Текст книги "Ведьма Запада мертва (сборник)"

Автор книги: Кахо Насики

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Главная дорога была залита светом. Бамбуковая роща напротив тихо шуршала от ветра. И вдруг в голос залаяли несколько собак. Это были собаки в доме того самого нахального мужчины, который тогда без спроса вошел в сад. Я уже собиралась поставить пакет с мусором под столб у дороги – это было условленное место для сбора мусора, – как вдруг заметила, что там уже лежат несколько журналов, перевязанных веревкой. На обложке верхнего была фотография голой женщины в какой-то странной, неестественной позе. Отсыревшая и изогнувшаяся от сырости, эта книга казалась в ярком утреннем свете особенно чужой, словно она одна и источала здесь что-то темное и тяжелое. Я невольно отвернулась. И мне тут же захотелось вымыть глаза с мылом. Но это тихое, мирное сельское утро словно готово было принять даже этот абсолютно чужеродный предмет. И именно эта безотказность поразила меня больше всего. Мне вдруг показалось, будто меня предало что-то, чему я уже успела довериться в этой деревенской жизни. Я быстро пошла прочь. Собаки загавкали еще громче, будто прогоняя меня.

«Наверное, это его рук дело», – подумала я. Того самого мужчины, которого бабушка с мамой называли Гэндзи-сан. Откуда-то из глубины у меня поднялось темное, как черная туча, отвращение, и я побежала обратно к бабушке. Все испорчено. Все. Теперь все испорчено. И все из-за этого грубого, вульгарного, страшного человека. Почему он вообще появился в моей жизни? Ведь все только начало налаживаться. Оттого что мне вслед лаяли собаки, от отвращения и обиды у меня почти перехватило дыхание.

Бабушка в это время вынесла на задний двор большой таз и собиралась заняться стиркой. Увидев, как я бегу к ней с перекошенным лицом, она на миг будто удивилась, но сразу же вернула свое обычное спокойное выражение лица и сказала:

– Май, принеси, пожалуйста, со стола на кухне скатерть и кухонные полотенца.

И в ту же секунду я поняла, что никак не смогу рассказать бабушке о том, что только что увидела. Это было слишком чуждо всему здесь. Да и говорить о тех журналах мне абсолютно не хотелось. Поэтому я молча пошла на кухню и принесла то, что она просила. Я просто не знала, что еще можно сделать.

Бабушка тем временем кипятила воду в большом котле. Сказав «спасибо», она взяла у меня белье, положила его вместе с мылом в кипяток и начала вываривать.

– Май, постирай, пожалуйста, простыни ногами в тазу. Нужно хорошенько на них потоптаться.

Я все так же молча сняла обувь, забралась босыми ногами в таз и принялась топтать мокрую ткань. Холодная вода приятно плескалась вокруг щиколоток. Чем дольше я топталась, тем больше поднималась грязь и вода понемногу мутнела. Я усердно мяла ткань ногами. Мне хотелось продолжать так вечно.

– Вот так, Май, очень хорошо. Молодец, молодец. А теперь, пожалуй, пора слить эту воду и перейти к полосканию.

Я вылезла из таза и вылила мыльную воду. Бабушка снова наполнила таз свежей холодной водой. На этот раз я топталась, будто выдавливая из ткани всю пену. Вода красиво блестела на солнце.

Когда с полосканием было покончено, мы с бабушкой взялись за простыню с двух концов и стали выкручивать ее в разные стороны. Воды вытекло на удивление много. Потом мы снова расправили простыню, встряхнули, хорошенько разгладили ткань руками и принялись хлопать по ней, чтобы ушли складки. После этого бабушка бережно расстелила простыню поверх кустов лаванды.

– А она не испачкается?

– Нет, я только что полила лаванду сверху, так что все чисто. Зато простыня пропитается лавандовым запахом, и спать на ней будет особенно приятно.

Полотенца и тряпки, которые кипятились в большом котле, стали удивительно белыми. Мы полоскали их в холодной воде, отжимали по одной и развешивали на веревке, протянутой через сад.

Я так усердно топтала белье в тазу, что к тому времени, когда стирка наконец закончилась, немного устала.

– А здесь что, нет стиральной машины?

– Раньше была. Но после того как я осталась одна, я почти перестала ею пользоваться, и она взяла и сломалась.

Бабушка сказала это с таким печальным видом и в то же время так невозмутимо, что я невольно рассмеялась. Будто внутри у меня сразу что-то отпустило. После обеда я снова пошла на то солнечное место на холме за домом, которое нашла вчера. Села на пень и просто сидела там, ничего не делая. На молодую сосну передо мной прилетела стайка синиц – больших, пухлых, длиннохвостых. Они немного почирикали и улетели – вокруг стало тихо.

Я подняла с земли сухой лист и положила его на ладонь. И этот свет в лесу, и мягкий шорох сухих листьев, и молодые деревца, окружавшие меня со всех сторон, будто охраняя, – все это я любила всем сердцем. Просто сидеть здесь уже было для меня счастьем. Я наслаждалась каждой минутой. Даже воздух, которым я дышала, казался сладким на вкус. И то утреннее потрясение здесь уже представлялось чем-то почти нереальным.

Так я сидела довольно долго, а потом, вдруг вспомнив, что после обеда у меня в планах было заняться учебой, вскочила, глубоко вдохнула свежий воздух и побежала к дому.

На следующее утро за завтраком бабушка вдруг, как будто что-то затеяв, сказала:

– Май, ты тоже можешь устроить себе грядку. Где захочешь.

Я сначала даже не поняла, о чем она, и только растерянно уставилась на нее.

– Выбери в саду или на холме любое место, какое тебе нравится. И я отдам его тебе.

Рука, в которой я уже подносила ко рту хлеб, так и застыла в воздухе. Это был такой неожиданный подарок, что у меня от радости чуть не перехватило дыхание.

– Правда… где угодно? – тихо спросила я, словно боялась, что удача сейчас ускользнет.

– Где угодно. Кроме места, где похоронен Блэки, – кивнула бабушка.

И в тот же миг моя душа будто вылетела из тела и вихрем понеслась по саду и холмам, выискивая место. Но потом я сразу поняла.

– Бабушка, я решила. У меня есть самое любимое место.

– Уже? Ну что ж, потом пойдем туда. Но сначала доедай.

О завтраке я уже не могла думать, но послушно все доела. Отнесла посуду на кухню и вымыла не только свою, но и бабушкину и тщательно вытерла все большой тряпкой размером примерно с обычное полотенце.

У бабушки все кухонные полотенца были большими. Закончив, я убрала посуду на полку, потом постирала тряпку, отжала ее, расправила, несколько раз встряхнула и повесила сушиться на крючок снаружи, у кухонной двери. А еще я не забыла полить тот самый сорняк, похожий на незабудку, который рос между дверями, – я решила, что буду поливать его каждое утро. Это было одно из тех дел, которые я внесла в свой список обязательных.

Бабушка в это время ловко подрезала слишком разросшийся шалфей в заднем саду и складывала ветки в корзину, сплетенную из акебии. В другой корзине уже лежала целая гора мяты, которую, видно, она успела собрать еще до завтрака. От свежего, терпкого запаха мяты и шалфея кружилась голова.

На очаге сбоку уже закипала вода.

– Май, принеси, пожалуйста, все кастрюли и миски, какие есть в доме.

Я, как мне и было велено, вошла в кухню, сложила, сколько смогла, одну в другую кастрюли и миски и вынесла их во двор.

– Спасибо. Расставь их на земле.

Когда я это сделала, бабушка стала по очереди раскладывать в них листья мяты и шалфея, а сверху заливать кипятком.

– Ну вот, готово. Когда вернемся, у нас будет мятный и шалфейный настой. Пойдем.

Бабушка улыбнулась, будто слегка торопя меня.

Пока мы шли по тропинке в сторону холма за домом, я немного тревожно спросила:

– Но бабушка… а зачем нам столько настоя? Это для моего лекарства?

– Хи-хи, нет. Все это будут пить мой сад и огород. Это средство от насекомых.

– Вот как…

Когда мы дошли до курятника, бабушка вдруг остановилась.

– Май, ты знаешь, как называется эта трава?

Она указала на одинокий кустик, крепко вросший в землю перед курятником.

– Не знаю. А как?

– Это чистотел. Самая что ни на есть обычная трава, правда? Но она ядовита. Так что с ней надо быть осторожной.

– А так и не скажешь. Похожа на траву, которая растет где угодно.

Бабушка подошла, взяла один лист и быстро надломила стебель. Тут же выступил сок – густой, яркий, почти как кровь.

– Этот сок ни в коем случае нельзя пить. Но, что интересно, он же может быть и очень сильным лекарством. Особенно от болезней глаз. Но повторяю: ни в коем случае не пей его.

У бабушки было такое серьезное лицо, что я сразу напряглась.

– Да я что, пить… Я к нему вообще близко подходить не буду, – объявила я.

Бабушка чуть улыбнулась и сказала:

– Пока что, наверное, так и лучше. Но потом я тебе напишу, как использовать эту траву. Вдруг когда-нибудь пригодится.

Петух, который копался снаружи в земле, выискивая червей, уже некоторое время поглядывал в мою сторону. Я это заметила и сказала ему:

– Ну как, жив-здоров?

Петух, конечно, не ответил, но довольно моргнул и с еще большим усердием принялся клевать землю.

– А вы хорошо ладите, – с интересом заметила бабушка.

– Да нет, – ответила я и, как бабушка, лукаво усмехнулась. – Наоборот. Мы с ним ужасно не ладим.

– Вот как, – рассмеялась бабушка. – А ты и правда становишься все больше похожа на ведьму.

Мы прошли через светлый лесок, где кое-где еще оставалась несобранная земляника, поднялись на холм, и я указала на солнечное место между кедровой и бамбуковой рощей.

– Вот здесь, бабушка.

Бабушка улыбнулась, чуть помедлила, а потом, ступив на мою полянку, подошла к одному из пней и села.

– Похоже на место, которое тебе могло бы понравиться. Эти старые пни… Когда-то, незадолго до того, как мы сюда переехали, деревья, что здесь росли, вырубили. А когда мы приезжали смотреть участок, тут был хоть и небольшой, но очень красивый лесок. Мне было так жаль его. Но потом здесь начали цвести фиалки, а молодые деревца стали свободно тянуться вверх, распуская листья… И даже дикая роза тут тоже цветет. Наверное, потому, что мне все время было грустно вспоминать о том вырубленном леске, я ни разу не сидела здесь вот так спокойно и подолгу.

Бабушка говорила, глядя куда-то вдаль, как будто беседовала сама с собой.

– А давно это было?

– Дай подумать… лет сорок назад, наверное. Тогда и дорога перед домом еще не была заасфальтирована. Видишь, где здесь проходит граница участков? Там, где земля немного уступом.

– Угу.

– Оттуда и досюда, до самой кедровой рощи, и еще весь этот склон от заднего двора до холма, плюс огород и палисадник – все это купил твой дедушка. Тогда здесь было еще глуше и неудобнее, чем сейчас, но дедушка, если бы мог, с удовольствием купил бы всю гору.

– Значит, это место – прямо у самой границы нашего участка? А вон там, за бамбуковой рощей, уже не наша земля?

– Да, именно так. Как хорошо, что тебе здесь нравится… Только вот получится ли здесь устроить грядку?

Я вдруг почувствовала, как у меня тяжелеет на душе. Столько пней. Столько корней, переплетенных под землей. Разве здесь вообще можно что-то вскопать? И главное, если превратить это место в грядку, оно перестанет быть самим собой… Но я ведь так его люблю. Если бабушка и правда хочет подарить мне какой-то уголок, я не могу представить себе никакого другого…

Увидев, что я совсем притихла, бабушка мягко сказала, будто утешая меня:

– Пусть это будет твое место. И не будем здесь ничего менять, оставим все как есть. А если что и сажать, то, скажем… чертополох, колокольчик, горечавку, разные виды фиалок – что-нибудь сильное и в то же время нежное. Такое, что можно пересадить лопатой. А осенью хорошо бы тут в разных местах закопать луковицы подснежников. Словно сокровища или клад.

Когда я это услышала, меня словно озарило. Именно таким я и представляла свое место.

– Это просто замечательно!.. Бабушка, я тебя люблю.

Бабушка довольно прищурилась и сказала:

– I know.

Надо будет сделать это место еще уютнее. Может, пересадить туда тот маленький клен, сантиметров семь высотой, который я нашла позади дома? И еще хорошо бы, чтобы там было чье-нибудь гнездо. Птичье… или, может быть, соньки… Хотя нет, может быть, лучше будет вообще ничего не менять? Оставить это место таким как есть. Моим местом. А бабушка назвала его my sanctuary[3]3
  Мое убежище (англ.).


[Закрыть]. По дороге назад я думала обо всем этом без остановки.

Когда мы вернулись на задний двор, травяной настой, который бабушка заранее поставила завариваться, стал совсем темным. Она перелила его в лейку, разбавила водой и велела мне пойти полить им огород. Взяв у бабушки лейку, я принялась ходить туда-обратно вдоль грядок. Бабушка тоже стала поливать задний сад из другой лейки. На внешних листьях фиолетовой капусты травяной настой собирался в прозрачные шарики цвета янтаря, которые покачивались и блестели на солнце. Сонные гусеницы и тля в панике расползались кто куда. Я громко смеялась, глядя на это, но все время думала только о моем месте. Теперь оно и правда стало моим… Много-много лет спустя я узнала, что бабушка по закону действительно оформила тот кусочек земли на меня. И в конце концов именно это помогло спасти всю бабушкину гору от застройки.

Так постепенно мои дни обрели устойчивый, приятный ритм: немного работы и немного свободного, уютного времени. Что до ведьминской учебы, то сначала она казалась мне совсем не такой, как я себе представляла. Но в этом тоже была новизна и своя прелесть. После ужина у нас как-то сами собой стали проходить настоящие «уроки ведьминской науки». Похоже, главное условие для того, чтобы стать ведьмой, сводилось к одному: уметь решать самой. Например, однажды вечером было вот что.

– Закрой глаза, – сказала мне бабушка.

Я закрыла.

– Представь свою любимую кружку. Ту самую.

– Угу.

– Получилось представить ее ясно? Так, будто стоит только протянуть руку, и ты правда сможешь до нее дотронуться?

– Что? Нет, не настолько.

Хотя я каждый день видела эту кружку и давно к ней привыкла, воссоздать ее во всех подробностях у меня почему-то не получалось.

– А это возможно. Секрет в том, чтобы научиться ловить такое состояние утром, прямо перед пробуждением, когда сон и явь еще соприкасаются. С завтрашнего дня попробуй каждый раз замечать этот миг. И тренируйся видеть именно то, что сама решила увидеть. Сначала пусть это будет кружка или яблоко – что угодно. А когда начнет получаться, можно будет попытаться увидеть то, чего сейчас в реальности перед глазами нет. Например, что лежит в этой коробке. До этого, конечно, еще далеко. Но запомни: самое важное – это воля. Желание увидеть или услышать должно исходить от тебя самой. Когда человек ничего не хочет видеть, а что-то все равно само лезет в глаза или в уши, это опасно, неприятно и совсем не похоже на то, как должна вести себя настоящая ведьма.

Я тут же подумала: но тогда что же это было с прапрабабушкой, у которой вдруг само собой возникло видение? А бабушка, словно угадав мои мысли, сказала:

– В случае моей бабушки все было иначе. Поначалу она вовсе не была ведьмой, которая осознанно владеет своим даром. Поэтому, когда что-то такое внезапно являлось ей без всякой подготовки, это причиняло ей большие мучения. С настоящей, хорошо обученной ведьмой такого не бывает. Она видит то, что хочет увидеть. Слышит то, что хочет услышать. А правильное желание, идущее в согласии с ходом вещей, становится светом и воплощается в жизнь. Это великая сила.

Мне и правда казалось, что это великая сила. Только когда же я смогу ее обрести? И правда ли бабушка сама на такое способна?

– Бабушка, а ты тоже так умеешь? – невольно спросила я.

Бабушка снова улыбнулась своей особенной ведьминской улыбкой.

– Умею я это или нет – неважно. Я такими вещами не занимаюсь. Мне это не нужно.

У меня было чувство, будто меня слегка обманули в ожиданиях.

– Почему? – воскликнула я громче, чем собиралась.

– Ну… – сказала бабушка, чуть отведя взгляд в сторону и подбирая слова. – Вот просыпаешься ты утром. Иногда еще темно, если сезон такой, а иногда, как сейчас, солнце уже встало и кругом совсем светло. Воздух ясный-ясный, холодноватый, и ты понимаешь: начался новый день. Потом ставишь воду греться, готовишь чай. Выходишь в сад и смотришь, что там изменилось. Бывает, вдруг замечаешь: из рыхлой земли показался неожиданный росток. Или где-то набухли бутоны. Или новые зеленые листья блестят в утреннем свете. Сад меняется каждый день. Потом я работаю. И кроме таких дней, мне ничего больше не нужно. Знание того, что изменится, лишает радости сюрприза. Поэтому мне это и не нужно.

– Я бы не смогла так жить.

– Почему?

– Ну…

Я замялась. Разве это не очевидно? Почему бабушка вообще спрашивает о таком?

– Потому что… мне же нужно ходить в школу. И потом…

– Ты можешь остаться здесь навсегда, если хочешь. Я могу поговорить с мамой.

Бабушка сказала это мягко, почти ласково.

Я растерялась.

Мне это даже в голову не приходило. Жить здесь, с бабушкой, все время. Это как если бы путник, долго бредущий один по пустоши, наконец увидел маленький дом, зашел внутрь, а там его ждали тепло, еда, от которой поднимается пар, и, главное, любящая улыбка. А еще ему бы сказали: больше тебе не нужно никуда уходить.

От таких слов у меня словно разом ушли все силы из тела. Я ведь все это время жила с мыслью, что однажды должна вернуться. Наверное, поэтому мое тело до сих пор находилось в состоянии боевой готовности.

– Но если я не вернусь, мама останется одна… Мне очень нравится жить с тобой, бабушка, но…

– Понятно, – сразу же твердо сказала бабушка. – Значит, тебе все-таки пригодится ведьминская подготовка.

Она улыбнулась.

Потом, много лет спустя, я не раз думала: почему же я тогда не выбрала остаться в том доме, который был для меня как единственное убежище посреди пустоши? Ведь я могла хотя бы сказать: дай мне немного подумать…

Но я почему-то отказалась сразу, почти в панике. Мама была только предлогом. Думаю, бабушка это тоже понимала.

Мое сердце как будто отказалось сложить оружие и войти в тихую, мирную жизнь. Было ли это здоровой реакцией или чем-то глубоко искаженным, я не могла понять, даже став взрослой.

Мне было немного стыдно, что я отказалась от бабушкиного предложения, и я, словно пытаясь примириться, спросила:

– А ты у кого училась ведьминскому делу, бабушка?

– У своей бабушки. Вместе с сестрой. Сестра была способнее меня. Ей все это нравилось, да и врожденного дара у нее было больше.

С бабушкиной сестрой я была немного знакома. Она каждый год присылала маме рождественскую открытку – в ней всегда находилось несколько слов и для меня. Вот, значит, и она тоже…

И вдруг вся эта английская родня бабушки, которую я до сих пор представляла смутно, стала казаться мне гораздо ближе.

– Сейчас сестра, можно сказать, почти сделала из этого профессию.

– А ты правда совсем не пользуешься этим в обычной жизни?

Губы бабушки чуть тронула улыбка, и она посмотрела куда-то вдаль.

– Ну… есть одна вещь, про которую я заранее знаю, когда она случится.

– Какая?

– Секрет, – сказала бабушка и подмигнула.

– Ну вот, теперь мне еще сильнее хочется узнать. Но ты же сама говорила, что нет смысла заранее знать, что случится. Это другое? От того, что ты знаешь, когда это произойдет, есть какая-то польза?

– Пожалуй. Хотя это и заставляет меня немного тревожиться.

– Интересно, что же это…

– Со временем и ты узнаешь.

И действительно, через два года настал день, когда я узнала.

Это случилось однажды утром, примерно через три недели после того, как я приехала к бабушке. Как всегда, еще не до конца проснувшись, я пошла к курятнику за яйцами. До сих пор помню, каким непривычно тихим было тогда утро. Я еще тогда подумала: что-то не так. Это странное чувство, будто весь пейзаж затаил дыхание и за чем-то следит, становилось все сильнее по мере того, как я подходила к курятнику. И у самого курятника достигло предела. В тот миг, когда он попал в поле зрения, что-то во мне резко приказало: не смотри. Но взгляд все равно успел все зафиксировать – будто снимал документальный фильм и впечатывал этот кадр прямо в память. Растащенное тело. Голова с гребнем. Белые перья. Жилистые лапы. И кровавое месиво из мяса и перьев. На секунду у меня перехватило дыхание. А потом, словно гоня саму себя прочь от этого места, я закричала изо всех сил и бросилась бежать.

Услышав крик, бабушка выскочила из кухонной двери.

– Что случилось?!

– Курицы…

Я закрыла лицо руками. «Всё, сейчас у меня будет паника», – откуда-то издалека спокойно отметила какая-то часть меня.

– А-а-а…

Кажется, бабушка сразу все поняла.

– Иди в дом.

Я почти вбежала в дом и машинально бросила взгляд на плиту. Огонь под сковородой был выключен. Хорошо. Бабушка, как всегда, все успела. Значит, теперь нужно просто справиться с тем, что случилось… Где-то глубоко внутри меня звучала именно такая мысль. Бабушка дала мне глоток теплого молока и осталась на кухне.

– Такое уже бывало раньше. Наверное, дикая собака или хорек… Когда Блэки был жив…

С этими словами она поставила чайник на огонь, вышла наружу за мятой и договорила уже оттуда:

– …тогда такого не случалось.

Потом она быстро сполоснула мяту, положила ее в чайник и залила кипятком.

– Бабушка, я ничего не хочу. Не хочу есть, – негромко сказала я.

Бабушка посмотрела на меня с жалостью:

– Хорошо. Но хоть чаю все-таки попей.

Она налила мятный чай в мою кружку и поставила передо мной.

Мятный чай, мне кажется, всегда на моей стороне. Что бы ни случилось, он всегда утешит, успокоит.

– Надо будет попросить Гэндзи-сан починить сетку…

От этих слов будто что-то тяжелое опустилось мне на плечи. Сейчас придет Гэндзи-сан. Даже мятный чай здесь бессилен.

Бабушка велела мне посвятить все утро уборке в доме, а сама пошла прибирать у курятника. Я решила начать со своей комнаты наверху, взяла веник и совок и медленно поднялась по лестнице. В недочитанную книгу, которая так и лежала раскрытой, я вложила закладку и убрала ее на полку. Потом, как учила бабушка, аккуратно застелила постель и набросила сверху покрывало. После этого открыла окно. Отсюда был виден курятник и бабушка, которая там убиралась. Теперь, когда вспоминаю об этом, я уверена, что посреди ночи действительно слышала, как куры подняли шум. Но такое и раньше иногда бывало, и я тогда только подумала: наверное, опять петух всполошился или мимо пробежала бродячая кошка. Я как раз недавно слышала от бабушки, что сюда порой приезжают и выбрасывают котят. Но нет, это было не то. Это был предсмертный крик куриц. Почему же я не поняла? Почему не догадалась? В бабушкиной комнате слышимость хуже, значит, заметить должна была я. Но теперь уже поздно. Больше мне не доведется в полусне слышать, как еще затемно кричит петух, предвещая утро. Я с яростью сунула веник под кровать и принялась мести. Закончив, распахнула дверь и открыла комнату дедушки. Там пахло пылью и старыми книгами. Время здесь словно остановилось. У входа потолок был достаточно высоким для взрослого человека, но дальше он резко уходил вниз, так что жить в этой комнате было бы совсем неудобно.

Из окна был виден палисадник. Совсем рядом подступала крона дуба – темная и крепкая. А на подоконнике странно мерцал зеленый камень, который дедушка привез из Англии, когда ездил туда вместе с бабушкой. Хотя камень был зеленый, он отбрасывал бледновато-синее свечение. Дедушка очень любил минералы.

На грубо прибитых к стене полках лежали кристаллы кварца, напоминающие маленькие мечи, рядом, словно осколки ледяной страны, – кусочки горного хрусталя, а также слюда, гранит и еще множество камней – красных, синих, зеленых, – названий которых я не знала. Все это было разложено без особого порядка. На полу тут и там громоздились стопки книг, не поместившихся на полках. Даже после смерти дедушки бабушка оставила эту комнату почти нетронутой.

Я открыла окно и быстро подмела пол. Потом подмела лестницу, спустилась за ведром и тряпкой и снова поднялась, чтобы вытереть стол и полки. Затем я убралась в гостиной и в бабушкиной комнате, а под конец, поставив все стулья в кухне на стол, вымыла пол шваброй.

Когда я закончила, было уже почти двенадцать. В какой-то момент я услышала голос Гэндзи-сан. Наверное, бабушка сама его позвала, но меня так передернуло, что я не вышла к нему.

Я мыла руки, когда вернулась бабушка.

– Какая чистота. Спасибо, Май. Ну что, как быть с обедом? Тебе все еще совсем ничего не хочется?

Я молча кивнула.

– Тогда я сделаю тебе красивое прозрачное желе, – мягко сказала она.

После обеда по плану у меня должно было быть чтение, или «занятие по японскому», как я это называла, но сосредоточиться я совершенно не могла. Курятник, который было видно из окна, теперь выглядел пустым и аккуратным: сетку уже сняли. По словам Гэндзи-сан, звери роют яму под сеткой и пролезают внутрь, так что землю нужно раскопать как минимум на тридцать сантиметров и залить цементом. За обедом бабушка сказала, что курятник маленький, так что, наверное, все быстро закончится. Во всяком случае, на сегодня работа уже сделана, а завтра Гэндзи-сан снова придет – уже с цементом.

Я отложила книгу и вышла во двор. Хотела пойти к своему месту, но тропинка вела мимо курятника. От одной этой мысли все внутри болезненно сжалось, но я все-таки решилась.

Снятую рваную железную сетку свалили на кусты чистотела, совсем его примяв. «Как-то уж грубо», – подумала я.

Внутри я торопила себя: нужно пройти быстро, не задерживаясь. Но тело почему-то замерло. Что за зверь мог так порвать сетку? И как именно все произошло? Вспоминались куры, еще вчера живые. Они ходили, шевелились, несли яйца, хлопали крыльями, клевали червей. А теперь… Стоило мне представить, как они валялись там безжизненными комочками, сердце переполнялось такой тоской и жалостью, что я едва могла это вынести. Вдруг я заметила на проволоке клочок светло-бурой шерсти. Хорек ли это был, собака или лиса – я не знала. Но мысль, что эта шерсть принадлежала живому зверю, вызвала во мне не только ненависть, но и какое-то странное чувство. Все это на самом деле произошло. Здесь и правда был зверь. Здесь разыгралась настоящая бойня. И этот клочок шерсти был тому доказательством. Я вдруг подумала о том, как тот гордый петух, наверное, в ужасе от внезапного нападения храбро сражался, пытаясь защитить своих кур.

Я до боли закусила губу и ушла оттуда.

Отправилась прямо к своему месту и села на обычный пень. Мне казалось, что в моем месте мне должно хотя бы немного полегчать, но вскоре заметила, что сегодня здесь что-то не так.

Сначала это было похоже просто на беспорядочную смесь звуков: шелест листьев, стук падающих веточек, далекий шум машины. Но мои обострившиеся «антенны» как будто вышли из-под контроля и начали сами выискивать в этой мешанине какой-то смысл. И тогда мне вдруг почудилось, будто шершавая кора стволов, увядающий бамбук по ту сторону и листья кустов шепчутся, шуршат, переговариваются.

И словно можно было различить что-то такое:

«Вчера ночью, вчера ночью – та страшная бойня».

«Предсмертный крик, разрезавший тьму».

«Ах, как отвратительно, как отвратительно».

«Как отвратительна плоть».

Внезапно небо потемнело. Налетел резкий ветер, и деревья разом вывернули белесую изнанку листьев. Над моей головой стремительно пронеслась птица – я отчетливо слышала свист ее крыльев на ветру. Мне стало так страшно, что я вскочила и со всех ног побежала обратно, на кухню к бабушке.

В ту ночь я сказала, что хочу спать вместе с бабушкой, и она ответила: конечно. Бабушка спала на полу, на татами. Она постелила мне футон рядом со своим. Я взяла две простыни и, почти как при застилании кровати, одну постелила на матрас, а в другую завернула одеяло. С тех пор как бабушка научила меня заправлять постель, у меня это как-то вошло в привычку.

Когда я легла на футон, бабушка выключила верхний свет, и в комнате осталась гореть только маленькая лампа рядом с бабушкиной подушкой. Погасив лампу, бабушка тоже легла.

Я торопливо заговорила, пытаясь успеть до момента, когда она пожелает мне спокойной ночи. Мне нужно было сообщить обо всем, что случилось сегодня в моем месте.

Когда я закончила, бабушка сказала:

– Ничего страшного. Просто сегодня ты была очень взволнована. Не надо обращать на такое внимание. Это нужно уметь игнорировать.

– Почему?

– Потому что это был не тот голос, который ты сама всей душой хотела услышать, правда? Если начать дорожить подобными, на вид загадочными переживаниями, они будут всё больше и больше тобой управлять. Но и бояться их слишком сильно тоже не стоит – ведь это тоже значит на них реагировать. Нужно просто держать голову выше.

С этими словами бабушка чуть приподняла подбородок.

– Игнорируй. Настоящая ведьма никогда не позволяет внешним раздражителям выбить себя из равновесия.

«Легко сказать», – подумала я.

Но сейчас для меня было важнее другое. Мне нужно было спросить бабушку о том, о чем я думала и чего боялась уже много лет. По вечерам, даже если я старалась не думать об этом, эти мысли все равно прокрадывались. Меня начинало тянуть куда-то вниз, словно в черную дыру, и хотелось вскочить и убежать. Так было уже много лет.

– Бабушка, – позвала я шепотом.

– Что такое? – так же тихо ответила она.

– Что с человеком бывает после смерти?

Услышав это, бабушка издала какой-то странный, почти беззвучный стон, а потом вздохнула.

– Если честно, не знаю. Я ведь сама еще не умирала.

Все напряжение, которое во мне копилось, вдруг как-то странно сломалось. И мне стало так смешно, что я, хотя вовсе не собиралась, вдруг фыркнула со смеху.

– Ну бабушка…

Бабушка тоже засмеялась.

– Но хоть сама я пока не умирала, смерть дедушки мне пережить пришлось, да и ведьминское обучение я проходила, так что кое-какие знания у меня все же есть. А в моем возрасте, знаешь ли, живут уже с мыслью о том, что будет после смерти.

Она посмотрела на меня и, подмигнув, добавила:

– Так что, можно сказать, я эксперт. Тебе повезло.

– Наверное. Ты, пожалуй, знаешь больше, чем папа. Надо было с самого начала спрашивать тебя.

– Ты и у папы спрашивала?

Я на секунду замолчала.

– Да. Только это было уже очень давно.

– И что сказал папа?

Я снова замолчала. Потом попыталась ответить, но в груди все сжалось, и слова застряли комом в горле.

– Папа сказал, что когда человек умирает, то это уже конец. Что потом он больше ничего не чувствует и самого его уже нет. Что вообще ничего не остается. Но когда я спросила, значит ли это, что, даже если я умру, утром все равно взойдет солнце и все будут жить как обычно, он сказал «да».

Под конец я уже говорила сквозь всхлипы.

Бабушка молча слушала. Потом приподняла край одеяла и мягко произнесла:

– Май, иди ко мне.

Всхлипывая, я перебралась к ней под одеяло. Гладя меня по спине, бабушка тихо сказала:

– Значит, тебе было очень тяжело все это время.

В ответ я только громко заплакала.

Бабушка еще долго молча гладила меня по спине. А когда мои рыдания понемногу стали стихать и прерываться, она прошептала: