Текст книги "Родники мужества"

Автор книги: Иван Выборных

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

При первом же посещении лагеря военнопленных выяснилось, что в нем довольно широко представлены части и соединения, входящие в группу армий «Север». Здесь были бывшие солдаты и офицеры из 7-й танковой дивизии, из дивизии «Великая Германия». Мы встретились и поговорили с военнопленными из 5-го охранного батальона, 126-й и 58-й пехотных дивизий, 49-го мехполка, 109-го и 273-го пехотных полков, 327-й и 12-й авточастей, 657-го и 663-го охранных батальонов и многих других соединений, частей и подразделений, остатки которых еще продолжали бессмысленное сопротивление в курляндском котле.

Кстати, в лагерь мы прибыли как раз во время обеда. И воочию убедились, что военнопленных немецких солдат и офицеров кормят очень прилично. Начальник лагеря сообщил нам, что отношение к пленным здесь гуманное, так что вчерашние враги на личном опыте убеждаются в лживости фашистской пропаганды, в свое время запугивавшей их русскими «зверствами». И вот, оказавшись в плену, [170] они сами видят, что «зверств» по отношению к ним никаких нет, ничто не угрожает их жизни, условия пребывания в лагере вполне сносные. Раненым оказывается необходимая медицинская помощь.

В первый день нашего пребывания в лагере мы с Ламберцем остановились на кандидатурах трех пленных немецких солдат. Обстоятельно поговорили с ними, выяснили, что бы они хотели сказать своим бывшим однополчанам. Их обращения, набросанные, естественно, еще вчерне, нам понравились. И, оставив Петера для окончательной доработки с пленными текста обращения, назначив день и час их выступления, я уехал из лагеря. В политотделе корпуса ждало немало других неотложных дел.

Вернулся в лагерь спустя два дня. И сразу заметил здесь тревожное возбуждение. И еще одну – уже третью – санитарную палатку.

Оказалось, накануне пятерка фашистских самолетов совершила зверский налет на лагерь военнопленных. Результат – 11 человек убито и 27 ранено. Мне рассказали, что находящиеся в лагере всячески пытались дать понять летчикам, что здесь, образно выражаясь, свои, немцы. Военнопленные размахивали белыми платками, намеренно выбегали из укрытий, чтобы летчики смогли увидеть их в немецкой форме. Но ничего не помогло. Изуверский налет продолжался еще долго. Видимо, он был специально санкционирован гитлеровским командованием.

На этот раз военнопленные встретили меня уже как старого знакомого. Окружили со всех сторон, засыпали вопросами. Всех, естественно, волновал главный из них: что их ждет в дальнейшем?

– Вас интересует, что мы собираемся делать с вами дальше? Прежде всего помоем в бане, произведем дезинфекцию, санитарный осмотр, – пояснил я. – А потом отправим в другой лагерь для военнопленных. Подальше от фронта. Этот-то лагерь выполняет функции простого накопителя...

– А там, в другом лагере, что будем делать?

– Работать. Восстанавливать то, что разрушено вашими войсками.

– А нам некоторые офицеры говорят, что нас всех затем расстреляют...

– Мы не фашисты, в безоружных не стреляем! – ответил я. – Это фашисты собирались истребить славянскую [171] нацию. И они уничтожили, да будет вам известно, уже миллионы и миллионы военнопленных, детей, женщин и стариков. Их сжигали в специальных печах, травили газом в концентрационных лагерях, вешали на фонарях, телеграфных столбах. С людей сдирали кожу, дубили ее, затем делали из нее сумочки, абажуры....

Вот, например, 4 августа этого года гитлеровцы зверски замучили попавшего к ним в плен раненого сержанта Сергея Соболева. Да-да, военнопленного, такого же, как и вы сейчас! Мученическую смерть от рук фашистских извергов приняли наши красноармейцы Николай Попов и Сергей Баранов. Об этом у нас знают все. Но мы, повторяю, не фашисты. Мы мстим только тем, кто продолжает сопротивление нашим войскам, изо дня в день совершает бессмысленные убийства. Вы же – пленные, люди, вышедшие из войны. Вы будете трудиться, а затем, после нашей победы, вернетесь к. своим семьям. Так что не верьте разным там слухам. Их распускают те, кто еще не понял или просто не хочет понять истину: дни фашистского рейха сочтены, гитлеровский корабль идет ко дну!

