Текст книги "Пробуждение"

Автор книги: Иван Сабило

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Уснул он с головной болью. Утром, даже не позавтракав, помчался в школу…

Когда умолк самый последний в году школьный звонок, восьмой «А» закричал: «Ура-а!» Раздались аплодисменты, кто-то даже свистнул. Все понимали: сдать экзамены – и свобода!

Громче всех кричали наполеоны. Шульгин посмотрел на них и решил: «Сейчас или никогда!»

Он подошел к ним и, дождавшись, когда они набирали воздух для нового рева, сказал:

– Хватит орать.

Наполеоны раскрыли рты и переглянулись. Они не ожидали этого визита и теперь молча уставились на Шульгина.

– Поговорить надо.

– О чем это? – спросил Достанко.

Шульгин вывел их в коридор и, остановившись у окна, медленно произнес:

– Мне нужны трое помощников.

– Зачем это? – спросил Достанко.

– Чтобы отправиться за тайником. Недалеко от Минска, в лесу, закопано золото. Нужно его найти и привезти сюда.

– Докажи, – сказал Достанко.

– Что-то новенькое, – медленно проговорил Поярков и встал ближе к Шульгину.

– Итак, ждем доказательства? – торопил Достанко.

– Идемте, – качнул головой Шульгин и первым направился к выходу.

Шли быстро. Кое-где припускали бегом, словно догадываясь, что сегодня – особенный день.

Вошли в квартиру – никого. Шульгин привел их в свою комнату. Вытащил из кармана листок. Расправил на столе.

– Вот… Нарисовал Анатолий Дмитриевич, мой сосед.

Все трое посмотрели на кривые линии и чернильные каракули, покрутили бумажку и уставились на одноклассника.

– И за этим ты нас привел? – поморщился Достанко.

– Да, – сказал Шульгин. – Здесь тайник, который остался в лесу еще с войны… – Он рассказал им все, что знал сам.

Ребята молча слушали, изредка поглядывая на полуизмятый листок на столе. Когда рассказ подошел к концу, Достанко сказал:

– Скотина твой сосед, всю жизнь о собственной шкуре думает.

– Что же он сам не нашел? – спросил Поярков.

– Он нашел, да боялся…

– Что о нем теперь говорить – он в конце концов получит свое, – сказал Достанко. – А мы, если найдем, – поживем на славу!

– Я ничего не утверждаю, – сказал Шульгин. – Но с войны кроме него остались еще двое полицаев. Они разыскали Анатолия Дмитриевича и теперь следят за ним и требуют, чтобы он сказал, где оставлено золото. Они даже били его.

– Послушай, Серый, не морочь голову, – произнес Поярков. – Или представь более веские доказательства.

Шульгин махнул рукой, приглашая их следовать за ним. Открыл кладовку и достал из рюкзака ключ. Вчетвером вошли в комнату Анатолия Дмитриевича.

Пустая клетка у открытой форточки чуть покачивалась от ветра. Со шкафа свесился угол старой пожелтевшей газеты.

Шульгин открыл шкаф. Попросил Достанко приподнять белье. Осторожно достал пистолет и сказал:

– Вот…

– Настоящий, – то ли спросил, то ли уточнил Поярков.

– Ты что, не видишь? – сказал Достанко почему-то шепотом. – Интересно, заряжен?.. Дай-ка, Серый, я когда-то из мелкокалиберного бахал.

Он взял пистолет, отвернул в сторону. Что-то поделал пальцем – послышался щелчок – сдвинул предохранитель. Направил в пол и медленно нажал курок. В комнате грохнуло. Поярков мгновенно побледнел, а Зимичев сделал шаг назад, будто пошатнулся.

– Сила! – сказал Поярков и стал разглядывать в паркете круглую дырочку. – Дай попробовать. Только не в паркет, вот, в табуретку.

– Я сам, – сказал Шульгин и забрал пистолет. Прицелился и спустил курок.

– Хватит, не губите патроны, – сказал Достанко. А Зимичев даже восхитился, чего с ним никогда не было:

– Вот это пуха – первый раз такую вижу!.. Надо ехать!

