Текст книги "Последний сон ее смертной души (ЛП)"
Автор книги: К. Линкольн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
– Как только Джимбо с тобой закончит, тебе будет уютно тут с Терминатором, – сказал он.
«Терминатор? Дурацкое название для ножа», – он направил нож на дверь коридора. Если медлить, проку не будет. Я могла посмеяться над именем ножа, но уважала острый клинок. Я пошла.
Коридор вел вокруг дома, за ним была большая современная и чистая стальная кухня с окнами от пола до потолка, мутными от дождя. Снаружи было темно. Парень с ножом толкнул меня к французским дверям.
Гром пророкотал вдали, правая дверь медленно открылась, стало видно большой деревянный стол, озаренный фонарями на батарейках. Я охнула и замерла на пороге. Пять живых белоголовых орланов и один беркут были прикованы за лапы к железному кольцу у стола. Трое из них были голодными, их перья свалялись. Они прятали клювы под крылья, дождь промочил их. Двое других прыгали, зло махали крыльями, гремели цепями. Джеймс, теперь в зеленом камуфляжном костюме от дождя, вышел из-за угла вдали, где включал последний фонарь.
Справа от меня под навесом крыши возле окон стоял ряд мужчин в схожем камуфляже. Словно манекены охотников, но манекены обычно не держали тяжелые цепи. Один был с длинной палкой, но вместо сачка на конце была длинная петля веревки. Я видела это раньше. Тоджо использовал это в Аомори, пытаясь поймать Черную Жемчужину.
Затылок все еще болел, но боль была и в груди – страх удушал. Это было плохо. Очень плохо. Я была уверена, что он не мог вызвать Буревестника. Но при виде этих величавых существ, жестоко униженных до пленников, я поняла, что ошибалась.
Джеймс поднял руки, драматично, как Кваскви у погребального костра, но я не видела его лицо под капюшоном.
– Подойди, демон снов. На колени, – орел завопил, а парень с ножом толкнул меня сзади. Я пошатнулась, упала на локти возле двух ближайших не активных орлов. Они были слишком слабыми, могли лишь отодвинуться. Я поднялась на колени, Джеймс заговорил на немецком. Звучало как молитва, и ряд мужчин подняли цепи и ответили гулкими голосами. Я попыталась встать, но парень с ножом наступил на мою правую ногу, боль вспыхнула, и мир на миг расплылся. Он сковал мои лодыжки, обездвижив меня.
Я ненавидела парня с ножом.
Монолог Джеймса достиг крещендо. Мою кожу покалывало не только от дождя. Как-то этот расист использовал магию, как Мангасар Хайк. Кровь текла из пореза под моим ухом. Джеймс протянул руку, кто-то вложил в его ладонь нож мясника. Терминатор позавидовал бы.
Но потом защита в виде юмора пропала. Ток собирался в воздухе, не только от грозы. Он повернулся к тьме, поднял руки в небо.
– Приди, великий Орел. Приди к своим Истинным братьям.
Молния расколола небо, и стало видно симметричную вершину горы Худ в полумраке. Мы были близко к месту обитания Буревестника. Теперь я была снаружи и почти ощущала древнего на краю своего сознания.
Джеймс приближался, и я сжалась, страх выдавил всхлип из моего горла. Я не была просто наживкой. Я была жертвой. Это приведет Буревестника, но, может, спасать меня будет поздно.
Папа. Марлин. Кен. Я всхлипывала.
– Теперь мы вернем орла домой. А ты, – его нож оказался у моего носа, – войдешь в его сны. А потом заставишь орла исполнить его истинную судьбу как защитника арийской нации, – Джеймс схватил вялого орлана справа от меня, вытянул его на столе и одним ударом отрубил его голову.
«Боже».
Он подставил ладонь под текущую кровь, провел полосу по моей правой щеке, склонился, чтобы я увидела маниакальную радость в его глазах, и провел такую же полосу на своем лице. Он отбросил труп, потянулся к следующему орлану. Но птицы встревожились, и пока он пытался избежать удара острым клювом по шее, я потянулась ладонями к его колену сзади и ударила изо всех сил.
– Козел. Ты подонок.
– Усмирите ее, – приказал Джеймс. Два парня схватили меня за локти и грубо оттащили, пока Джеймс убивал еще одного орлана. Он нарисовал полосу на другой моей щеке, замер, его пальцы были насмешкой над лаской любимого. Дождь или кровь, может, гул магии были буфером, мешали взять у него фрагмент в этот миг. Он прошел к беркуту, и я не могла смотреть. Я зажмурилась, склонила голову. Я пыталась оставаться в сознании, пока тело болело, и каждый удар ножа по столу рассеивал мои мысли в вихре паники.
А потом жуткие звуки прекратились. Я приоткрыла глаза, веки склеивала кровь мертвых орлов. Я увидела, как Джеймс давал окровавленное перо каждому из ждущих мужчин. Он повернулся к горе Худ, поднял руки. Он провизжал имя Громовой птицы в воздух, мерцающий от кровавой силы от меня, от смертей невинных родственников великого орла. Мужчины вторили ему, и молния ответила, а за ней – бесконечный раскат грома.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
– Что бы тебе ни сказала Элиза, это не правда. Это неправильно. Буревестник – древний. Не делай этого. Прошу, – я не знала, слышал ли Джеймс мою мольбу. Но не важно. Гром утих.
Электричество в воздухе стало таким насыщенным, что волоски на моей коже, в носу и на шее гудели. Крик разбил воздух, дождь стал медленными большими каплями, и что-то большое закрыло небо. Буревестник раскрыл крылья во всем золотом величии, опустился на землю перед столом.
– Это ловушка! – завопила я, размахивая связанными руками. – Улетай.
Громовая птица склонилась, красивый глаз, сияющий не слабее фонарей, манил меня, обещая тепло, силу и…
Громкий хлопок привел меня в чувство. Маленькое темное пятно крови появилось на груди Буревестника. А потом еще и еще, двое из мужчин стреляли из ружей, Джеймс безумно отдавал приказы, толкая испуганных мужчин, чтобы они подходили с цепями.
Громовая птица завопила, взмахнула крыльями и опустила клюв молниеносно на грудь ближайшего парня. Тот упал, ноги подносились, а клюв Буревестника стал красным.
– Сейчас, – сказал Джеймс. – Отступаем.
Мужчины отступали комичной толпой в дом, оставляя меня, прикованную и одинокую, среди убитых орлов с разъяренной Громовой птицей. Джеймс уходил последним, шепнул мне на ухо, уходя:
– Войди в его сны. Приручи. Или умрешь.
Краем глаза я заметила мелкие темные тени на деревьях. Сойки меня отыскали? Поздно. Уже это не было важным. Ни план Джеймса. Ни то, что было в доме. Ни боль в коленях, пропитанных кровью убитых орлов. Только роскошное сильное существо, которое смотрело на баку, стоящую на коленях, и манило меня в древний сон.
Мы три раза сталкивались и доходили до этого. Я уже не могла сопротивляться.
Громовая птица издала вопль, поднялась на пару футов в воздух, прыгнула через стол и опустилась с грохотом. От его веса стол трещал, куски мертвых орлов разлетелись. Громовая птица снова склонилась, повернула голову, чтобы я видела только золото глаза. Я заскулила, склонилась, тело покалывало, оно желало затеряться в вихре силы.
С точностью скопы, ловящей рыбу в реке, Громовая птица разрезала клювом веревку на моих руках. Я без колебаний потянулась к перьям его щеки. Еще до того, как мои пальцы коснулись его, мир перевернулся.
«Теперь ты пробуешь сны без прикосновений», – отметила борец, а потом борец, параноик и другие части меня, Кои Авеовео Пирс, пропали в лаве.
Я пылала. Боль была яростной, каждая клетка тела горела агонией, но потом огонь изменился. Она уже не поглощала, обжигая, а стала коконом, придающим силы.
Я нашла конечности, лениво покачивающиеся в жидком жаре, который горел и не позволял других мыслей, кроме «вверх». Я изо всех сил махала крыльями, летела во тьме сердца стратовулкана, который некоторые люди звали Ви’эст, в честь их главы. Своим клювом я разбила куски застывшей лавы, вырвалась на свободу, выбралась через последние пару футов вершины, пока крылья не смогли развернуться свободно. Я полетела вверх, и пепел сыпался с меня как дождь. Я радовалась простору неба, а мое бьющееся горело в вулкане.
Это был сон, я знала. Постоянный сон о цикличном перерождении ребенка вулкана, выбравшегося в небо. Но тембр этого сна был другим, сильнее. Цвета были ярче, биение крыльев – четче, и сила внутри меня была не совсем моей – странное ощущение человека в огне моего сердца, а еще огонька, слабо, но ровно горящего среди остальных.
«Человек».
Я кричала в бесконечное ночное небо, и в моем голосе был страх женщины.
«Кои».
Я была Кои. За этой мыслью прибыл голод, огромная зияющая брешь, которую нужно было заполнить. Баку во мне проснулся и стал питаться.
Темное небо, раскаленное сердце Ви’эст, поразительная сила моих крыльев поглощал огонь баку, превращая в бушующую энергию, наполняющую мою голову, грудь, ладони и стопы.
«Руки. Ноги. Человек. Я – Кои Пирс».
На миг изображение неба сменилось деревом, пропитанным кровью, усыпанным перьями. Я опустилась на колени, полная сна, связанная с древним орлом. Я не могла двигаться. Джеймс и его люди вышли из дома с цепями и шестами. Я открыла рот, чтобы предупредить, и мой крик стал воплем Буревестника. Мир долго кружился, и я могла лишь держаться за огонек баку внутри себя, а сила сна Буревестника заполняла меня, пока я пыталась всю ее съесть.
Вечность прошла за секунду. Сила наполняла меня, кружила голову, трещала до боли в пальцах. Сила баку терзала плотно сплетенные сомнения.
«Я – монстр. Я наврежу Марлин. Я не могу брать ответственность за всех Иных Портлэнда. Я боюсь впустить Кена в свое сердце. Я не могу помочь папе выйти из комы. Не могу. Не могу. Не могу. Этой мощи слишком много!».
И Громовая птица была готова забрать меня с собой, захватить мою силу баку, как я пыталась использовать силу его сна. Так заманчиво, так просто – сдаться яростному жару сна Буревестника навеки.
Один крепкий кусочек Кои не позволял мне растаять во сне. Мне нужно было позаботиться о своем худшем поражении как человека: сне моей сущности. Я питалась сном Буревестника, сила отделяла меня от него, отбрасывала в мое тело, и вены пылали болью.
Боль. Там была кровь. И жизненная энергия, моя и бедных орлов. Я вдыхала эту энергию, наполняла легкие влагой и запахом соленой меди, сжалась внутри себя, желая, чтобы реальным стал сон Кои, моя основа.
Медленно вокруг появились стерильные белые стены. Стало видно больничную койку, на ней был силуэт моей умирающей матери. Это был сон, история, которую я повторяла себе много раз, которая повлияла на меня: день, когда я подвела маму. День, когда я бросила ее, а не рискнула увидеть сон ее смерти. Корень моих страхов, всех моих оправданий из взрослой жизни.
Где-то за этим пузырьком сна кричали мужчины, вопил Буревестник. Но там были гнев и возмущение, а не страх. Это возмущение звенело в костях моего тела, как колокол. Этот сон уже не был тем, какой была Кои.
Мир перевернулся, и я побежала по прохладному лесу как Кен-кицунэ. Мир снова закружился, и я стояла на рисовом поле у дома детства папы, смотрела на восход солнца, пока саранча встречала рассвет. Потом я поплыла в воде дома Черной Жемчужины, играла с рыбой. Странный дом из солнца и луны, в котором Пон-суме снились сотни малышей, качающихся в медленном ритме в колыбелях из веревки и дерева. А потом сон, лишивший меня дыхания от горя: чистота и белизна, которые снились Юкико-сама, когда я съела ее жизнь.
Все это содержалось во мне. Я была Кои и я была баку. Я ела сны. Они были моими. Огонек баку вспыхнул, и больничная койка, умирающая мама и не способность быть достаточно сильной, чтобы любить ее, сгорели, став пеплом.
В пустом сером пространстве пепел летал как снежинки. Я огляделась. Это была я, Кои, с человеческим телом, руками и ногами, без боли. Не привязанная к Буревестнику. Я сделала это. Я. Одна. Я поглотила древний сон и выжила. Я не поддалась навеки зову Громовой птицы. Я была сама равна по силе древнему.
«Кои».
Я обернулась, и там был папа. Он был в форме ресторана, как раньше.
«Как? Это правда ты?».
«Ты поверила бы, если бы я сказал, что это правда?».
«Что происходит?».
«Ты знаешь, Кои-чан».
«Тут я выбираю новый сон. Свой сон баку».
«Да».
«Почему ты не объяснил этого раньше?».
«Ты бы не послушала. И даже если бы послушала, ты бы не поняла. Некоторые вещи нужно пережить, испытать и пожалеть, и потом можно двигаться дальше».
«Ты о смерти мамы».
Папа покачал головой.
«Я о темнице, в которую ты превратила свою жизнь».
«Как мне отсюда выбраться?».
«Ты знаешь», – папа нашел стул, опустился на край. Строгое выражение на его лице добавило морщин у глаз и на лбу, и я поняла, что на его лице была его версия любви.
«Там беда».
«Да, но это можно пережить», – папа вздохнул, посмотрел на свои тонкие сильные пальцы. Забавно, что я не замечала, что ладони Кена были такими же грациозными. Это меня в нем соблазнило в первую очередь.
«Это прощание навеки?».
«Возможно».
«Отоо-чан», – я всхлипнула и опустилась на колени перед ним, прижалась щекой к его ноге.
«Будет время, когда и тебе понадобится отдохнуть. Ты поймешь, как сюда вернуться. Но пока тебе это не нужно, дочь моя. Тебе нужно вернуться в свою жизнь. К тем, кто нуждается в тебе».
Сойки. Кваскви был недалеко. Я подумала о ружьях, о том, что Джеймс и его друзья не считали Иных людьми.
Глаза папы окружили морщинки, но в этот раз от чего-то яростного и почти безумного.
«Им сложно биться с нацистами. Помоги им».
И папа пропал, я осталась одна в серой комнате с пустым стулом и белой скомканной шапкой шеф-повара. Я прижала шапку к лицу на миг, дрожа.
«Ладно, я готова. Новый сон сущности для новой баку».
Я вызвала лес из сна Кена, бежала среди прохладных папоротников к рассвету, полному возможностей. Поступь была уверенной, и я наслаждалась своей силой, ощущала во рту вкус крови и хвои. Я вырвалась на поляну, окруженную кипарисами, запах хвои бил по носу, и фигура женщины, сильной и красивой, манила меня раскрытыми объятиями. Теплый вес, который встал на место после кровавой клятвы Кена, сиял ярким маяком на груди женщины, тянул за близнеца в моей груди с обещанием союза. Она была мной. Я была ею. Я подбежала к ней со слезами на глазах и обвила ее руками, сжала со всем горем и болью, со всем страхом, и в моих руках ничего не осталось, была лишь я. Просто Кои. Баку и человек.
«Теперь это – сон моей сущности».
И с этой мыслью мир закружился, вернул меня к разбитому столу под дождем. Буревестник кричал сверху. Мужчины в камуфляже и другие в полосатых куртках сражались, размахивая руками и ногами, со всех сторон. Молния пронзала небо снова и снова, подожгла крышу дома. Я сморгнула остатки сна. Кто-то убрал оковы и оттащил меня к столу. Этот кто-то пригнулся передо мной в боевой позе, взмахивал деревянной битой и опасного вида когтями, пока парень с ножом и его друг заходили с двух сторон.
Кен.
Мое сердце сжалось от тревоги.
Он двигался слишком быстро, чтобы я могла уследить глазами, его бита отразила удар Терминатора, он провел когтями по груди парня с ножом, разрывая ткань.
– Осторожно, – хрипло сказала я. Джеймс несся сквозь толпу с пистолетом в руке. – У него оружие.
– Кои! – Кен на миг отвлекся на меня, и парень взмахнул Терминатором. Он попал по запястью Кена с жутким стуком. Кен закричал, звуча зловещей гармонией к воплям Буревестника, и упал на колени, одна рука свисала бесполезно сбоку, по ней текла кровь.
Белый волк быстро врезался в бок парня с ножом, отбросил его к краю стола, и больше челюсти сомкнулись на его боку, затрясли его как тряпичную куклу.
Я пыталась дойти до Кена, но тело было выжато и ранено в реальности. Я едва могла ползти, но влезла между ним и Джеймсом.
– Ты его не приручила. Элиза говорила, что ты могла, – сказал Джеймс, направляя на меня пистолет. – Ты попробуешь снова. Я еще могу…
– Нет, не можешь, – я сжала его лодыжку над носком, впилась пальцами, отыскав голую кожу. И послала его в ад.
Точнее – в сон Громовой птицы, родившейся в вулкане горы Худ, Ви’эст, как его звал народ Малтнома. Лицо Джеймса исказила боль, пистолет выпал из обмякших рук. Он рухнул на землю рядом с Кеном.
Кен поднял мокрые ресницы, стало видно блеск сознания. Он прижал руку к груди, обмотал пропитанное кровью предплечье полоской ткани и рухнул на стол возле Джеймса.
Взревел медведь. Черный медведь, Джордж, прошел по обломкам стола, разбрасывая мужчин в камуфляже справа и слева взмахами лап. Я отпустила лодыжку Джеймса, поднялась на четвереньки. Глаза Джеймса были закрыты, он мотал головой. Даже без прямого прикосновения он затерялся в вулкане Буревестника. Джордж навис над тем, что осталось от Великого дракона.
– Нет, – я вытянула руку. – Я с ним справлюсь, – и громкий крик, усиленный снами Буревестника, сотряс ночь своей резкостью. – Я схватила Джеймса! Он мой. Вы прекратите, или я съем его душу.
Сражение утихло. Мужчины в камуфляже смотрели в ужасе на меня, нависшую над Джеймсом. Остальными оказались Колыма в человеческом облике, Маригольд и несколько Иных, которых я видела на Бротон Блафф. Они с опаской смотрели на меня, словно я угрожала и им.
– Я – Пожиратель снов, и я изгнала вашего Великого дракона в кошмар. Бросайте оружие, или я поступлю так и с вами.
Стук брошенных ружей присоединился к ритму дождя. Джордж снова взревел, но с триумфом. А потом мои предательские мышцы не выдержали, и я упала лицом на мокрый живот Кена, потерявшего сознание.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
– Почему так долго? – сказала я, когда мне хватило сил не только дышать и безмолвно смотреть, как Кваскви забрался на стол и приказал доставить раненых, включая Кена, в медцентр, чем занялись быстрый Пон-сума и Чет.
Кто-то накрыл меня одеялом, которое промокло от дождя, но затмевало запах крови и горелого дерева запахом мокрой овцы – но все, даже остальные Иные, не спешили подходить ближе. Кваскви сбил троих оставшихся мужчин в камуфляже, хотел, чтобы я отправила и их в сон-ад, как Джеймса, но я отказалась.
– Мы обвиним их, – сказала я. – Похищение, разрушение имущества, браконьерство, – мы посмотрели на останки бедных орлов на мокром темном столе.
Кваскви вздохнул.
– Боюсь, этого не хватит.
– Прошу, прошу, прошу, прошу, – скулил парень в кепке про величие Америки. Одна рука свисала с его плеча под неудобным углом, и чьи-то когти оставили красные следы на его щеках. Один его глаз опух и закрылся, потемнел от синяка.
– Эй, ты, – я щелкнула пальцами под носом выжившего похитителя. Я убедилась, что остальные смотрели. – Ты никогда не упомянешь Буревестника или меня. Ты не будешь искать Иных. Если увидишь кого-то из нас на публике, пойдешь в другую сторону. Иначе, – я попыталась изобразить кровожадную улыбку Кваскви, – если я увижу тебя снова, его сойки узнают, где ты спишь. Я приду ночью и проникну в твои сны, – я махнула на Джеймса, лежащего рядом на столе, над ним оставался неподвижный и грозный Джордж. Мышцы на челюсти Джеймса трепетали, он сжимал и разжимал ладони в агонии. Несмотря на холод, его тело вспотело.
Он пылал. И я была рада. Я показала эту радость другим мужчинам.
– Хм, становится лучше, – Кваскви ударил парня с кепкой по бубенцам. Тот сжался от боли. – Дальше мы сами, – Джордж улыбнулся, и вид был жутким. Один мужчина в камуфляже молился, закрыв глаза от монстров перед ним. Запах мочи донесся до моего носа. Они заслужили всю боль, которую им причинит Кваскви. Но они хотя бы жили. Дзунукву и Генри они не пощадили.
После этого Кваскви усадил меня на заднее сидение «Karmann Ghia» с Маригольд. Он оставил Джорджа и Колыму у хижины «убирать бардак». Но перед тем, как мы ушли, он отошел на чистый участок двора и поднял руки к небу. Кваскви низко запел, а потом песня стала кличем.
Громовая птица появилась, описала круг над его головой, хлопая могучими крыльями, и ветер трепал не плотно связанные волосы Кваскви. Кваскви склонил голову и опустился на колени на мокрую землю, долго так стоял. Буревестник издал пронзительный вопль, который сотряс меня. Звук вырезал во мне яму, и мой живот наполнили печаль и бесполезная желчь.
Дверца машины хлопнула, и я задрожала, не управляя телом. Кваскви и Маригольд переглянулись с горем и гневом. Маригольд повернулась ко мне с осторожной маской спокойствия.
– Ты будешь жить?
– Да, – я отвела взгляд, не хотела делиться своим горем, но верила, что переживу это и то, что случилось с Кеном. Мы выживем.
Кваскви неспешно ехал по извилистой тропе от домика смерти Джеймса к шоссе. Он повернул на ровную дорогу и ответил на мой вопрос, заданный час назад:
– Мы тебя потеряли, – сказал он, поймав мой взгляд через зеркало заднего вида. – Они застали нас врасплох. Это непростительно, – Маригольд рядом со мной затаила дыхание, смотрела на меня так, словно я имела право отправить Кваскви в тот же ад, что и Джеймса.
– Да, я прощаю. Но мы теперь квиты, ладно? Никаких долгов.
Кваскви мрачно кивнул, а потом прогнал серьезный вид.
– Я не переживаю. Мы тебя зацепили. Тебе нужно пережить застолье с лютефиском Колымы, и ты одна из нас навеки.
– Только если нацистов будет меньше.
Маригольд моргнула.
Кваскви улыбнулся в зеркало заднего вида.
– Хочешь домой? Теперь безопасно.
– Больница, – сказала я. – Кен.
– Я так и думал.
Я молчала после этого, хотя Кваскви и Маригольд обсуждали их нападение на дом смерти, он говорил шутливо и беспечно, а она давала военную оценку. Видимо, так они справлялись с произошедшим ужасом. Кен и Джордж были у кафе под прикрытием иллюзии Кена, но они стояли напротив. Джорджу пришлось почти сесть на Кена, чтобы тот не бросился в одиночку, когда парни Джеймса внезапно напали на меня в переулке. Сойки Кваскви должны были следовать за мной, но половина из них поехала по ошибке за второй машиной прихвостней Джеймса, а другая половина полетела к горе Табор, чтобы помочь Кваскви, выяснявшему у Элизы детали того, что она рассказала Джеймсу обо мне и Буревестнике.
Мы прибыли в больницу и, несмотря на мои протесты, медсестра посмотрела на меня и отправила на осмотр. Я забрала у Кваскви телефон, и меня увели в кабинет.
Я ввела номер Марлин, пока ждала, что врач скажет мне, что я была в царапинах, синяках и крови, но без переломов.
«Все кончилось», – написала я ей и добавила эмоджи азиатского Санты и врат тори, чтобы она знала, что это была я, а не Кваскви.
Когда врач закончил перевязывать меня и задавать настырные вопросы о моих отношениях с Кваскви, от Марлин пришел ответ.
«Хорошо».
Я расслабилась на столе для осмотра, уставшая, но радостная. Сестра ответила. У нас еще был шанс. Мои ноги все еще были слабыми. И мне нужно было узнать, как дела у Кена. Через пару секунд после того, как врач ушел, Маригольд заглянула в кабинет.
Она нахмурилась.
– Мне нужно с тобой поговорить.
Я настороженно кивнула. Где был Кваскви? Маригольд пугала. И она могла поджигать лица людей.
Маригольд напряженно села на кровать рядом со мной.
– Нужно извиниться. Было совершено непростительное, – она сжала кулак.
Я вздрогнула.
Маригольд удивленно уставилась на меня.
– Ты меня боишься? – она задумалась, пока я незаметно нажимала правой ладонью на кнопку вызова медсестры. Она винила меня во всем произошедшем?
– Простите.
– Нет, – сказала Маригольд. – Извиниться должна я. За свою дочь и то, что она сделала с Иными Портлэнла.
Чет вошел со стаканами кофе с затхлым запахом и батончиками из хлопьев. Он был в халате, словно работал тут. Маригольд растерянно посмотрела на него.
– Она меня боится.
Чет улыбнулся и протянул ей кружку.
– Я же говорил тебе, Тантэ Мари, что она хорошая, – он повернулся ко мне. – Она думала, что ты станешь мстить Элизе, – он согнулся и включил в розетку кнопку вызова медсестры.
Я забрала у него батончик и проглотила так, словно это были конфеты с трюфелем, вдруг ощутив голод. Боль пронзила шипами мои виски. Отдача после пожирания сна. Комната была слишком яркой, и встревоженные лица остальных было сложно терпеть. Я закрыла глаза на пару секунд, желая, чтобы они ушли и оставили меня в покое.
Тихий разговор и шорох. Я открыла глаза после глубокого дыхания, увидела знакомое улыбающееся лицо Кваскви на пороге с инвалидной коляской, Пон-сума прошел за ним.
– Кои.
– Что ты хочешь теперь?
Кваскви коснулся плеча Маригольд.
– Проверяю, что ты не ушла от меня в кому, – он осторожно отодвинул Маригольд назад, чтобы встать у кровати. – Нацисты хотели получить тебя для власти над миром, – он легонько стукнул меня по плечу. – Я хочу убедиться, что ты знаешь, что мы хотим тебя за твою бодрость и твою личность, – он серьезно заглянул в мои глаза, величавый и уверенный, словно еще был с венцом из перьев орла. А потом он отодвинулся и расслабился. – Я отведу тебя к Кену.
– А Элиза? – спросила Маригольд.
– Маригольд. Ты на меня не повлияешь.
– Ты позволил тем мерзким людям жить. Он даже в больнице. Но ты закрыл любимую дочь Иных в сарае!
– Она должна заплатить в этот раз. За Дзунукву. И Генри.
Ужас озарил лицо Маригольд. Она опустилась на колено, едва могла говорить:
– Ради нашей любви, Сиваш Тийе, я прошу не убивать мою дочь.
Новости не заканчивались. Кваскви опешил. Но ее мольба не пошатнула его решение.
– Она не сможет больше жить в Портлэнде или Штатах. Она повреждена. Она навредила нам.
Маригольд склонила голову.
– Она – ребенок, Кваскви. Мой единственный ребенок.
Кваскви прижал ладонь к ее щеке.
– Даже дети могут отличить правильное от неправильного, meine liebe freundin. Я связался с Советом. Томоэ-сама хочет лично судить ее в Токио.
Маригольд встала с паникой.
– Нет. Томоэ-сама сделает из нее пример. Ей нужно укрепить свою силу. Она убьет Элизу!
Томоэ-сама была беспощадной. Она пошла на предательство, чтобы получить место в Совете. Но она и долгое время работала с Восьмерным зеркалом, так что ее цели были связаны не только с властью, но и с будущим всех Иных – хафу и чистокровных. Было даже иронично, что она будет выбирать наказание для Элизы. Томоэ-сан была безжалостной и опытной в политике. Она съест Элизу заживо.
– Они потеряли Вестника смерти. Скорее всего, ее заточат или приговорят жить в одиночестве в горах под надзором тэнгу. В этот раз повлиять не получится.
Кваскви сжал мои руки сквозь ткань. Они с Пон-сумой усадили меня в инвалидную коляску. Оставив Маригольд, стоящую как статуя в комнате, они увезли меня в коридор. Меня вдруг охватила усталость. Я зевнула. Коридор был ужасно длинным…
Я резко проснулась. Я уже была не в коляске, а в палате. Я сидела в кресле, а Кен лежал на кровати рядом со мной, бледный и мокрый от пота. Но его глаза были открыты.
– Доброе утро, – сказал он. Солнце восходило, и тепло проникало в палату сквозь жалюзи. Свет меня уже не беспокоил. Я моргнула, готовясь к мигрени, но ее не было.
– Привет, – мой голос напомнил лягушку. – Ты проснулся.
– Успокоительное плохо на мне работает, – он печально улыбнулся. – Хотел бы я, чтобы тут была Мидори с ее особым обезболивающим.
Я села и сдвинула ноги с кресла. Они работали лучше. Я устроилась на краю кровати. Кен старался не двигать рукой под одеялом, но другую, не пострадавшую, прижал к моей щеке. Сильные и изящные ладони. Я любила его ладони. Я накрыла его ладонь своей рукой, прижимая его плоть к своей, чтобы он ощутил, что я управляла собой, больше не боялась фрагментов, особенно – его.
– Прости, – тихо сказал он. – Было пыткой знать, что тот гад забрал тебя. И думать, что он делал с тобой… я не должен был соглашаться на тот дурацкий план.
Забавно, что сегодня все извинялись передо мной.
– Все хорошо, – сказала я, нежно убрала его ладонь со своего лица и повернула, чтобы прижаться губами к его теплой коже. – Я тут. Я в порядке. И я думаю, что сон Буревестника что-то со мной сделал. Что-то… хорошее.
Он затаил дыхание.
– Кои, – начал он.
– И ты меня прости, – сказала я, медленно отодвинула одеяло. Запястье Кена заканчивалось обрубком, замотанным бинтами.
Ах.
Миг был наполнен тяжестью, мы смотрели туда, где раньше у него была целая ладонь. Его другая ладонь раскрылась и сжалась. Вены проступили на предплечье.
– Это выглядит неприятно, – сказал он. – Теперь и снаружи видно, что я сломлен.
– О, Кен, – я вытерла слезу со щеки. Я не могла представить. Он потерял ладонь. Чертов парень с ножом. Яма желчи и печали в моем желудке стала чуть глубже.
– Иные живут долго, Кои-чан. Мы редко проживаем жизни без шрамов. И я не жалею об этом. Я бы сделал это снова.
Он рисковал собой ради меня.
Физическое подтверждение его чувств, его верности лежало на простынях. Сомнения, появившиеся во мне в Японии, пропали. Тут был тот, кто видел меня, видел монстра, своей плотью защитил меня от ножа.
Хватит слов. Они были пустыми оболочками, не могли передать то, что я поняла во сне о том, кем хотела быть. Кем делала себя. Теперь у меня были Кваскви и Иные, Марлин отвечала на сообщения, и я прогнала призрака вины из-за умершей мамы. Теперь я знала, каким должен быть мой последний сон.
И для этого не требовались две руки. Я прижалась губами к губам Кена, наслаждаясь его теплом, выгибаясь от его ладони, гладящей мою спину. Это было хорошее начало.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
– Где ключи? Я спущу это Далипу, – сказал Кен, кивая на гору вещей – пакеты, зонт, сумку-холодильник и корзинку для пикника, мешающие выйти.
– Вот, – я бросила их ему и тут же покраснела. Кен смог поймать ключи перемотанным запястьем и ладонью. Я все забывала. И он забывал. Жить с одной рукой сразу не удавалось. К счастью, Мидори прислала свои обезболивающие для хмурых кицунэ по почте. Это ослабило боль Кена. И Бен-чан собиралась прилететь на следующей неделе. Его сестренка точно ему поможет. Она не будет нависать над ним все время, как я, пытаясь помочь, но не намекать открыто, что он нуждался в этом.
«Мы учились всему этому».
Один день труда, и моя квартира снова была в порядке. Приводить в порядок жизнь будет куда дольше.
Я прошла к холодильнику, чтобы вытащить особый торт с мочи, созданный по рецепту мамы. Я сделала его для команды Пон-сумы и Чета. Телефон звякнул. Сообщение. От Марлин!
«Медсестра Дженни говорит, папу можно отключать от искусственного питания. Ты должна прийти вечером».
«Он в сознании????!!!».
«Не совсем. Но он принимает еду и жидкости сам».
«Хорошие новости. Ты там будешь?».
«Возможно», – эмоджи азиатского Санты, золотой рыбки и какашки.
Я улыбнулась и послала потеющее улыбающееся лицо. Понемногу. Марлин уже по своей воле общалась со мной.
– Кои! – закричал Кен снизу лестницы.
Я схватила торт, сумку-холодильник и черную шелковую блузку. После игры Кен хотел проверить не разрекламированное заведение в Бивертоне, зовущееся «Юзу». Шарики из осьминога и якитори были не моими любимыми блюдами, но я хотела поддержать Кена хотя бы едой, которую он не мог найти в Портлэнде.
Кен был общительным в такси. Он и Далип обсуждали лучший путь к парку Дельта, где команда по регби Пон-сумы и Чета – «Портлэнд Авалэнч» – проводила игру.