Надо было видеть, с каким вниманием слушали меня военнопленные. Правда медленно, но настойчиво пробивала дорогу к их огрубевшим сердцам.

* * *

Разговаривая с военнопленными, я и не заметил, как рядом со мной оказался Петер Ламберц. А он, дождавшись, когда я закончу, выступил вперед и спросил:

– Слышали ли вы сообщение немецкого радио от двадцать первого июля? Нет? Так знайте: совершено покушение на Гитлера. К сожалению, маньяк отделался на этот раз лишь легким испугом. Но резонанс получился большой. Слушайте, что сообщает по этому поводу шведская газета «Стокгольмстиднпиген» от двадцать третьего июля: «...По рассказам лиц, только что прибывших из Германии, Берлин фактически находится на осадном положении. В центре города у всех правительственных зданий установлены пулеметы. После покушения на Гитлера в Берлине 20 июля гестапо расстреляло несколько сот офицеров, закрыты все вокзалы».

И дальше: «8 августа в Берлине объявлен приговор к смертной казни через повешение генерал-фельдмаршалу фон Вицлебену, генерал-полковнику Гепнеру, генерал-лейтенанту [172] фон Хазе, генерал-майору Штифу и другим. Все через два часа были повешены». – Ламбёрц кончил читать вырезку из газеты и спросил: – Скажите, знали ли вы об этом?

– Нет! – раздались голоса.

– Это и понятно, – кивнул головой Петер. – От вас всячески скрывают правду. Хотят, чтобы вы продолжали верить в благополучие дел в рейхе. А на самом деле... Послушайте другое сообщение, на сей раз агентства Рейтер от пятнадцатого августа. Оно из штаба вооруженных сил союзников русских на Средиземноморском театре военных действий. Вот что в нем говорится: «...Сегодня американские, английские и французские войска при поддержке военно-воздушных сил союзников начали высадку на южном побережье Франции. В высадке участвовало восемьсот союзных кораблей, в том числе американские, английские, французские, канадские, голландские и другие».

А двадцать третьего августа, – продолжал Ламбёрц, – то же агентство Рейтер передало сообщение командующего французскими вооруженными силами внутри страны генерала Кенига о том, что утром девятнадцатого августа Национальный совет Сопротивления и Парижский комитет освобождения отдали приказ о начале всенародного восстания в Париже. После четырехдневных боев продажное правительство Виши пало, его министры арестованы. Знаете ли вы об этом?

– Нет! – теперь уже хором ответили слушатели.

– Напомню вам и о том, – помолчав, снова заговорил Петер Ламбёрц, – что немецкий народ под влиянием Октябрьской революции в России тоже пошел на революционный взрыв и девятого ноября тысяча девятьсот девятнадцатого года сверг императора Вильгельма, провозгласил свою родину республикой во главе с новым правительством – Советом народных уполномоченных. И если бы не предательство социал-демократов, у нас тоже была бы власть народа и немцам не пришлось воевать со своими братьями по классу – русскими...

– А в Италии, – заполнил я наступившую паузу, – повешен дуче Муссолини. Повесили его сами итальянцы, на себе испытавшие фашистскую тиранию. Вам тоже надо подумать о дальнейшей судьбе родины. Ведь именно ваш народ дал миру Маркса и Энгельса, Тельмана и Либкнехта, [173] Розу Люксембург и Клару Цеткин. Мне самому довелось видеть и слышать товарища Тельмана. Сколько доброго я узнал от него о Германии! То, что он говорил о своей родине, было преисполнено глубокой любви к своему краю! Но и Тельман погиб в фашистском лагере смерти... Так за что же вы воевали? За то, чтобы кучка оголтелых человеконенавистников могла безнаказанно уничтожать лучших сынов и дочерей Германии, так? И во имя чего те, что в котле, продолжают бессмысленное сопротивление?

И тут из толпы пленных вышел пожилой солдат. О чем-то горячо заговорил, указывая рукой на согласно кивающих головами его товарищей. Ламберц тут же перевел слова солдата.

– Господин полковник, – говорил пленный, – просим вас составить обращение к тем, кто еще не понял бессмысленность сопротивления. Пусть сдаются. Мы все подпишем это обращение!

Так в ряды антифашистов вливались все новые и новые немцы.

* * *

– Ну как, Андрей Спиридонович, давно своих раненых навещали? – спросил я начальника политотдела 346-й дивизии, входя в его блиндаж.

– Как вам сказать, товарищ гвардии полковник, – отозвался Пантюхов. – Бываю там не так чтобы часто, но и нередко. К тому же и начальник медсанбата регулярно докладывает мне о положении дел. Так что я в курсе...

– Доклады – хорошо, Андрей Сниридонович, но свой глаз надежнее, – заметил я. – Поедемте-ка посмотрим работу ваших лекарей.

Вместе мы обошли все палатки дивизионного медсанбата и наконец оказались в женской палате. Здесь девушки лежали на соломенных подстилках, аккуратно накрытых плащ-палатками и чистыми простынями.

Наше внимание сразу же привлекла к себе миловидная девушка. Чувствовалось, что она с трудом сдерживает слезы. Мы подошли к ней.

– Что с вами? – спросил я ее, присаживаясь на стул. – Ранены?

– Нет, – качнула головой девушка. – Воспаление какое-то у меня. Оперировать, говорят, надо. А я боюсь... – [174] Она подняла на меня встревоженные, враз наполнившиеся слезами глаза. И прошептала с какой-то детской доверительностью: – А вдруг потом детей не будет?.. – И, уронив голову на подушку, горько разрыдалась.

– Давно она поступила к вам? – спросил Пантюхов сопровождавшего нас начсандива, когда мы вышли из палаты.

– Недавно, товарищ полковник, – отозвался тот. – Мы ее, конечно, уже прооперировали бы, да нужна консультация специалиста. А его у нас нет. Послали запрос в штаб армии. Думаем, скоро пришлют. – Повернувшись ко мне, начсандив заметил: – Будем действовать с предельной осторожностью. Уверен, поставим девушку на ноги. Все мы желаем нашей Ане только счастья и благополучия. Она заслужила это.

– Да и ее желание очень хорошее, – задумчиво заметил Пантюхов. – Вон ведь о будущих своих детях думает. Если хотите, о нашем послевоенном будущем. Да и не одна она, наверное.

– Да, женщины... – покачал головой начсандив. – Сколько же их сейчас наше мужское горе мыкают! Проклятая война!.. Судите сами: только в нашем батальоне тридцать процентов женщин. И все добровольно пошли на фронт... Кстати, и в других подразделениях их тоже немало.

Да, немало. Это я знал хорошо. Врачи, медсестры, связисты, полевые пекари, прачки, регулировщицы... Но ведь многие женщины еще стояли и у зенитных орудий, у пулеметных установок, летали на боевых самолетах, были снайперами, даже механиками-водителями танков. Низкий поклон вам, боевые подруги, фронтовые побратимы!

– А сколько женщин вы, товарищ начсандив, представили к правительственным наградам? – поинтересовался я.

– Не помню, – честно признался он. – Не могу доложить...

– Вот видите, даже не помните...

Потребовалось некоторое усилие, чтобы сдержать резкую фразу, готовую слететь с языка. Это же надо! Даже не помнит. Да какой же он майор после этого!..

Но вслух ничего не сказал, сдержался. Мы снова вернулись в женскую палату и подошли к Ане. Трепетная вера уже светилась в ее взгляде. И эта вера была обращена [175] именно ко мне. Словно бы я обладал той силой, властью, которая может разрешить все ее вопросы, исцелить все ее боли.

– Не тревожься, Аня, – только и сказал я. – Все у тебя будет хорошо. Вот вылечат тебя, домой вернешься. А там, глядишь, и замуж выйдешь, детишки пойдут.

Не знаю, сказал ли я ей правду. Ее я и сам не знал. Но важно было обнадежить девушку, поддержать, успокоить...

И тут я заметил другие глаза, внимательно следившие за мной. Голубые хорошо знакомые мне глаза. И сразу память воскресила один из первых дней войны, когда мы под Смоленском встретились со студенческим отрядом, строившим оборонительные сооружения...

– Нина? – неуверенно спросил я. – Неужели это вы? Помните?

– Да, Иван Семенович, я та самая Нина. Хотите спросить, как я здесь оказалась? Так же, как и другие девушки. Пошла добровольно в армию. Была ранена. Лежала в госпитале. Потом снова фронт. Попала к вам, в пятьдесят первую. И вот снова незадача – ожоги получила...

Она долго еще рассказывала о себе. Я не перебивал, слушал с вниманием.

– Когда я прибыла в свою дивизию, начался бой. Я оказалась в поселке, у церкви. Боец там лежал, раненный. Я его перевязала. Церковь была деревянная, горела сильно. Вокруг так и сыпались головешки. Вижу, немецкие танки подходят. Только, к счастью, к огню не подошли, побоялись. Тем и спаслась. А потом гляжу, рядом ямина какая-то вырыта. Осторожно опустила раненого в нее и сама туда же спрыгнула. А церковь горит, головешки в яму падают, еле успеваю их гасить. Все думаю, как бы церковь на нас не завалилась. Тогда конец...

А раненый стонет, дышит тяжело. Видимо, много крови потерял солдат, уже не жилец. И в самом деле, вскоре скончался он на моих руках. Думаю, настала и моя очередь пропадать. Не убьют, так сгорю. Церковь-то вот-вот обрушится. А свои далеко, отступили...

Всю ночь с головешками провоевала. Но ничего, пронесло. А утром слышу, с нашей стороны огонь усилился. Потом атака началась. Фашисты не выдержали, драпанули из поселка. Вылезла я из ямы в обгорелых лохмотьях, [176] вся в глине, в ожогах. Ну а дальше... Дальше, как видите, на излечение отправили. Сюда...

Мы с Андреем Спиридоновичем вышли из палаты и, прежде чем сесть в машину, долго простояли молча.

– Да, Иван Семенович, – наконец задумчиво произнес мой спутник. – Не зря мы приехали сюда. Многое открылось мне...

– Побыли бы подольше, услышали бы больше, – заметил я. – Женщин, Андрей Спиридонович, нельзя забывать. Их ли это дело – солдатскую шинель носить, шагать по дорогам с автоматом или с винтовкой в руках, жить в окопах, траншеях, землянках? Под обстрелом, бомбежкой находиться? В долгу мы перед ними! Не знаю, поставят ли потом памятник женщине-воину. Но я бы поставил. Великий подвиг совершают они сейчас.

И Пантюхов понял меня.

* * *

Но не только об Ане и Нине думал я, бросая слова упрека начподиву 346-й стрелковой. Вспоминался мне и тяжелый августовский рассвет, когда на наш штаб неожиданно напали фашистские танки. Мы потеряли тогда почти весь корпусной узел связи, где тоже работало немало славных девушек. Судьба их долго оставалась неизвестной, вплоть до того момента, когда на мое имя неожиданно пришло письмо. Вот его полный текст:

«Не удивляйтесь, товарищ полковник, откуда я узнал ваш адрес. Все сейчас объясню.

Когда мы очистили от противника город Ригу, то там, на окраине, обнаружили большой лагерь, в котором содержались советские военнопленные. Был он обнесен колючей проволокой в несколько рядов.

Вместе с группой бойцов я обошел это страшное место. Камеры все грязные и холодные. Полы и стены забрызганы и залиты кровью. Камеры пыток, иначе их и не назовешь.

В одной из этих камер, на дощатой окровавленной стене, прочитали мы письмо. Писали его пленные девушки, и в последних строках его была просьба к тому, кто это письмо увидит, сообщить именно вам, полковнику Выборных, о вынесенных ими мучениях. Чтобы узнали о них и другие боевые товарищи. Тут же был указан и номер вашей полевой почты. [177]

Бойцы нашей части поклялись у этой стены жестоко отомстить фашистам за муки и кровь девчат, сделать все от нас зависящее, чтобы вызволить их из вражеской неволи. Надеюсь, что и вы присоединитесь к этой клятве».

Автор письма – И. Денисов, командир взвода. Он же прислал и переписанный им текст обращения девушек, который был выцарапан чем-то острым на стене камеры.

«Дорогие друзья! – было сказано в этом обращении. – 20 августа меня и мою подругу фашистские гады захватили в плен под Тукумсом. Гитлеровцы избивали нас, мучили, глумились над нами. Все хотели узнать от нас, связисток, о нумерации наших частей.

После всех этих пыток нас бросили сюда, в темные и холодные камеры концлагеря Риги. Мы не в состоянии ни сидеть, ни лежать, на теле у нас нет такого места, где не было бы синяков или ран. Все тело страшно болит от непрерывных побоев.

Дорогие товарищи! Все эти дни мы жили надеждой, что вы нас скоро освободите. Но сегодня настал самый страшный и тяжелый день: нас отправляют в Германию. Следовательно, нас ждут новые мучения и издевательства.

Друзья! Мы слышим грохот выстрелов, знаем, что это приближаетесь вы, наши освободители. Только нам вас не увидеть. Фашисты угонят нас на далекую каторгу. Вместе с нами угоняют в неметчину и много других девушек. Выручите нас из немецкого плена! Вырвите из этой пропасти, избавьте от унижений и позора. Верим, что вы придете. Ждем вас!

Мария Ломакина, Груня Баранова».

20 августа... Да, именно тогда был разгромлен корпусной узел связи. И вон где оказались некоторые из наших девушек.

Иван Ильич Миссан, которого я познакомил с письмом связисток, тяжело вздохнул, проговорил глухо:

– Война есть война. Жалко, конечно, Машу Ломакину и Груню Баранову. Жалко всех, до сердечной боли жалко! Но хорошо, что мы предупредили более тяжелые последствия...

И генерал отвел в сторону взгляд. Я понял его состояние. Да, ему было тяжело осознавать, что мы где-то проглядели, в чем-то недоработало, что-то сделали не так в тот трагический день 20 августа. Это особенно остро чувствовалось сейчас, когда письмо, переписанное Денисовым [178] с окровавленной стены концлагеря, лежало перед нашими глазами. Лежало как укор совести.

* * *

Маша Ломакина. Одна из тысяч юных тружениц войны. Даже судьба ее во многом схожа с судьбами других сверстниц, как и она поднявшихся в суровую годину на защиту своей Родины.

...Когда немецко-фашистские войска подошли к ее родной станице Орловской, комсомолка Маша Ломакина собрала в ситцевый платок свои нехитрые пожитки и ушла вместе с отступающими частями Красной Армии на восток. Под Сталинградом надела солдатскую форму, стала связисткой. «Дочка» – так ласково называли ее бойцы. Да она и была многим из них по возрасту дочкой.

А потом наши войска, разгромив на берегах Волги гитлеровские полчища, неудержимым потоком устремились на запад. Двигались они теми же дорогами, которыми когда-то отходили на восток, к Сталинграду. Так Маша пришла в родную станицу. Но увидела ее далеко не такой, какой покинула. Железнодорожный вокзал сгорел. Высокая башня элеватора взорвана...

И новости ждали Машу страшные. Фашисты расстреляли ее любимую учительницу. В станичном парке лежали трупы людей, расстрелянных фашистами буквально накануне. Были среди них и старики, и женщины, и даже одна малолетняя девочка.

Отец просил Машу хоть на несколько дней задержаться дома: к тому же и командир батальона связи был готов предоставить ей краткосрочный отпуск. Но Маша отказалась и морозной ночью вместе со своей частью ушла из станицы. Ушла в новые бои. И вот...

Письмо Маши Ломакиной и ее подруги, дошедшее до нас из застенков фашистского концлагеря, тут же было напечатано во всех газетах армии. Обращение девушек воины читали с вполне понятным волнением, клялись отомстить врагу за все его злодеяния.

Много лет спустя, уже после войны, я рассказал о судьбе Маши на страницах ростовской областной газеты. И какова же была моя радость, когда среди откликов на мою статью я получил письмо... и от самой Маши. Оказывается, она все же выжила в фашистском плену, после войны вернулась в родную станицу к мирному труду. [179]

Я до сих пор берегу это письмо. В нем Маша немногословно сообщает мне о себе и своей семье. «Живу, – пишет она, – как и все труженики села. Муж на пенсии, сын окончил 8 классов, пошел работать на завод...»

Мирная труженица. А в нашей памяти, памяти фронтовиков, знавших ее в годы войны, Маша Ломакина по-прежнему остается опытной девушкой-связисткой, бесстрашным патриотом своей Родины.

Пытался я отыскать и других девушек нашего узла связи, попавших вместе с Машей Ломакиной в руки фашистов в августе 1944 года. Увы, следы многих из них затерялись, Но некоторые, к счастью, остались живы и откликнулись. Вот письмо одной из них, Марии Михно. Она пишет:

«...20 августа 1944 года танки врага прорвались в районе Тукумса. Я в это время дежурила на коммутаторе. Вдруг вбежала Маша Ломакина, бледная, вся дрожит от волнения.

– Фашисты! – крикнула она. – Бежим в лес!

Я, кстати, еще до этого была уже встревожена. Что-то стряслось на линии связи. Не стали поступать звонки, а такого у нас никогда не бывало.

За стеной нашей комнаты телеграфисты работали. Забежала к ним, а у них тоже полнейшая тишина – никаких вызовов. А когда Ломакина прибежала, мы поняли, в чем дело. Перерезаны провода!

А убегать между тем было уже поздно. Что делать?

– В скирду! – крикнул кто-то. – Там спрячемся!

У дома стог сена стоял, вот мы и кинулись к нему. Но где там! Не успели. Схватили всех нас вместе с телеграфистами. С ребятами нас тут же разъединили, допросы начались. Какие тут части, спрашивают, где стоят. Только ничего они от нас не узнали.

Допросы следовали и на второй, и на третий день. А затем привезли нас в лагерь военнопленных и бросили туда. «Старожилы» к нам: как дела на фронте? Где наши? Конечно, мы обо всем рассказали товарищам, поддержали в них веру в скорое освобождение.

Разговаривали, конечно, шепотом, даже знаками, потому что говорить между собой нам было запрещено. Чуть что – сразу в карцер.

Так и жили: из карцера – на допрос, с допроса – [180] в карцер. Фашисты все пытались заставить нас говорить, мучили жаждой, голодом.

А то еще заставляли обуваться в деревянные опорки, в которых гвозди торчат, и бегать в них по кругу. Думали, разговорчивее станем. Не вышло! Вынесли и эту пытку.

Наши между тем все ближе и ближе подходили. Думали, вот-вот освободят. Но не дождались. Увезли нас из Риги. Сперва в Данциг, а потом в город Падерборн. Тут нас работать заставляли, камни, железо перетаскивать. Трудно было – не передать! Ведь мы еле ноги переставляли.

Я к тому же была еще в положении. Маша Ломакина мне много помогала. Даже – не знаю, как это ей удалось, – добилась, чтобы позволили меня в родильный дом отвести. Сама же и проводила меня. Там и положили меня прямо на пол. Правда, дерюгу какую-то подстелили.

В этом родильном доме девушка одна работала. То ли няней, то ли сестрой. Асей ее звали. Она-то и упросила акушерку, чтобы та за мной хоть изредка наблюдала. Так я и родила дочку.

Пришла за мной опять же Маша. Видит, что ребенок мой совсем голый, разорвала свою сорочку и дочку запеленала. И еще Ася дала нам старенькое одеяльце, в нем и донесли ребенка до концлагеря.

Ася и потом к нам не раз приходила. Тайком приносила пакетики с киселем. Мы варили его, тем и кормили малышку. Молока-то у меня так и не было. Да и не с чего ему было взяться: кормили-то нас лишь жидкой баландой.

Ребенок все время болел, мы думали – не выживет. Но, к счастью, девочка выжила.

Из лагеря нас освободили американцы. Мы стали готовиться к возвращению домой.

Маша проводила меня до самой Полтавы. Доброй души человек!

Добралась я домой, к отцу. Узнала, муж сообщил ему, что я без вести пропала. А я – вот она...

Сейчас работаю телефонисткой в Крыму, в городе Красногвардейске. Дочка выросла, тоже моей дорогой по жизни пошла: стала начальником отделения связи в Казахстане...»

А вот несколько штрихов из биографии другой фронтовички [181] – Ольги Бордашевской. До войны она училась в университете, мечтала стать литератором. Но когда на нашу Родину напали фашисты, ушла на фронт, стала медицинской сестрой в госпитале.

«Страшно переживала, – вспоминает она, – увидев первого раненого в промокших, окровавленных бинтах... Но надо было работать!»

И она делала свое нелегкое дело, мечтая одновременно попасть на передовую.

Вскоре ей удалось поступить в школу снайперов. Ей, отличнице учебы, было даже при выпуске вручено от имени Центрального Комитета ВЛКСМ именное оружие.

И вот первый выход на «охоту». В тот день ее напарницей была Лида Лещева. Девушки тщательно выбрали позицию, замаскировались, стали ждать.

Первой цель появилась в секторе Лиды. Она-то и открыла свой боевой счет. Но вскоре и Ольга заметила над бруствером каску гитлеровца. Прицелилась под срез, нажала спуск. Выстрел был точен.

Со временем она довела личный счет истребленных гитлеровцев до 108. Была несколько раз ранена, но неизменно возвращалась в свою 204-ю дивизию, чтобы продолжать бить врага.

Сейчас Бордашевская живет в Одессе, является ответственным секретарем Комитета защиты мира. Мира, который завоеван ими, фронтовиками! [182]

Глава шестая.

Они сдаются!

Между тем время шло своим чередом, один хмурый осенний день сменялся другим, таким же хмурым и непогожим. Далеко на западе советские войска успешно громили врага уже на его собственной территории, а мы по-прежнему продолжали держать в котле его большую курляндскую группировку войск.

Ее и без того безнадежное положение усугублялось час от часу. Еще в сентябре генерал Шернер доносил в Берлин, что для германских войск в Прибалтике наступил «последний момент», что группа «не в состоянии вести длительное оборонительное сражение и остается одна возможность – уйти». Но гитлеровский генштаб не внял голосу разума. А скорее всего просто уже не мог осуществить организованного отвода зажатых в Прибалтике дивизий.

Прошло еще несколько месяцев. Приближалась весна. И в это время у нас произошли некоторые изменения. В феврале 1945 года по приказу Ставки Верховного Главнокомандования был ликвидирован 1-й Прибалтийский фронт. Три армии из его состава и полевое управление фронта перешли в Восточную Пруссию. Там названные объединения при поддержке танкового корпуса и воздушной армии получили задачу очистить от противника Земландский полуостров. Генерал армии Иван Христофорович Баграмян, назначенный заместителем командующего 3-м Белорусским фронтом, и возглавил действия этой группы войск.

Наша же 51-я армия была, в свою очередь, передана в подчинение Ленинградскому фронту, которым командовал генерал армии Леонид Александрович Говоров.

К этому времени я получил назначение на новую должность начальника политотдела 51-й армии. На этой должности [183] освоился довольно быстро. Помогло то, что все соединения, входившие в армию (так уж получалось), за период боев в Прибалтике поочередно побывали в составе 1-го гвардейского корпуса, где я, как известно, был начпокором. Так что людей я знал хорошо, и они меня тоже. Знакомо мне было и состояние дел во всех соединениях армии.

Сразу скажу, последние месяцы войны были для нас мучительно долгими и какими-то тягостно-тревожными. Ведь мы очень внимательно следили за событиями в Восточной Пруссии, на берлинском направлении и, естественно, испытывали большую неловкость перед теми, кто упорно пробивался к фашистскому логову, участвовал в решающих кровопролитных схватках с врагом. Разумом, конечно, мы понимали, что тоже делаем очень важное и нужное дело – сковываем здесь, в Курляндии, крупную группировку фашистских войск. Но... И сами как бы оказывались на положении скованных. Поэтому-то многие бойцы и командиры откровенно высказывали мысль, что им не довезло. Ведь им, вероятнее всего, так и не удастся пройтись по улицам Берлина.

Такая ситуация довольно часто бывала главной темой наших бесед с членом Военного совета армии генералом В. И. Урановым.

– Похоже, мы отстоим здесь до самого конца войны, – часто говорил он с сожалением. – Если, конечно, фашисты не драпанут из котла морем. – Но, подумав, тут же заключал: – Нет, бежать они не станут.

Беседы эти, как правило, заканчивались у нас анализом партийно-политической работы с людьми, ее особенностей на данном этапе.

– Надо продолжать готовить людей к суровым испытаниям, – рекомендовал мне генерал Уранов. – Ибо не исключено, что нам придется вести боевые действия даже после того, как падет Берлин и фашистская Германия капитулирует. Не известно еще. как поведут себя немецкие генералы здесь. в Курляндии. Сдадутся – хорошо. А вдруг все-таки решат сопротивляться до последнего солдата? Фанатичности им, сами знаете, не занимать. Да и рыльце у всех в пушку...

А пока ежедневно беспокоили противника разведкой боем, засылкой в его тылы наших диверсионных групп. Кстати сказать, болотистая местность в Курляндии, обширные [184] лесные массивы, овраги способствовали проведению этих дерзких вылазок.

Первые группы для засылки в тыл врага готовил помощник начальника политотдела 204-й стрелковой дивизии по комсомолу Василий Макеев. Ему не впервые приходилось иметь дело с подобного рода операциями. Недаром же именно в разведроте этой дивизии было больше всего комсомольцев, награжденных за дерзкие действия в тылу врага.

Не сплоховал Макеев и на этот раз. С его помощью в дивизии было скомплектовано и направлено в тыл врага свыше 20 диверсионных групп. Это была довольно дерзкая затея, и осуществлялась она смелыми бойцами и младшими командирами.

Основу каждой группы составляли опытные войсковые разведчики, уже не раз ходившие в стан врага. Они неоднократно участвовали в засадах, предпринимали глубокие рейды по тылам немецко-фашистских войск, доставляли штабам ценные сведения и «языков». И сейчас, идя на задание, они хорошо понимали, что, возможно, не каждому из них суждено будет возвратиться обратно. Но комсомольцы не испытывали страха. Они были готовы к подвигу.

Предварительно провели тщательную разведку переднего края обороны противника. Определили цели нападения, маршруты выдвижения диверсионных групп, пути их последующего отхода. Организовали взаимодействие со стрелковыми, минометными и артиллерийскими подразделениями.

И вот наступила ночь. Под покровом темноты группы бесшумно двинулись вперед. Их задача на сей раз – выводить из строя вкопанные в землю фашистские танки, уничтожать командные пункты врага, подрывать его склады горючего, боеприпасов, другие важные объекты.

Я тоже, помнится, не выдержал, приехал в эту ночь в 204-ю дивизию. Часа два длилось наше томительное ожидание. Мы все беспокоились, не заблудились ли в темноте смельчаки, не напоролись ли на вражеские посты, вышли ли к намеченным каждой группе целям. И какой же дружный вздох облегчения пронесся по нашим траншеям, когда раздался первый взрыв и в черноту неба взметнулся столб пламени! [185]

Через несколько минут загромыхало и в других местах.

Но вот группы, выполнив задание, вернулись. Как сейчас, вижу взволнованное и радостное лицо комсомольца Константина Матвеева. Этот отважный воин лично уничтожил пять фашистских танков.

Не менее мужественно и умело действовали в ту ночь и другие комсомольцы групп.

* * *

В один из дней, когда я находился в 10-м стрелковом корпусе у начальника его политотдела полковника. И. Д. Дробященко, меня неожиданно разыскал адъютант.