Закрыли шкаф. Быстро вышли из комнаты. Долго разглядывали пистолет.

Достанко вытащил обойму, и в ней оказалось еще пять патронов.

– Для себя оставлял, – сказал Шульгин.

– Зачем? – спросил Достанко.

– А что ему оставалось, если бы узнали, кто он?

– Для этого семь патронов не нужно, – сказал Поярков. – Достаточно одного.

– Он просил, чтобы я принес пистолет ему в больницу.

– Зачем?

– Не знаю. Но потом передумал и стал просить, чтобы я принес золото.

– Все правильно: сидеть на скамье подсудимых не в одиночестве, а рядом с мешком, набитым золотом, – больше веса. А там, глядишь, и снимут что-нибудь, по крайней мере, «вышку» не дадут, – сказал Поярков.

– Надо ехать, – сказал Зимичев.

– Верно, – подтвердил Достанко. – Сегодня разыщем денег, а завтра отправимся. Медлить нельзя.

– Деньги есть, – сказал Шульгин. – Устинов говорил, что у него в пальто много денег… Вот, – вытащил он пачку пятерок и рублей из кармана. Когда посчитали, оказалось девяносто два рубля. Решили, что на дорогу этого хватит, а на еду они достанут у родителей.

– Зря ты, Зима, своему брату послал, теперь бы денежки пригодились, – сказал Достанко.

– Найдем еще, если надо, – быстро проговорил Зимичев.

– Захватим перед самым отъездом, – сказал Шульгин и опустил деньги обратно в карман пальто.

– Только не забудь, – предупредил Достанко. – Этот листок-план я беру себе, так надежней будет. А то Шульгин у нас такой деятель, что и потерять может, – вон как измял.

Он расправил листок на столе, а затем аккуратно сложил и опустил во внутренний карман пиджака.

Шульгин задумался. Выходило, что завтра он не явится на концерт. Но дело, которое он задумал, было важнее. И он сказал:

– Решено. Только мне нужно предупредить Витковскую, что завтра я не приду на концерт.

– Дался тебе этот концерт, – сказал Достанко. – Что ты нашел?

– Не что, а кого, – поправил Поярков. – Витковскую!

– А ты знаешь, что она затащила тебя туда, поспорив с Достанко? – бухнул Зимичев.

– Не может быть… Ты врешь! – проговорил Шульгин.

Он думал, остальные наполеоны тут же подтвердят, что Зимичев врет. Но этого не случилось. Более того, Поярков медленно обошел вокруг стола и, усмехнувшись, сказал:

– Извини, Серый, но ты чудак… Я думал, знаешь… Она же с Колькой поспорила, что сумеет расшевелить тебя. Сначала и мы пробовали, но видим, она тебя к рукам прибрала, и отступили… А ты не знал? Спроси, – кивнул он на Достанко. – С какой стати нам врать? Или можешь спросить кого угодно из класса – перед Восьмым марта было… Так что скоро наш уважаемый Коля будет с ней рассчитываться.

Поярков говорил это спокойно и насмешливо. Он то близко подходил к Шульгину, то удалялся от него и смотрел в окно.

Шульгин засопел, опустил голову и мрачно спросил:

– Зачем вы мне об этом сказали?

– Чтобы знал, кто твои истинные друзья. И чтобы тебя не дурачили, как последнего дурака. И вообще я бы давно плюнул на этот ансамбль. Особенно теперь, когда у нас есть тайник, – сказал Достанко и по-братски положил Шульгину на плечо руку.

– Да при чем тут тайник? – спросил Шульгин.

– При том, что плюнь ты на этого полицая. Он и пикнуть не посмеет. Ему и пистолет не нужен, и так подохнет… А мы, если отыщем, знаешь, как заживем! Купим по мотоциклу, по кожаной куртке. Каждому – «Соню». Поселимся где-нибудь в пригороде, в палатке – знаешь, как поживем? На всю жизнь – память!

– А я бы нет, – проговорил Зимичев. – Если б много денег получил, к брату бы в армию съездил. Аж в Забайкалье!..

Поярков тихонько хихикнул и сказал:

– Вы рассуждаете, как дети. Неужели не ясно, что это золото нужно сдать государству? Так поступил бы любой нормальный человек.

– Ну, часть государству, а часть себе, – возразил Достанко. – Так было бы еще нормальнее…

Шульгин собирался иначе распорядиться тайником. И теперь, услышав от Достанко о мотоциклах и кожаных куртках, понял, что постучался не в ту дверь.

– Да, – произнес он. – Конечно. И все-таки, зачем вы мне об этом сказали?

– Чтобы не спал, снежный ты человек, – сказал Достанко. – Чтобы, наконец, был с нами. Особенно теперь, когда нужно срочно искать тайник. Стоит тебе сказать Витковской, что ты не явишься на концерт, и она с тебя шкуру спустит. Так что и ехать будет не в чем.

Шульгину не нравился этот тон. С ним разговаривали свысока, словно он был ребенком или не совсем нормальным человеком. Он походил по комнате, скомкал лист, где был обозначен тайник, и сунул его под книгу. Смерил взглядом Достанко и спросил:

– И вы спорили из-за меня?

– Ну, спорили. Человеком хотели сделать.

– Меня? Человеком?! – захохотал Шульгин. – Как сами?

– Ну, хотя бы.

– Значит, вы лучше меня, да? На каждого из вас можно хоть сейчас пришлепнуть знак качества?. Да ведь я пошутил, ребята. А вы и правда подумали? – снова захохотал Шульгин и пустился в пляс. – А пистолет я туда нарочно подложил, его отец с работы принес. У железнодорожного охранника испортился. А батя когда-то работал на оружейном заводе. Вот охранник и дал ему починить.

Он тут же увидел, что они поверили. И уже негодующе смотрят на него, уже на шее Достанко появились красные пятна.

– За такие шуточки можно и схлопотать, – сказал он и пошел к двери. – Идем, ребята. А на будущее знай, Серый, – мы тебе не друзья. И даже если Дрон наточит на тебя зуб, – помощи не жди.

Шульгин захохотал пуще прежнего. Он смотрел, как они друг за дружкой покидали квартиру. Только Поярков приостановился и внимательно взглянул на Шульгина. Он словно не хотел уходить, словно понимал, что оставлять Шульгина одного нельзя.

– Стойте, парни, – громко сказал он. – По-моему, заврался Шульгин. По-моему, он теперь врет…

– Ну и плевать, если он себя ведет, как разобиженная девица, – сказал Достанко. – Подумаешь, из-за него поспорили! Черт с ним и с его тайником. И вообще, я смотреть на этого дылду не могу, у меня он уже три месяца в печенках сидит… Зря спорил!

– Да погоди ты, – сморщился Поярков. – Можно вместе в школу махнуть, поговорить для начала с Викторией Сергеевной, она толковая, поможет…

Достанко дернул его за рукав и вытащил на лестницу. Дверь захлопнулась. Несколько секунд оттуда доносились возня и шум. И сразу стало тихо.

Шульгина охватила тревога. Он почувствовал, что теряет что-то важное и нужное для себя. Сел на стул и тупо уставился в пистолет. Он думал о Витковской. Мысленно он поздравлял ее с победой в споре. Нет, он больше никогда не пойдет в ансамбль, и это совершенно ясно. Хватит. И ни о чем не спрашивать Витковскую. Просто не замечать ее, может быть, даже обходить стороной. И все. И точка…

Раздался телефонный звонок – Шульгин вздрогнул. Быстро вышел в прихожую и снял трубку.

– Сереженька, это я, Лариса!.. Ты не представляешь, что сейчас было!.. Такие прелести мы с Валеркой, такие молодцы!.. Только что звонила Евгения Викентьевна. Оказывается, к нам на генеральную репетицию приходил руководитель хореографического ансамбля «Голос юности». Мы ему понравились. И он нас приглашает в свой ансамбль, меня и Валерку. А это знаешь, какая высота?! Это уже международный уровень!

– Поздравляю, – сказал Шульгин.

– Что значит «поздравляю»? Это же не так говорится. Или ты ничего не понимаешь, или не умеешь радоваться за других… Какие все кругом молодцы, какие все замечательные!.. Через десять минут я буду у сквера. Так что жди меня!

«Все, хватит. Сегодня с ней поговорю», – решительно подумал Шульгин и вышел из дома.

Витковскую ждать не пришлось. Они пошли мимо размокшего от дождя садика, мимо гастронома с разноцветной подсветкой в витринах. Вышли на площадь.

– Хочешь мороженого? – спросил Шульгин, не решаясь заговорить о главном.

– Боюсь ангины. У меня уже два раза была ангина, и оба раза я падала в обморок.

– Закаляться надо.

– Вот еще! Чем мучиться всю жизнь, окунаясь в ледяную воду, лучше купаться в тепленькой и раз в три года переболеть ангиной… У меня сегодня такой день, такой счастливый день!. Мне кажется, ты этого не понимаешь.

– А что тут понимать? Тебя пригласили в знаменитый ансамбль.

– Просто нужно работать и работать, – сказала она очень серьезно. – И тогда все получится. Если бы мне четыре года назад сказали, что со мной случится такое, я бы не поверила. Ох, сказала бы, ох-ох, такое не бывает, я уже не маленькая, чтобы верить в сказки. А тут!

– Не все ли равно, где танцевать?

– Эх, Сережа. Я и говорю, что ты не понимаешь. Тут признание. Значит, я могу! А это очень важно, в любом деле очень важно! Без этого ничего не бывает… Чудно! Может случиться, что стану настоящей танцовщицей. И все это я сама, сама. Без хореографического училища!.. Давай прогуляемся по набережной! Я так люблю вечернюю Неву.

У парапета стояли рыболовы. Курили и молча смотрели на поплавки – думали о своем. Посреди реки шел маленький белый теплоход. На его палубе сидели две женщины. И встречный ветер разбрасывал по плечам их волосы.

Погуляли по набережной, свернули в тихую улицу недалеко от дома Витковской, и тут Шульгин сказал:

– В ансамбль я больше не пойду.

– А что случилось?

– Этот твой вечный партнер Головко… Все время кажется, что я мешаю. Такое чувство, что, когда я пришел в ансамбль, у вас что-то нарушилось…

«Что я говорю? – думал он. – Я с ума сошел, я же хотел совсем не это».

– Ты дурак, – сказала Витковская. – Дурак, дурак…

– Может быть, – сказал он и свернул в другую улицу.

– Сережа, ты не прав… Постой, Шульгин, – крикнула она.

Ему было стыдно, и он даже не оглянулся. Медленно шел вперед, не обращая внимания на слова Витковской. Она сделала несколько шагов за ним. Остановилась. Потом побежала к своему дому. Она меньше всего понимала, что произошло. Она уже давно забыла о споре с Достанко…

А Шульгин шел и думал: «Зачем же так, Витковская, получилось? Я же хотел совсем не это».

Еще можно было вернуться и догнать ее. Можно было объяснить, что получилось не так, как хотелось. Он даже остановился и посмотрел назад. Но Витковской уже не было.

Решение

Шульгин долго ходил по своей улице, но домой так и не зашел. Вспомнил о сестре, о Вите, вскочил в троллейбус и поехал к ним.

Он радовался, что наконец нашел людей, которым он может рассказать все, что знает об Анатолии Дмитриевиче и тайнике, и которые поедут с ним и помогут найти золото.

«Конечно же они, только они! Как это я раньше о них не подумал?.. То есть вряд ли Тонечка сможет – она ждет ребенка, ей не до путешествий. Но Виктор – тот прирожденный искатель! Ого-го!.. Тот сразу согласится! А с ним бы я пошел!..»

Он взбежал по деревянной лестнице на второй этаж и постучал в дверь.

– Открыто! – крикнул Витя.

Он вошел.

– Ба, кто к нам прибыл! Входи, мой дорогой, я сейчас кофе поставлю.

Он вскочил из-за стола, где читал книгу, поздоровался за руку.

– Скоро и Тонечка придет… Занятия в школе кончились?

– Кончились. Завтра – консультация по математике.

– Отлично! И сразу – к нам. Отметим знаменательное событие – три года со дня нашего с Тонечкой знакомства.

– Вряд ли, – сказал Шульгин. – У меня теперь мало времени – экзамены на носу, и вообще некогда.

– Все лежишь на диване и думаешь, думаешь, как лучше спину почесать?

– Не только, – улыбнулся Шульгин. – Бывает, что и другая славная мысль случайно забредет.

– Например?

Шульгин вспомнил, как обрадовались наполеоны, узнав о тайнике.

– Например: куда бы потратить миллион?

– Ну, уж это действительно славная мысль. Особенно когда этого миллиона и в помине нет.

Они рассмеялись.

– Я слышал, ты в хореографию пошел, – улыбнулся Витя, поглаживая пятерней бороду. – Знатное дело – пластика, ритм, движение. Нравится?

– Ничего, ребята у них подготовленные. Двоих в «Голос юности» взяли.

– А тебя?

– Меня в цирк возьмут, там на моей голове дрова колоть будут.

– Подожди, расскажешь. Я только пойду кофе заварю.

Шульгин пересел на диван и стал разглядывать комнату. Маленькая, с одним окном, с наклоненным, будто катальная горка полом, с книгами на широкой самодельной полке – Достоевский, Блок, Лесков, Твен, Гончаров, Есенин… Портрет Тони – чуть наклонила голову, смотрит внимательно и будто сказать что-то хочет.

На стуле – ее платье, голубое с белым воротничком. На металлической спинке кровати – ее кофта с заштопанными локтями. Шульгин прикоснулся к ней, погладил.

Вошел Виктор.

– Экзаменов не боишься?

– Нет, любопытно только, ведь ни разу не сдавал.

– А потом?

– Не знаю. Мне техника не нравится. Я бы после десятого – снова в первый. Интересно?

– По-моему, не очень. Какой смысл? Надо что-нибудь попробовать самому, а не вечно учить то, что придумали до тебя.

– Что придумали?

– Ну, все: законы вывели, романы написали, картины нарисовали.

– Ты счастлив?

Витя посмотрел на Шульгина и наклонил голову точно так же, как сестра на портрете.

– По крайней мере, я имею все для того, чтобы быть счастливым.

– А деньги?

– Ну, и деньги. Может быть, не в той мере, сколько хотелось бы, но все же… А почему ты об этом спросил? Впрочем, теперь у нас и деньги есть. Твои родители дали нам три тысячи на кооператив. Так что, как видишь, мы с твоей сестрой богатые люди.

– Это не деньги, это мелочь, – сказал Шульгин, уже чувствуя, что снова начинает говорить не о том, но продолжая двигаться в разговоре по инерции.

– Ох ты! Ну и дал! Что же для тебя деньги?

Шульгин не ответил. Потрогал корешок Твена и сам спросил:

– А вот если бы у тебя было громадное количество денег, что бы ты с ними делал? Например, сто тысяч?

«Какую чепуху я несу! Ведь я знаю, что делать, – подумал Шульгин. – Нужно ехать в лес, нужно кому-то рассказать, нужно помочь Анатолию Дмитриевичу освободиться от той жути, в которую он сам себя загнал. Но как это сделать?.. Очень просто – начать и все. Начать!..»

Витя захохотал, откинул голову.

– Такого быть пока не может. То есть я не хочу сказать, что таких денег у меня никогда не будет. Говорят, я способный, так что черт знает – у кого-то же они оседают?! Но вот если бы теперь столько – ох ты, даже не знаю… Наверное, помогал бы молодым художникам. Выделил бы им стипендии. Платит же государство стипендии спортсменам? А почему и художникам не платить?.. Нет, пожалуй, обиделись бы, если бы я им стипендию. Лучше всего купить у них картины. Ну, по хорошей цене, чтобы поддержать их. Правда, все не скупишь – слишком много написано. Да все и не надо. И организовал бы «Музей молодой живописи», а?.. Давай, а там посмотрим, может, и с толком потратим?

Шульгин опустил голову и произнес:

– Нет у меня таких денег, это я сбился в разговоре… Зато можно поехать в лес и найти тайник. Во-первых, спасти золото, а во-вторых, помочь одному человеку…

И он рассказал Вите все, что знал сам. Он думал, Витя загорится желанием поехать с ним. Но Шульгин ошибся.

– Нет, – сказал как-то очень легко Виктор, будто речь шла о том, покупать эскимо или нет. – Меня такого рода имущество не интересует. Это все бред больного человека. За доверие спасибо, но у меня много работы. Думаю, у тебя найдется немало желающих.

– Я думал, ты нормально отнесешься…

Витя походил по комнате, поднял со стола чашку с кофе. Что-то изменилось в нем, он весь будто напрягся. Но по его улыбке можно было понять, что он не принимает всерьез предложение отправиться в лес.

– А я нормально отношусь. В твоем возрасте каждый ищет клад. Я тоже мечтал найти горшок с монетами. Что ты! Каждую ночь во сне видел, как достаю этот горшок из какой-нибудь старой стены. Но горшок и ныне там… Чуть позднее – другой крен – стал искать неизвестную картину гениального мастера. К любой подделке приглядывался – а вдруг?! Но и тут промах. Думаешь, успокоился? Нет. Остаюсь вечным кладоискателем. Только теперь я – умный. Ищу не чужие тайники, которых остается все меньше и меньше, а свой собственный, в самом себе. Это труднее, но результативнее. Вот-вот выйду на него, осталось несколько шагов. И тогда, может быть, стану художником. Мне теперь каждый день – во как нужен, – провел он рукой у шеи. – А ты сбиваешь на неверный путь…

– Отказаться можно было бы и короче…

Витя захохотал и взял себя за бороду. Веселыми глазами посмотрел на Шульгина. Лукаво подмигнул и пригласил к столу:

– Садись ближе, старина, выпей кофе.

Шульгина это обидело. Он поднялся и пошел к двери.

– Постой, Сережа, – тихо произнес Виктор. – Ведь это серьезное дело, и тут надо принимать какие-то срочные меры.

– Ну? – почти выкрикнул Шульгин.

– Тут, недалеко от нас – отделение милиции. Давай сходим, – расскажем? По-моему, с такими людьми, как этот ваш Анатолий Устинов, нужно поступать значительно проще.

– Да как же проще?! Неужели ты не понимаешь, что это не подходит? Милиция кинется к Устинову, арестует, и что? Золото – в лесу, полицаи – на свободе, а сам Устинов только расхохочется и скажет: «Докажите!»

– Вот тогда и надо ехать в лес.

– В том-то и дело, что надо ехать сейчас, немедленно, пока он не передумал. И не рассказал бывшим полицаям… Все-таки он не остался гадом, пытается хоть в конце жизни что-то поправить. Вот и пистолет просил в больницу – для чего?.. И вообще он всю жизнь ко мне нормально относился, а если просит помощи…

– И значит, ты хочешь найти золото и отдать его бывшему полицаю?

– Да…

– Подожди! А потом бывший полицай передаст это золото властям, признается, кем был во время войны, и тем самым придет с повинной?

– Вот именно, – кивнул Шульгин. – И он будет свободным.

– Ну уж дудки. За его прошлое посадят!

– Пусть так. Но и тогда он будет свободнее, чем сейчас. Пойми, он привык к своему одиночеству и страху. И ему теперь не сдвинуться с места. Мы только поможем ему, поможем не совершить подлость, а, наоборот, освободиться от нее. Кроме того, только он один знает о тех полицаях… Давай, Витек, поедем, а? Я знаю, нужно с Витебского вокзала.

– И никому ничего не сказав?

– Да. Мы с тобой. У нас и пистолет есть!

Виктор задумался. Он поглядывал на Шульгина так, как будто впервые видел. И все же, несмотря на то, что он поверил в существование тайника, все же не принял идеи отправиться вдвоем. Это он считал глупостью.

– Знаешь что, – наконец сказал он, – чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю, насколько опасное это дело… Где, ты сказал, этот лес?

– Я не говорил. