то есть в родительском доме мамы, в горах, вдали от людей. Он умер, когда я была еще маленькая. Иногда я слышала о нем какие-то рассказы, но почти ничего толком не знала. Кроме того, как он умер.

– А когда у вас появился Блэки? Сколько тебе тогда было лет? У бабушки дома ведь была старая фотография, на которой они вместе с дедушкой.

Дедушки к тому времени, когда умер Блэки, уже не было в живых.

– Блэки родился в доме друзей дедушки как раз тогда, когда я была примерно в твоем возрасте. А потом дедушка взял его к нам. До этого у нас была другая собака, но она умерла, и сначала мне совсем не хотелось привязываться к новому псу, – говорила мама, разливая чай по кружкам. – Наверное, мне казалось, что, если я начну любить новую собаку, это будет предательством по отношению к прежней. Будто, если я привяжусь к Блэки, воспоминания о той собаке, о Черри, постепенно исчезнут. Но дедушка сказал, что это не так.

Мама сделала глоток чая, а потом, словно снова доставая из памяти старые образы, продолжила:

– Дедушка оказался прав. Каждый раз, когда Блэки делал что-нибудь, я думала: «Вот, он совсем не такой, как Черри», или наоборот: «А Черри тоже так делала», и благодаря этому я начинала еще живее вспоминать Черри. Любовь к Черри никуда не исчезла. Такие чувства не убывают. Они только становятся больше. Вот что дедушка и хотел мне сказать.

Этот рассказ меня захватил.

– Как если подружиться еще с кем-то, кроме своей лучшей подруги. Ведь дружба к ней от этого не исчезает.

– Вот именно. И дружба тоже только прибавляется. Когда понимаешь, чем друзья друг от друга отличаются, яснее начинаешь видеть, что в каждом из них особенного.

– Точно, – сказала я и кивнула, на этот раз сильнее, чем обычно.

Мама посмотрела на меня так, будто подумала: не случилось ли чего в школе? Но сразу вернулась к прежнему разговору. Мама вообще не очень любит погружаться в мои школьные дела.

– Блэки был помесью черного лабрадора и японской собаки. Внешне он был больше похож на лабрадора, но в нем чувствовалось что-то еще, какая-то особая, спокойная рассудительность. Помню, он всегда ходил с дедушкой вместе на прогулки. В доме по соседству – ну как по соседству, наши дома разделяла гора, но тем не менее, – так вот, тамошняя собака однажды убежала прямо с поводком, а потом этот поводок где-то по дороге зацепился за корень или еще за что-то, и собаку нашли уже мертвой. После этого дедушка перестал надевать на Блэки поводок. Сказал: этому псу поводок не нужен.

С тех пор Блэки мог свободно ходить куда угодно. Сейчас, конечно, такого уже никто бы не позволил. Домашняя собака на свободном выгуле… Но и мне самой казалось, что Блэки был очень умным псом.

– Он ведь за мной присматривал, да?

Я вспомнила историю, которую уже не раз слышала раньше.

– Да, да, именно, – с радостью отозвалась мама и снова начала историю, которую рассказывала уже много раз: – Когда ты только-только начинала ходить, Блэки все время держался рядом, не отбегая далеко. И однажды, когда дома все всполошились, потому что тебя нигде не было, вдруг пришел какой-то незнакомый человек и сказал: «По дороге перед домом идет маленькая девочка. Места тут горные, кругом пусто, я хотел было узнать, что случилось, но собака, которая шла рядом, на меня зарычала. Не ваша ли это девочка?»

Мама тихонько, словно сама снова увидела эту картину, засмеялась.

– Мы в панике выбежали к дороге, и правда: далеко впереди шли маленькая девочка и собака. Блэки шел рядом с тобой со стороны проезжей части, подстраивался под твой шаг, словно охранял.

– Я и раньше, когда слышала эту историю, думала: «Вот все-таки разве Блэки не мог сделать так, чтобы я вообще не устроила этот свой „побег“?»

Я сказала это так, будто речь шла вовсе не обо мне, а о какой-то другой маленькой девочке.

– Да ты в то время так любила ходить и так гордилась этим, что все время стремилась уйти как можно дальше. В городе, чтобы с тобой чего не случилось, я, когда занималась делами, сажала тебя в манеж.

Выходит, условия у меня были тогда хуже, чем у Блэки. Впрочем, ладно. Это же история о времени, которого я не помню. Буду слушать ее как рассказ о какой-то незнакомой маленькой девочке.

– А у бабушки ты везде бегала босиком. Помнишь, на кухню там можно было заходить прямо в обуви? Ты спускалась туда босиком, а потом так и шла дальше на улицу, прямо в огород. Я поначалу только ахала и охала. Я все время просила бабушку: «Пока я работаю в комнате, присматривай, пожалуйста, за Май», она отвечала: «Да-да, конечно», а на деле совсем не следила за тобой как следует. А в огороде же полно микробов.

Наверное, это был бабушкин хитрый план, подумала я. Бабушка ведь говорила, что бактерии вокруг – это настоящее богатство. И еще иногда говорила, что, когда ходишь босиком, возникает чувство, будто соединяешься с землей.

– Когда тебя нашли, я собиралась тебе как следует всыпать, но бабушка сказала: «Май просто хотелось самой пройтись по незнакомым местам и посмотреть, что там. Нельзя ее за это ругать». А Блэки, мол, это понимает, и, если бы стало по-настоящему опасно, он бы сам что-нибудь придумал. – Мама с кривой улыбкой пожала плечами. – Я тогда подумала, что бабушка его переоценивает. Но Блэки и правда был таким псом.

На этом месте я вдруг впервые почувствовала, что та маленькая девочка из маминого рассказа все-таки имеет ко мне какое-то отношение.

– Блэки действительно был таким. Он не только тебе помогал – мне тоже. От бабушкиного дома до автобусной остановки ведь минут тридцать идти, помнишь? Когда я еще ходила в школу и задерживалась из-за кружков, Блэки всегда приходил встречать меня к остановке.

– Да ну!

Я никогда не слышала, чтобы собака делала что-то подобное.

– Правда. Утром он выходил из дома вместе с дедушкой, который шел на работу, а вот вечером я каждый раз возвращалась в разное время. Сначала за мной к остановке ходила бабушка вместе с Блэки, но однажды бабушка просто сказала ему: «Блэки, сходи встретить ее к остановке», и он пошел. И не только это. Когда нужно было что-нибудь принести или загнать кур в курятник, он делал все, о чем бабушка его просила.

– А тебя он слушался?

– Вот в том-то и дело, – сказала мама с легкой досадой. – Похоже, он считал себя по отношению ко мне кем-то вроде старшего опекуна, так что особо меня не слушался. Я даже спрашивала у бабушки, есть ли у нее какой-то секрет, но она только хитро ухмылялась и говорила: «Нужно просто просить от всего сердца».

То, как мама сказала «хитро ухмылялась», было так похоже на бабушку, что я невольно рассмеялась.

– Так вот. – Мама нарочно прокашлялась, будто возвращаясь к рассказу. – Он же был большой, черный и довольно грозный с виду. Так что, когда мы возвращались домой и нам навстречу шли какие-нибудь незнакомые мужчины, было видно, что они боятся Блэки и стараются обойти нас стороной. А однажды на краю дороги почему-то валялась железная бочка. Чуть раньше мимо нас проехал грузовик, и я подумала, что, наверное, она с него упала. Но, представляешь, Блэки вдруг встал между мной и этой бочкой и начал яростно лаять на нее. Наклонил голову, оскалился, рычал, весь пригнулся к земле, будто приготовился к бою. Я никогда не видела его таким и сначала очень удивилась. А потом поняла: Блэки просто никогда раньше не видел бочек. По дороге сюда ее не было, и ему, наверное, показалось, что перед нами вдруг появилось какое-то чудовище, и он пытался меня защитить. Наверное, решил, что это что-то вроде медведя. Запах-то тоже был незнакомый. А когда я попыталась его успокоить, то заметила, что хвост у него поджат между лап. И тогда я поняла, как ему на самом деле страшно. Но, несмотря на страх, Блэки все равно пытался меня защитить.

Перепутать железную бочку с медведем было, конечно, немного глупо, но Блэки все равно был молодец. У меня даже сердце защемило. И мне вдруг стало немножко завидно, что у мамы когда-то был такой пес.

– А на следующий день, похоже, он понял, что это было вовсе не живое существо, и, проходя мимо, даже не взглянул в сторону бочки. Я еще поддразнивала его: «Блэки, а это что? А не на эту ли бочку ты вчера так лаял?» А он шел с таким видом, будто говорит: «Я? Лаял на это? Да быть такого не может». Видно, ему просто было неловко.

Мама усмехнулась, вспоминая это, и я тоже рассмеялась.

– Но иногда он все-таки меня слушался. Я же его кормила. Поэтому команды «жди» и «можно» он выполнял хорошо. И не только во время еды. Когда надо было замереть на месте, я говорила: «Жди». А когда можно было снова двигаться – «Можно».

Мама тихо, почти шепотом, повторила:

– Жди…

Наверное, она просто вспомнила те времена.

– Но больше всех Блэки все равно любил дедушку. После того как дедушка умер, Блэки совсем сник и, кажется, почти перестал есть. Когда бабушка рассказала мне об этом, я стала настаивать, что, наверное, он заболел и надо привезти его к нам в город, показать в университетском ветеринарном центре. Просто я подумала… если и Блэки тоже не станет…

Тут мама вдруг осеклась.

Я и сама смутно помнила то время, когда Блэки какое-то время жил в городе.

– Теперь я понимаю, что ужасно поступила тогда с Блэки. Бабушка была против, но, когда я сказала, что, если и Блэки тоже умрет, мне будет слишком тяжело, она уступила. Наверное, потому, что поняла: я на самом деле беспокоилась за нее. Ведь тогда бабушка осталась бы совсем одна.

Мне не казалось, что бабушка из тех людей, которых может сломить одиночество. Но я знала, как умер Блэки. После мучительных обследований в центре у него обнаружили опухоль, и дело дошло до серьезной операции, во время которой пришлось даже срезать часть тазовой кости. Но операция все равно не помогла. Если бы его не трогали, он, наверное, прожил бы немного дольше.

«Прости меня, прости… Ты ведь хотел умереть дома, рядом с бабушкой…» – плакала мама, сидя возле Блэки.

Она рассказывала, что с самого детства, если мама плакала, Блэки всегда подходил к ней, тыкался носом, лизал руки, старался утешить. Наверное, и тогда он тоже хотел ее утешить: изо всех сил пытался завилять хвостом, вытягивал шею, стараясь лизнуть мамину руку. Но сил у него уже не было. В конце хвост бессильно опустился, и Блэки умер.

Честно говоря, я и сама не знала, действительно ли видела все это собственными глазами, или мне только кажется, будто видела, потому что я столько раз слышала эту историю. Но похоже, в тот момент я и правда была там. Одно я знала точно: с самого детства этот рассказ врезался мне в память, потому что каждый раз, когда мама его вспоминала, она плакала.

При такой смерти можно было бы подумать, что Блэки затаил на маму обиду, но мне почему-то так не казалось.

– Ты думаешь… это Блэки преследует тебя после смерти?

Мама решительно покачала головой.

– Нет-нет, совсем наоборот. В последнее время я все чаще думаю, что даже после смерти Блэки еще беспокоится обо мне и потому не может уйти к дедушке, которого так любил.

– А, то есть он приходит встречать тебя к станции?

– Вот именно.

На миг я даже растерялась: до чего уж удобный для мамы получался вывод. Но после всего, что я сейчас услышала, мне и самой стало казаться, что Блэки и правда мог вернуться ради мамы. Мама, видно, опять все это вспомнила, потому что снова тихо всхлипнула и зашмыгала носом.

И в этот момент за темной сеткой двери послышался какой-то звук.

Мы с мамой невольно переглянулись.

Ш-ш… Ш-ш… Ш-ш… Ш-ш…

Было похоже на движение какого-то животного. Но ведь вокруг сада был забор, и снаружи никто не мог сюда пробраться. Я замерла и напряженно вслушивалась в этот звук. Занавеска качнулась.

– Блэки, – мама поднялась и повернулась к окну, – со мной теперь все в порядке. Ты можешь идти туда, куда хочешь.

А потом, помолчав мгновенье, мама громко сказала:

– Можно!

В тот же миг занавеска снова шевельнулась, и мне показалось, будто за окном мелькнула черная тень. Я затаила дыхание. Но больше ничего не было слышно, и снаружи снова стало тихо.

Когда мама повернулась ко мне, губы у нее были крепко сжаты. Я подумала, что она сдерживает слезы, чтобы Блэки за нее не волновался.

Это была не «страшилка» вроде тех, что обсуждают с друзьями, и все же в тот момент я почувствовала какой-то пробирающий до мурашек холодок.

Через несколько дней мама с грустью в голосе сообщила, что черная тень на дороге больше не появлялась. Когда она рассказала об этом бабушке по телефону, та только сказала: «Блэки был очень любящим псом». А вот папа совсем в это не поверил. Говорил, что маме просто мерещится, потому что она до сих пор чувствует вину перед Блэки. Вот если бы это видели сразу несколько человек и все признали бы, что это правда случилось, – тогда другое дело.

Наверное, папина позиция и была тем самым «взрослым взглядом» на вещи. Но даже сейчас я иногда вспоминаю тот холодок, и мне кажется, что это все-таки были не те мурашки, что бывают от страха. Было чувство, будто столкнулся с чем-то не из этого мира, но все же это ощущение нельзя назвать страхом. В нем было что-то более серьезное, почти духовное.

Я начала понимать и другое: папины «факты» и «истории», которые живут в сердцах людей, – это совсем разные вещи. Их нельзя путать. Но что именно в каждый отдельный момент окажется правдой для тебя самого, наверное, можно только тихо решать про себя.

Зимний полдень

На кухне шумело радио и клубился пар.

– Доброе утро, Май! Ты уже проснулась? – улыбнулась бабушка, заметив меня сквозь облако пара.

Она была англичанкой, но с молодости жила в Японии и говорила по-японски совсем свободно. С тех пор как я пошла в начальную школу, на все длинные каникулы я приезжала погостить к бабушке. В этот раз – в шестом классе, то есть на последних зимних каникулах начальной школы. Дедушки уже не было, и бабушка жила одна.

– Доброе утро, бабушка.

Я была еще совсем маленькой. Проснувшись и обнаружив, что бабушки нет рядом, я в полусне вышла на кухню прямо в пижаме.

– Холодно же, – сказала бабушка и, сняв со стула свою вязаную шаль, набросила мне на плечи, после чего завернула меня в нее потеплее.

Шаль была насквозь пропитана дымом очага. Меня окутал запах копоти. Стоит мне теперь вспомнить тот дом зимой, как вместе с воспоминанием всегда возвращается и этот запах. Дымный, но теплый. Как бы ни щипало от дыма глаза до слез и частого моргания, ничто не могло сравниться с тем немного сырым, простым и честным теплом.

– Пойду переоденусь.

Вернувшись в комнату и сняв пижаму, я почувствовала, как от холода руки покрылись гусиной кожей.

– У-у, холодно.

Стуча зубами, я, вся сжавшись, быстро переоделась и снова пошла на кухню. Оттуда я вышла на улицу. Стоило мне открыть дверь, как тут же с шумом на меня налетел ветер, и я невольно зажмурилась. Лицо от холода сразу стянуло, так что стало даже больно. Я взглянула на таз возле уличного крана и удивилась: вода в нем замерзла. Я бегом вернулась на кухню.

– Бабушка, вода замерзла!

– А-а, конечно. Зимой, пожалуйста, умывайся в ванной. Сейчас налью тебе горячей воды.

Бабушка налила в металлический таз горячую воду из чайника, стоявшего на печке, разбавила ее холодной и протянула мне. Я взяла таз и пошла в ванную, где наскоро умылась и почистила зубы. В городе, конечно, зимой тоже холодно, но все равно мне ни разу не доводилось мерзнуть так, чтобы холод пробирал до самого нутра. В этом холоде была какая-то беспощадность, словно он проникал в тело через каждую пору на коже.

– Помню, в первую зиму в этом доме вода в стакане, который дедушка ставил себе перед сном у изголовья, к утру замерзла, – с улыбкой сказала бабушка за завтраком, держа в руках чашку чая.

– Правда? Прямо как морозилка…

– Да, натуральная морозилка. Если оставить сок на улице, он превратится в щербет.

– Ух ты… Ну да, точно. Ведь это и правда как морозилка. Вот бы и летом так можно было.

Все мои мысли тут же закрутились вокруг слова «щербет». Наверное, у меня даже глаза загорелись.

– Да, хорошо бы. Но летом жарко. А когда жарко, на улице ничего не замерзает.

Бабушка, как и прежде, говорила это с улыбкой, но, хоть я и была тогда маленькой, я, конечно, и сама это понимала. Неужели она всерьез пытается меня вразумить? Или это шутка? А если всерьез, то неужели она считает меня ребенком, который даже таких вещей не понимает? Мне стало тревожно, и я тихо сказала:

– А я вообще-то знаю, что, когда жарко, на улице ничего не мерзнет.

Бабушка вдруг фыркнула от смеха:

– Я тоже думала, что ты это должна знать.

И я с облегчением поняла: значит, это все-таки была шутка. А потом мне стало неловко за себя, за то, что я зацепилась за такую мелочь.

Тогда меня очень волновало, как меня воспринимают другие. И в то же время было стыдно, что я вообще об этом думаю. Стоило снова начать размышлять о таких вещах, как я все больше себе не нравилась. Я принялась без конца размешивать ложечкой яйцо всмятку в подставке. Бабушка посмотрела на мои пальцы и медленно сказала:

– Май, а может быть, тебе не так важно, чтобы о тебе хорошо думали. Может быть, тебе просто хочется, чтобы тебя правильно понимали.

Она произнесла это так, словно осторожно вытягивала нить из кокона.

Бабушка всегда была такой: она подбирала слова бережно, словно касалась чего-то хрупкого, и только потом обращалась к собеседнику. Иногда из-за этого ее японский звучал немного неуклюже, но сама эта манера оставалась неизменной всю ее жизнь. По крайней мере, со мной она всегда была именно такой. Почему у нее это так легко получалось, безо всякого усилия, как будто это было для нее таким же естественным, как любое привычное движение? Даже сейчас я иногда вспоминаю об этом и не перестаю удивляться. Может быть, дело было в том, что японский не был для нее родным языком? Наверное, именно поэтому между ней и словом всегда сохранялось какое-то напряжение – по крайней мере, до самого конца не возникло той фамильярной небрежности, которая появляется, когда язык становится слишком уж своим. Она не позволяла словам течь по инерции и всегда старалась быть как можно точнее. И, сказав что-то, не считала дело завершенным: ей как будто важно было понять, уловил ли собеседник ее слова именно так, как она хотела. Наверное, именно в этом и состояло то, что делала бабушка.

Когда бабушка заговорила со мной, я вздрогнула и подняла голову. Она продолжила:

– Если это так, то и поправлять, и лишний раз уточнять что-то тоже имеет смысл.

Как она поняла, о чем я думаю? Я по-настоящему удивилась и сказала:

– Знаешь, а я и правда сомневалась, сказать все-таки это вслух или лучше промолчать.

Она с улыбкой закивала:

– Угу, угу.

И больше ничего не сказала.

В тот день, закончив обед, бабушка ушла: ее попросили провести в сельском клубе у подножия гор занятие по приготовлению фруктового кекса и короткий урок по разговорному английскому. Бабушка собиралась прямо на английском рассказывать, как печь фруктовый кекс.

– Надеюсь, мой английский меня не подведет, – сказала она с необычной для нее тревогой в голосе, и мне стало смешно.

Днем, когда дома никого не было, я за кухонным столом делала уроки, заданные на зимние каникулы, а после пошла в гостиную. Погода казалась такой теплой и солнечной, что я открыла окно, легла на ковер и стала рассеянно наблюдать за происходящим во дворе. Между сухими травинками проглядывала молодая, нежная зелень, и на нее лился мягкий зимний свет. Где-то совсем рядом слышалось тихое «хин-хин-хин» – так кричала горихвостка. Меня совсем разморило, и я начала засыпать.

Я уже дремала, когда вдруг совсем близко раздался пронзительный куриный крик, и я проснулась. Петух разгребал землю и что-то клевал. Ночью куры спали в курятнике, а днем свободно бродили по двору. Поодаль две курицы усердно клевали землю. Разглядеть было трудно, но, похоже, они нашли какого-то жука или червяка. Их взгляды были устремлены в одну точку на земле. И тут петух мигом подскочил и, словно так и положено, забрал добычу себе. Потом такое повторялось снова и снова. Глядя на это, я почему-то начала злиться. Во-первых, мне не понравился его заносчивый вид. С чего это он так важничает? Яйца-то ведь все равно не он несет. То, что упрек «яиц не несет», был не слишком справедлив, я и сама понимала. Ведь петух в этом не виноват, и к тому же было очевидно, что я сужу с точки зрения человеческой выгоды. Но когда захлестывают эмоции, человеку становится трудно оставаться беспристрастным.

Когда в следующий раз случилось то же самое, я уже не смогла усидеть на месте. Я вскочила и, кипя от возмущения, вышла через парадную дверь. По дороге к заднему двору я открыла дверцу сарайчика, где хранились садовые инструменты, и вытащила метлу. Решительно сжав губы, я обошла дом сзади. Там я снова увидела петуха, который в одиночку пожирал дождевого червя. Я замахнулась, собираясь изо всех сил ударить его метлой по заду, но в последний миг немного струсила, перевернула метлу и ткнула его рукояткой. Застигнутый врасплох, петух клюнул носом землю, но, поняв, что произошло, с бешеной скоростью ринулся прямо на меня. Я так перепугалась, что, к своему стыду, бросила метлу и пустилась бежать. Я думала, погоня быстро кончится, но петух оказался куда настойчивее, чем я ожидала, и не отступал до самой входной двери. Я по-настоящему испугалась.

В панике я вбежала в дом и, торопливо захлопнув дверь, невольно глубоко вздохнула. Все это было прямо как в фильме ужасов. Если бы это и правда было кино, теперь петух непременно должен был бы выскочить откуда-то внутри дома… При этой мысли я вдруг замерла. Окно в гостиной! Я же так и оставила его открытым. Осторожно заглянув в комнату, я с облегчением обнаружила, что, видимо, сама же успела его закрыть. За стеклом две курицы на солнечной полянке как ни в чем не бывало разгребали землю лапами и клевали ее. Картина была мирная, безмятежная. Я утешила себя тем, что хотя бы их недолгий покой мне удалось защитить.

Но где же все-таки петух? А вдруг он стоит прямо у входа и ждет, когда откроется дверь? Если так, неужели мне теперь всю жизнь не выйти из этого дома? Сейчас это вспоминать смешно, но тогда я всерьез думала, что оказалась в ловушке, и мне становилось все страшнее. Я подошла к двери и решила чуть-чуть, самую малость приоткрыть ее и посмотреть, что снаружи. И в тот самый миг, когда я протянула руку к дверной ручке, дверь вдруг резко распахнулась. Я невольно завопила:

– А-а-а!

– Ох, ну и напугала. Что тут у вас за переполох?

Это была бабушка. У меня сразу отлегло от сердца.

– А, это ты, бабушка… С возвращением.

– Что случилось? Пойдем пока на кухню. У меня есть кекс.

– Ух ты. Я сейчас поставлю чайник.

Я почувствовала облегчение и в то же время немного смутилась, поэтому отреагировала куда эмоциональнее обычного: почти бегом бросилась на кухню, налила в чайник воды и поставила его на огонь. Пока бабушка резала кекс и готовила чай, я рассказала ей, что случилось.

– А-а, так вот почему петух был в палисаднике. Я велела ему идти обратно за дом, так что теперь все в порядке.

– Правда? А петух не будет теперь все время за мной… охотиться?

– Нет, до такой степени злопамятными они не бывают. Переспит ночь – да нет, он уже, наверное, и так все забыл. Куры вообще такие. Все хорошо, не беспокойся.

Бабушка пододвинула ко мне кусочек кекса. Он был тяжелый, плотный, набитый всевозможными сухофруктами и орехами. Потом подала мне горячий чай, наполовину разбавленный молоком. Для меня бабушка всегда наливала побольше теплого молока.

– А вдруг нет? Раз он так разозлился, может, на самом деле я его очень задела.

Я отпила глоток молочного чая.

– Вот я бы точно не смогла забыть, если бы на меня кто-то однажды напал, – сказала я и, немного помолчав, тихо добавила: – Наверное, я вообще довольно ранимая.

Возможно, в тот момент я приоткрылась. Думаю, я словно выжидала, как бабушка отреагирует на мои слова. Она всегда принимала меня такой, какая я есть, но я еще не знала, насколько готова она будет по-настоящему вникнуть в мои подлинные, сильные переживания. Дети, сами того не замечая, устраивают взрослым такие тяжелые «испытания». А взрослые часто не замечают, что их сейчас испытывают. И потому отвечают кое-как, отделываются чем-то поверхностным. Хотя на самом деле в такие мгновения нужно уделить ребенку как можно больше внимания. Но моя бабушка была из тех, кто это понимал.

Бабушка кивнула, а потом вдруг сказала:

– А давай польем кекс кремом?

С этими словами она встала, достала из корзинки яйцо, разбила его в маленькую миску и размешала. Потом налила в небольшой ковшик молоко, добавила сахар и кукурузный крахмал – сразу вместе. Быстро все перемешивая, она поставила ковшик на огонь и, продолжая помешивать, понемногу влила туда взбитое яйцо. Когда смесь запузырилась, она добавила туда сливочное масло. Я могла бесконечно наблюдать за тем, как все эти движения без единой заминки плавно перетекают одно в другое. И даже сейчас эта картина стоит у меня перед глазами. Настолько ясно, что я, кажется, могла бы комментировать ее в прямом эфире.

Сняв ковшик с огня, бабушка продолжала помешивать крем и медленно, словно вытягивая слова из самой глубины себя, сказала:

– Ничего не поделаешь. В твоей природе заложено глубоко чувствовать вещи, и с этим остается только смириться.

Услышав это, я покраснела. Сначала меня кольнули растерянность и внутренний протест, а потом пришло облегчение. Такое облегчение, как когда опускаешься в горячую ванну: в первый миг тело невольно напрягается, но потом постепенно расслабляется. Это была та самая полная, безоговорочная успокоенность, когда понимаешь: эта вода на твоей стороне, можно больше не сопротивляться. Слова о том, что с такой натурой ничего не поделаешь, были полной противоположностью привычному «стань сильнее, чтобы тебя ничто не могло ранить». И все же в них была какая-то странная убедительность. Мне и раньше казалось, что, сколько бы я ни старалась, пока я остаюсь собой, что-нибудь все равно будет причинять мне боль. Но в тот момент, хотя бабушка, можно сказать, вынесла мне окончательный приговор, я почему-то не почувствовала, будто впереди одна беспросветная тьма. Наоборот, на душе у меня стало светлее. Да, именно так: будто где-то впереди на моем пути зажегся слабый огонек. И бабушка продолжила:

– Май, ты девочка умная и хорошо себя знаешь. И внутри у тебя есть твердая уверенность: что бы ни случилось, какие бы раны ты ни получила, они не сломят тебя окончательно.

Эти слова вдруг перенесли меня в совсем иное измерение, туда, откуда можно одним взглядом окинуть всю собственную жизнь. Мне тогда было всего двенадцать. Я еще ничего не знала о мире, у меня почти не было опыта. Но это не имело значения. Я вдруг ясно поняла: дальше со мной тоже будут происходить болезненные вещи и мне придется раз за разом проходить через них, неизбежно получая раны – как душевные, так и физические. Это было похоже на то, как в горах посреди ночи вспыхивает молния, и на миг все вокруг становится видно. Многое еще случится. Будет и такое, от чего и душа, и тело окажутся изодраны в клочья. Но это все равно не уничтожит меня. Как не уничтожило до сих пор.

Я не знала, что ответить, и молчала. А бабушка сказала:

– Что бы ни случилось, нужно говорить себе: «Это меня не сломит». Даже если в тот момент тебе не будет в это вериться, где-то в душе и в теле все равно начнет понемногу упрямо пробиваться росток жизненной силы.