Текст книги "Ведьма Запада мертва (сборник)"

Автор книги: Кахо Насики

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

– Знаешь, я очень любил дедушку. Мама к камням была равнодушна, и, когда стало ясно, что мы с ней поженимся, дедушка каждый раз при встрече начинал рассказывать мне про камни. Как родному сыну. Стоило заговорить о камнях, и у него сразу загорались глаза, совсем по-детски. Как-то мы вместе гуляли в горах, и он вдруг остановился, поднял с земли камень, долго его разглядывал, а потом раз – сунул в рот и начал грызть.

– Съел?..

– Нет. Так он определял, что это за камень.

– …

– Я очень любил твоего дедушку, – опустив голову, почти шепотом сказал папа.

Мы зашли комнату, и я принялась застилать для папы постель, а он с удивлением смотрел, как ловко я справляюсь.

– Поразительно. Кажется, еще совсем недавно ты была малышкой, а теперь уже и такое умеешь. Придется заплатить бабушке за твое обучение.

Я в последний раз похлопала ладонью по одеялу.

– Ну вот, готово. Тогда спокойной ночи, папа. И спасибо тебе за сегодня.

– Это тебе спасибо. Весело мы покатались. Спокойной ночи.

Я, чувствуя себя настоящей хозяйкой в доме, вернулась на кухню в приподнятом настроении. Бабушка как раз убирала со стола и заворачивала в бумагу оставшийся киш.

– Это завтра передадим твоей маме.

– Хорошая идея. Мама точно обрадуется.

Я встала к раковине, засучила рукава и принялась мыть посуду. Бабушка стояла рядом и вытирала полотенцем помытые мной тарелки.

– Что ты думаешь насчет перевода в другую школу, бабушка?

– Ну… я считаю, что семье лучше жить вместе, но…

– А папа, между прочим, даже не помнит, что сам говорил. Ну, про то, что после смерти все кончается…

– Хо-хо, ты, значит, на него сердишься? – спросила бабушка.

– Да уже нет. Даже сердиться не хочется. Он сказал, что теперь так уже не модно думать. И что сам он теперь тоже толком не знает.

Бабушка расхохоталась. Я тоже не выдержала и прыснула.

– Ну это же просто безответственно, разве нет? Ужасно. Совсем никакого чувства отцовского долга.

– Твой папа всегда с тобой честен. Он считает, что должен быть с тобой откровенным как с равной.

Бабушка сказала это с легким укором, но глаза у нее были полны слез от смеха, так что эффекта ее слова не произвели.

– Ну, он не плохой, конечно. Просто ему, мне кажется, немного не хватает воображения. Мог бы подумать, как подействуют его слова на маленькую дочку…

– Да. Но людей, которым не хватает такого воображения, на свете очень много.

– Знаю, – коротко сказала я и вылила воду из миски.

Бабушка вытерла последнюю тарелку, потом постирала кухонное полотенце и повесила его сушиться.

– Дальше я сама все доделаю, а ты иди готовься ко сну.

Я почистила зубы, переоделась в пижаму и легла на футон у бабушки в комнате. Бабушка тоже пришла, выключила свет и устроилась рядом.

– Ты быстро, бабушка.

– Это потому, что ты помогла. Уже больше ничего и не оставалось.

– Бабушка…

– Что, Май?

– Почему папа ни разу не спросил, из-за чего я не хожу в школу?

– А мама спрашивала?

– Нет. И кстати, ты тоже не спрашивала, бабушка.

– Наверное, потому, что все тебе доверяют. Раз ты сказала, что не пойдешь, значит, у тебя есть на то весомая причина.

Я натянула одеяло до самого подбородка.

– У девочек в общении все это как-то по-особенному устроено, – пробормотала я и вздохнула. – Сначала в классе быстро образуется несколько групп, а потом они вместе ходят в туалет на переменах, болтают про любимых звезд и все такое.

– Тяжело, наверное.

– Если ты успеешь приспособиться, то не так уж тяжело. Самое трудное в самом начале, пока не вольешься в компанию, которая тебе вроде бы подходит. До прошлого года у меня это очень хорошо получалось. А в этом году почему-то вдруг стало противно.

– Противно вступать в группу?

– Да. Все эти психологические игры, которые начинаются, когда группы только складываются. Поймать взгляд девочки, с которой хочешь сблизиться, улыбнуться ей, старательно поддакивать разговорам, хотя они тебе совсем не интересны. Идти в туалет за компанию, хотя тебе вовсе туда не нужно. Все это вдруг стало казаться мне каким-то жалким и унизительным.

– Понимаю.

– И в этом году я просто перестала все это делать. Совсем. Ну и что вышло? Даже те девочки, с которыми я до этого дружила, ушли в другие компании. И в итоге я осталась одна.

– А те девочки, которые ушли в другие компании, уже совсем не могут с тобой дружить?

– Не могут.

Я повернулась к бабушке. У меня было странное чувство, будто я объясняю ей, как пользоваться магнитофоном.

– Даже если им захочется со мной поговорить. Все равно, если их позовут девочки из новой компании, они должна сразу идти к ним. В такие моменты как будто проверяют, кому ты преданнее. Кого выбираешь.

– Как все сложно.

– Вполне. Но я на них не злюсь. Это же понятно. Ничего не поделаешь.

Я сказала это ровным, почти бесстрастным голосом.

– А компании общаются между собой?

– Бывает. Иногда они враждуют, иногда, наоборот, между ними все довольно мирно. Но мой новый класс – редкость. Кажется, все группы решили, что будут жить дружно.

– Такое возможно?

– Очень даже просто. Надо всего лишь всем вместе выбрать одного человека и сделать его врагом.

– …

Этого было более чем достаточно.

Бабушка вздохнула, а я некоторое время молчала, стараясь успокоиться. То, что я не расплакалась, я считала почти подвигом.

– И еще. Я ведь сказала папе, что отвечу насчет перевода до завтра, и все это время думала…

– Ведьма решает сама. Ты это помнишь, да? – Бабушка легонько ткнула меня пальцем в лоб.

– Да, помню. Но ты все-таки послушай.

– Ну хорошо, хорошо.

– Даже если я переведусь и избавлюсь от своего нынешнего класса, самая главная проблема все равно никуда не денется. Поэтому я и не могу искренне радоваться. Получается, это как будто бегство с поля боя. Мне стыдно.

– В одиночку решить такую большую проблему начинающей ведьме – такой, как ты, – не под силу. Здесь главная проблема – это тревога, которая завладела твоим классом. Каждый из них по-своему сильно тревожится.

– Но и моя проблема тоже никуда не делась, – упрямо сказала я. – Мне кажется, я все-таки была слабой. Нужно было или воспитывать в себе силу быть одиночкой и стоять на своем, или выбрать легкую жизнь в стае…

– Почему бы не решать по обстоятельствам? Если человек ищет место, где ему легче жить, он не обязан чувствовать за это вину. Кактус не обязан расти в воде, а лотос не цветет в воздухе. И если белый медведь предпочитает жить в Арктике, а не на Гавайях, разве кто-нибудь станет его за это упрекать?

Это звучало убедительно. Но я не собиралась так легко сдаваться. К этому времени я почти совсем перестала стесняться бабушки.

– Ты все время говоришь, что я должна решать сама, но мне почему-то кажется, что ты очень ловко направляешь меня именно туда, куда тебе самой хочется.

Бабушка широко раскрыла глаза, уставилась куда-то в сторону и сделала самое невинное лицо на свете.

На следующее утро папа спустился вниз, когда мы с бабушкой уже пообедали. Он сошел по лестнице в пижаме, еще сонный и растрепанный. Увидев его, бабушка засмеялась и сказала, что он точь-в-точь как я. Я слегка надулась. Папа смущенно улыбнулся и сел за стол.

– Я отлично выспался. Спасибо, Май.

Я тут же принялась готовить ему еду. Бабушка переглянулась с папой и улыбнулась.

– Ну что, – спросил папа, отпивая чай, – ты решила, как хочешь поступить?

На этот раз переглянулись уже мы с бабушкой.

– Я все-таки поеду к тебе. К вам с мамой.

У папы сразу просияли глаза.

– Правда? Ну вот. Я так и думал.

Я посмотрела на его счастливое лицо и поняла, что, наверное, поступаю правильно. Я не знала, окажется ли новая школа моей Арктикой, но попробовать стоило. Пусть это и будет моим следующим местом ведьминской учебы, моей новой маленькой школой испытаний. Так я тогда и решила.

– Тогда лучше не тянуть и покончить со всеми формальностями поскорее.

– Только я хочу сама посмотреть школы перед переводом… Я сама выберу, куда пойду.

– Вот это я понимаю – настрой! Серьезный и взрослый подход к жизни. Молодец, молодец.

Папа был в отличном настроении. Тем временем бабушка все хлопотала без остановки: укладывала в коробку овощи, которые только что собрала в огороде, связывала травы в пучки. Составляя в красивую коробку банки с джемом, которое мы сварили вместе, она с гордостью сказала:

– Между прочим, этот джем Май делала сама.

Папа восхищенно покачал головой:

– Ну надо же. Май у нас стала совсем настоящей деревенской девочкой.

Слова «бабушкиной идеальной» он проглотил. С чувством, что теперь все будет хорошо, папа поехал обратно к маме. А мы с бабушкой вышли в сад его проводить.

Вечерние насекомые суетились как-то особенно беспокойно. Целой колонной куда-то двигались муравьи, мелкие мушки и пчелы тоже без конца носились в воздухе. С запада наползали густые темно-серые тучи.

– Похоже, будет дождь, – тихо сказала бабушка.

На следующее утро шел дождь. Еще на рассвете, сквозь сон, был слышен его шум. Я посмотрела в окно на сад. Травы и деревья чуть поникли и блестели под мягким дождем. В моей жизни все словно пришло в движение. Через два-три дня нужно будет уезжать от бабушки, и я начинала готовиться к переезду. Мама теперь звонила чаще. Если я буду жить в Т., то уже вряд ли смогу бывать здесь часто. Ни я, ни бабушка этого вслух не говорили, но обе прекрасно понимали. Когда дождь немного стих, я пошла в свое место. Как всегда, села на пень и постаралась снова почувствовать это пространство, отгороженное от внешнего мира.

И тут впереди, у самой опушки, кусты вдруг как-то странно зашевелились.

Сначала я подумала, что, наверное, там копошится птица, но, приглядевшись, увидела: это был Гэндзи-сан с мотыгой. Меня будто ударило током. Сердце заколотилось с бешеной скоростью. Он, кажется, меня не заметил. Стоял и сосредоточенно рыхлил землю там, где шел уступ между бамбуковой рощей и леском. Что он делает? Что он… Да ведь он залезает на мою землю, вырубая бамбук. Захватывает ее и расширяет свою! В тот миг, когда я это поняла, во мне проснулась такая ярость, что волосы встали дыбом. Я невольно вскочила. И тут Гэндзи-сан поднял глаза и увидел меня. На мгновение у него сделалось неловкое лицо, но почти сразу он криво ухмыльнулся. Наверное, почувствовав, с какой ненавистью я на него смотрю, он, что для него было редкостью, принялся оправдываться:

– Да я просто побеги бамбука выкапываю.

Я посмотрела на него в упор так, как только могла, и, не сказав ни слова, бросилась бежать.

– Бабушка!

Увидев, в каком я состоянии, бабушка поспешно вернулась с огорода.

– Что случилось?

Она усадила меня за стол и выслушала. А когда я договорила, села рядом и погладила меня по спине. Я все еще дышала так, что плечи ходили ходуном.

– Май, ты что, уже забыла все про ведьминскую учебу?

Я тихо ахнула, и внутри у меня будто что-то тяжело опустилось.

– Ну разве можно так терять голову? У тебя вид такой, будто тебя чуть не убили.

«Именно так я себя и чувствую», – подумала я. Оттого что этот грубый, отвратительный человек вторгся в мое святое место, меня буквально трясло.

– Нет, я не смогу перестать его ненавидеть. Это уж точно.

В этом я не собиралась уступать бабушке ни на шаг.

– Но он ведь сказал, что выкапывает побеги бамбука. Ну и пусть, значит, так и есть.

– Да это же не может быть правдой!

Почему бабушка этого не понимает? Почему она вообще общается с таким грубым, мерзким человеком? Стоило заговорить о нем, и бабушка как будто сразу отдалялась от меня, становилась почти чужой. От этого было так обидно и одиноко, что хотелось расплакаться. Я с трудом выговорила:

– Это преступление.

Бабушка молчала.

– Если ему и дальше позволять такое, он ведь утащит себе весь кусок земли.

Бабушка посмотрела на меня и улыбнулась.

– Там же идет граница, разве нет? К тому же там еще растет каштан и другие деревья. Дальше этого он не зайдет. Даже если, допустим, он и правда делает то, о чем ты говоришь.

Я уже собиралась возразить, но бабушка мягко остановила меня и продолжила:

– И потом, мне кажется, ты очень грубо обошлась с Гэндзи-сан. Ты ведь даже не поздоровалась и просто убежала, да? На его месте я бы очень обиделась.

Я прикусила губу. А то, как он до сих пор обращался со мной, – это что? Бабушка ведь ничего не знает. Не знает и того, как он говорит о ней у нее за спиной. Но сказать ей этого я не могла. Просто не могла…

– Я никогда не смогу относиться к такому спокойно. Никогда не смогу его не замечать. И никогда не смогу его полюбить. Он такой мерзкий, такой грязный… Лучше бы он вообще умер.

– Май!

Бабушка коротко вскрикнула и шлепнула меня по щеке. Все произошло в одно мгновение. Я даже не сразу поняла, что случилось. А потом глаза защипало, и по щекам покатились слезы.

– Получается, для тебя этот человек важнее меня.

Я еле выговорила это, вскочила и с грохотом помчалась наверх, в свою комнату под крышей. Бросилась на кровать и с головой накрылась одеялом.

Бабушка ужасна. Как она могла так со мной поступить? И все ради того, чтобы защищать этого человека. Это ужасно. Я не думала, что она может быть такой грубой. А ведь все из-за него. Из-за него одного. Если бы не он, у нас с бабушкой все было бы хорошо. Такой человек вообще не стоит того, чтобы жить. Как же обидно…

Наплакавшись, я сама не заметила, как уснула.

Ночью меня разбудил какой-то звук. Это бабушка тихонько открыла дверь. Мне было немного неловко, но я все-таки подала голос хотя бы для того, чтобы показать, что не сплю.

– Который час?

В затихшей комнате мой голос прозвучал особенно резко. Бабушка ответила почти шепотом:

– Одиннадцать. Ты, наверное, голодная. Может, спустимся вниз и что-нибудь поедим?

И тут, как нарочно, у меня громко заурчало в животе – странно и очень протяжно. Бабушка невольно прыснула. Я тоже чуть не рассмеялась, но у меня только скривилось лицо. Пришлось вставать и идти вниз.

На столе стояли томатный суп и салат из бананов и яблок с йогуртом. Бабушка быстро подогрела суп и поджарила тонкие ломтики хлеба. Я сидела надувшись и молчала. Бабушка была со мной так ласкова и осторожна, словно я простудилась. Во мне боролись упрямое чувство, что я на это не куплюсь, и желание, чтобы все снова стало как раньше, чтобы вернулась наша теплая жизнь. Я сама не знала, что мне делать.

Когда я поела и уже собиралась уйти к себе, бабушка окликнула меня:

– Night-night, sweetie.

Я обернулась и так, будто бросала веревку лодке, которая уже успела далеко отплыть, сказала:

– Но ведь и ты, бабушка, тоже дала чувствам себя захватить. Ты тоже вышла из себя из-за моих слов.

Бабушка лукаво улыбнулась и подмигнула:

– И такое бывает.

На следующее утро все еще шел дождь. И в доме, и на улице было тихо. Сидя в комнате, я слышала, как дождь падает на листья и, казалось, медленно пропитывает их насквозь. И так же он словно просачивался в сердце, а я сидела неподвижно, как раненый зверек. Постепенно дождь перешел в морось, а после полудня совсем прекратился. Но небо оставалось таким, будто в любую минуту мог снова хлынуть ливень. Предупредив бабушку, я пошла на холм за домом. Завтра мне уже нужно уезжать.

Земля совсем размякла от воды, и следовало внимательно смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться. Но, добравшись до своего места, я почему-то не решилась туда идти. Из глубины кедровой рощи, за тропинкой, медленно выползал туман. И ноги сами повели меня в чащу. Мне казалось, что там меня ждет другой мир – не такой светлый, но более тихий и исполненный спокойной печали.

Наверное, мне просто хотелось погрустить.

Я шла между хвойными деревьями и обнаружила, что за этим леском тек горный ручей, а туман поднимался именно оттуда. Здесь все было не так, как в ясную погоду. Влажный, приглушенный запах трав и леса, казалось, проникал в меня и, словно мелкая водяная пыль, оседал на коже и волосах. Мне вдруг почудилось, что я уже когда-то здесь была.

Внезапно небо посветлело – сквозь него чуть пробивался свет. Одновременно я уловила очень сладкий запах и всмотрелась в ту сторону, откуда он доносился. Я увидела на склоне горы за ручьем огромное дерево – наверное, метров двадцать или тридцать высотой. И на нем было множество белых цветов – больших, сантиметров по двадцать, а то и тридцать, – и висели они так, будто на ветвях зажгли белые бумажные фонари. Цветы были одновременно похожи и на магнолию, и на лотос, только гораздо крупнее.

Вот оно. Лотос, цветущий в воздухе. А бабушка говорила, что лотос в воздухе не цветет. Он цвел в тумане, как во сне. Я стояла завороженная, не в силах пошевелиться. Ах, если у человека и правда есть душа, как говорит бабушка, то как было бы прекрасно стать одной только душой и легко, невесомо кружить возле этих цветов. Меня слишком сильно тянуло туда, от этого даже стало страшно. Мне вдруг показалось, что я снова услышу тот самый голос, который совсем не хотела слышать. Я резко повернулась, чтобы уйти, и в тот же миг поскользнулась. Нога провалилась, и я рухнула в яму, как будто там был глубокий уступ. Я не ушиблась, но вымазалась в грязи с головы до ног. Попыталась встать и вдруг застыла. Сбоку от ямы была еще более глубокая ложбина, и вся она была усыпана красивыми серебристыми цветами. В глубине темного леса, в таком месте, куда, казалось, почти не доходит свет. У этих растений были серебристо-белые стебли, будто покрытые чешуйками, без единого листа, высотой сантиметров двадцать, а на верхушке у каждого сидел маленький цветок, похожий на изящную орхидею из серебра. Их там росли десятки, словно грибы или хвощи, пробившиеся прямо из земли. Это было какое-то невероятное зрелище. Я долго смотрела на цветы, а потом услышала, как дождь снова зашуршал в ветвях, и медленно встала. Колено болело. Я осторожно сорвала один из этих странных красивых цветов и выбралась из ямы.

У заднего двора, возле кухни, я встретила бабушку. Она как раз собиралась идти куда-то с зонтом. Наверное, хотела меня искать, так как дождь снова начался. Увидев, какая я грязная, бабушка сразу подбежала ко мне.

– Что случилось? Вся в грязи… Ты не ушиблась?

– Я нашла цветок, которого никогда раньше не видела. Может быть, это вообще новый вид.

Я старалась, чтобы голос звучал ровно. Мы ведь еще не до конца помирились. Господи, до чего же все это бывает утомительно.

Бабушка на секунду растерялась, но сразу же радостно сказала:

– Надо же.

Она взяла цветок у меня из рук.

– А… Это гинрёсо[9]9
  Гинрёсо – японское название Monotropastrum humile, белого лесного растения, известного в Японии также под названием юрэйтакэ – «гриб-призрак».


[Закрыть]. В этом году я и сама вижу его впервые. Значит, ты упала в ту яму? Ладно, сначала иди в дом и переоденься.

Мне стало немного досадно, что это оказался не новый, никому до этого не известный цветок. Я быстро приняла душ, переоделась и вернулась на кухню. Гинрёсо уже стоял в маленькой вазочке перед дедушкиной фотографией. Бабушка налила мне горячего чаю.

– Это был один из самых любимых цветов дедушки. Он называл его духом минералов. Поэтому каждый год в это время я ставлю его вот так перед фотографией. Когда ты была маленькая, мы однажды ходили за ним. Но в этом году…

Бабушка сказала это так, будто обращалась прямо к дедушке:

– …в этом году Май сама его для тебя принесла.

Я молча слушала и пила чай.

– Он цветет только в это время года?

– Да. Каждый год после долгих сильных дождей, когда земля вдоволь напитается влагой, он оживает. Этому цветку солнце не нужно.

– А еще там, за оврагом, было большое дерево со множеством белых цветов.

– А, это хооноки[10]10
  Хооноки – японское дерево из рода магнолий; магнолия обратнояйцевидная.


[Закрыть]. Ее цветы раскрываются на солнце. Когда они становятся чуть старше, то могут оставаться распущенными, но стоит небу потемнеть, как они закрываются, а посветлеет – они снова распускаются. Цветение хооноки легко отследить по аромату.

– Да, правда. В воздухе был какой-то сладковато-кислый запах.

– Вот именно. Такой, что так и тянет пойти за ним, правда?

Я смотрела на гинрёсо. Дух минералов. Красота мира под землей, куда не доходит свет. Мне почему-то казалось, что это подарок от дедушки, и я чувствовала, словно он совсем рядом. В тот день, в тот момент, за кухонным столом и правда было ощущение, что рядом со мной и бабушкой тихо сидит и пьет чай кто-то еще.

День, когда мне наконец нужно было уезжать от бабушки, оказался совсем не таким, как предыдущие. После продолжительных дождей он выдался ясным и спокойным. Мама приехала за мной и сразу заметила, что я какая-то притихшая, но, наверное, решила: это просто потому, что мне тяжело расставаться с бабушкой. Бабушка спросила ее, правда ли она собирается уйти с работы. Мама убедилась, что я стою достаточно далеко, между дверями у кухни, и ответила:

– Мы обсудили это с папой. Получается, что семья у нас живет врозь, а я еще и все время занята работой. Наверное, для Май это и правда слишком тяжело. Поэтому пока что, наверное, самое разумное – мне уволиться и поехать в Т.

– Нелегко же тебе далось такое решение.

– Ну… просто я подумала о том, что для меня важнее всего.

Бабушка лукаво улыбнулась:

– Неужели нужно было думать, чтобы понять?

Это задело маму.

– Я сразу хочу тебе сказать: мой уход вовсе не значит, что я навсегда отказываюсь от работы. Я не смогу жить так, как ты. У меня будет моя жизнь. И только потому, что ты моя мама, ты не можешь навязывать свой образ жизни ни мне, ни Май.

Бабушка печально улыбнулась:

– Возможно, я и правда старомодна.

Разумеется, весь этот разговор я слышала от начала до конца. В это время я в последний раз поливала «маленькую незабудку». Оттого, как грустно прозвучали бабушкины слова, мне стало тяжело. Кажется, и мама тоже почувствовала укол в сердце.

– Что с тобой? Это на тебя не похоже.

– А что, по-твоему, на меня похоже?

– Ты же всегда так полна уверенности…

Я и сама думала так же, как мама. Бабушка всегда знает, что ей делать в каждый момент. Она живет своими надежными, спокойными днями, как садовые растения. Рядом с ней я всегда ощущала, насколько сама полна тревоги и никогда по-настоящему не уверена в том, что делаю.

Через некоторое время мы все вместе, как и в день моего приезда, сделали бутерброды и сели есть. Мама заметила, что я больше не вынимаю из них листья настурции, но ничего не сказала.

Когда я садилась в машину и прощалась с бабушкой, мне хотелось плакать. Но не столько оттого, что я с ней расставалась, сколько от тяжести того комка, что был у меня в сердце. Бабушка смотрела на меня с тревогой и печалью. Я понимала, чего она ждет. Она хотела, чтобы я, как раньше, до той истории, сказала ей: «Бабушка, я тебя люблю». Но я не смогла.

Машина тронулась, выехала за ворота, свернула с дорожки, и бабушки уже не стало видно, а мне все казалось, что я по-прежнему чувствую на себе ее будто просящий о чем-то взгляд.

С тех пор прошло два года.

Теперь я каждый день хожу в школу.

В новой школе, конечно, тоже были свои компании, но они не казались мне такими удушающими, как в прежней. И потом, у меня появилась новая подруга. Ее звали Сёко. У Сёко был очень своеобразный вкус, собственный взгляд на вещи, и мне даже просто находиться рядом с ней было интересно. За словом она в карман не лезла, но говорила всегда без злобы, и в ее словах почти всегда была логика. При этом в классе она держалась немного особняком. Ее индивидуальность проступала так чисто и ясно, что казалось: даже если бы Сёко подстригла ногти, то и отрезанные кусочки ее ногтей оставались бы чем-то, что невозможно спутать ни с кем, кроме Сёко. Мы сблизились почти сразу после моего перевода в новую школу из-за одного случая. И с тех пор как-то само собой вышло так, что мы почти все время были вдвоем.

Но и про ведьминскую учебу я не забыла. Я стараюсь, если сама что-то для себя решила, обязательно доводить это до конца. Может быть, именно такими стараниями я и пыталась не дать окончательно оборваться той нити, что связывала меня с бабушкой. Когда я думала о ней, у меня всегда становилось тяжело на сердце. До сих пор мне кажется, что, когда я наговорила столько ужасного про Гэндзи-сан, это был просто «выплеск» чувств, который я уже не могла остановить. (Слово «выплеск» я совсем недавно выучила из книги. В обычной жизни я его еще ни разу не употребляла, так что оно еще не стало для меня по-настоящему своим.) Но сожалеть и каяться я пока не собиралась.

Но, может быть, и для бабушки та пощечина стала невольным «выплеском» чувств, которые она уже не могла удержать? В конце концов, бабушка ведь не только ведьма. Она еще и просто человек. После того как мы расстались, я все чаще стала об этом думать. Конечно, где-то внутри у меня до сих пор есть часть, которая упрямо твердит, что я не могу ее простить. Но держать в себе такое – тоже работа, и довольно утомительная. Мне уже как-то слишком тяжело продолжать это. Да и потом… то, что я сделала в ответ, тоже было ужасно. То, как я уехала, оставив бабушку там одну, после такой ссоры, – может быть, это и было по-настоящему жестоко. Когда мое воображение отчетливо представило стоящую в одиночестве бабушку в саду, на душе у меня стало совсем тяжело. Потому что мне вдруг стало казаться, что не то, что сделали мне, а то, что сделала я сама, куда больше нуждается в прощении. Когда я снова увижу бабушку, я, наверное, решусь и расскажу ей все это. Все-все, без утайки. Предстану перед ней как на ладони и отдам себя на ее суд. И тогда бабушка снова лукаво улыбнется и скажет мне что-нибудь такое, после чего я смогу спать спокойно и крепко всю ночь.

Я всегда так себе и говорила. Только вот время между моментом встречи и тем, когда мы начнем этот разговор, обещает быть тяжелым… Ну а до тех пор я просто старалась по возможности выполнять все, чему учила меня бабушка. Чтобы, когда мы наконец увидимся снова, я смогла хоть немного ее порадовать. И я терпеливо, со всей серьезностью подходила к тому, что делала.

Для меня самой это было неожиданно, но именно эта моя черта вызывала у Сёко уважение и даже восхищение. Сёко, наоборот, была из тех, кто быстро загорается и так же быстро остывает.

Но к бабушке я с тех пор так ни разу и не съездила. Когда у меня наконец наладилась школьная жизнь, мама снова вышла на работу. Папа, как и прежде, был постоянно занят. Да и у меня самой дел оказалось полно.

По дороге к бабушкиному дому я вспоминала те дни, что провела там два года назад. И то место, которое так любила. И то, что за все эти два года почти ни разу о нем даже не вспомнила. А ведь оно по-прежнему было для меня чем-то драгоценным, почти священным. Почему же я так легко смогла о нем забыть?.. Мне было стыдно.

Когда машина въехала во двор бабушкиного дома, там уже стояла чужой автомобиль. Мы с мамой поспешно вышли и направились к входу. Из глубины дома вышел Гэндзи-сан. Я посмотрела на него впервые за долгое время, и в душе у меня все смешалось.

– Где мама? – спросила мама сухо и по-деловому, даже не поздоровавшись.

Гэндзи-сан молча указал в сторону бабушкиной комнаты. Мама ничего не ответила и сразу пошла туда. Увидев меня, Гэндзи-сан слабо кивнул. Я тоже неловко кивнула в ответ и последовала за мамой.

Бабушка лежала в постели, аккуратно укрытая. Белая ткань, наброшенная ей на лицо, поразила меня таким шоком, будто меня окатили ледяной водой. Неужели и бабушку тоже нужно было накрывать вот так?

И в этот момент мама голосом, от которого меня пробрал холод, сказала:

– У нас так не делают.

Потом она сняла белую ткань. Показалось лицо бабушки – худое, старое. Неужели человек может так постареть всего за два года?

– Именно так она и должна была умереть, – сказала мама тихим, ровным, совсем без выражения голосом.

Мне почему-то отстраненно подумалось, что бабушка похожа на брошенного ребенка.

– Май, прости, но побудь пока на кухне.

Я молча сделала, как она сказала.

Не столько горе оттого, что бабушка умерла, сколько страшное чувство непоправимости, позднего, уже бесполезного раскаяния начало медленно заливать меня, как густой черный деготь. Казалось, у меня в груди распахнулась длинная глубокая рана и все мое существо стянуло этой болью. Я поняла, что уже никогда не смогу встречать здесь утро так, как раньше.

В этот момент из комнаты донесся взрыв рыданий – это плакала мама. Я почувствовала, что губы у меня похолодели и дрожат. Долгое время я так и сидела – не шевелясь. Только когда услышала, что мама вошла на кухню, я будто очнулась.

– Нужно сообщить в Англию. Папа, наверное, скоро уже приедет сюда… Мне кажется, где-то здесь была записная книжка со знакомыми бабушки еще тех времен, когда она преподавала…

Мама открыла шкаф и начала искать. Я тоже поднялась и стала помогать. Записная книга нашлась в шкатулке для шитья.

– Тогда я пойду звонить в гостиную.

– Хорошо.

Каждая из нас несла в себе собственное сожаление. Я осталась с ним на кухне, а мама унесла в гостиную. Когда мама вышла, я положила голову на стол. Лицо у меня исказилось, и из груди вырвалось какое-то глухое «А-а-а…».

Это было не просто горе. Скорее, нечто такое, с чем невозможно было справиться и для чего не находилось слов. Наверное, ближе всего к этому подходило слово «мука». Но слез все равно не было. Этот холод. Что со мной такое?..

Тут вдруг в кухонную дверь постучали. Коротко, два раза. Я подняла голову. Это был Гэндзи-сан.

Я медленно встала и открыла дверь. Все чувства словно покинули меня, и мне казалось, будто кокон завернули в тысячи тонких прозрачных оболочек. От прежней угрожающей грубости в Гэндзи-сан не осталось и следа – он будто стал вдвое меньше. Ссутулился, почти согнулся и протянул мне что-то.

– Поставь это ей, пожалуйста.

Это был гинрёсо.

Я невольно ахнула и приняла цветок обеими руками.

– Хозяин этого дома любил его. Я-то был человеком никудышным, а он ко мне все равно по-доброму…

Гэндзи-сан говорил, моргая воспаленными глазами. И только тут я поняла, что он плачет.

– Если нужно будет что-нибудь сделать, зови.

Он уже хотел уйти, но вдруг опустил взгляд себе под ноги.

– Ух ты. Как у тебя тут много огуречной травы[11]11
  Тригонотис булавовидный; японское название этого растения дословно означает «огуречная трава», так как его листья пахнут огурцом.


[Закрыть] цветет.

Я тоже посмотрела вниз. Цветок, который я про себя называла «маленькая незабудка», разросся в красивый пышный кустик и весь стоял в цвету.

– Это называется огуречной травой?

Если подумать, это были первые слова, которые я сказала Гэндзи-сан без отвращения. Наверное, потому, что я все еще чувствовала себя как будто целиком завернутой в тот прозрачный кокон.

– Так у нас его зовут, – кивнул Гэндзи-сан и ушел.

В руках у меня и правда был тот самый гинрёсо. Странный цветок, будто сделанный из серебра. Даже теперь, в такую минуту, он приковывал взгляд. Я поставила его, как это делала бабушка, в маленькую вазу перед фотографией дедушки. Я вернулась к кухонной двери, чтобы полить мою дорогую «маленькую незабудку». Наклонилась и как бы машинально взглянула на то самое грязное стекло. И в тот же миг меня будто ударило током. Я так и осела на месте.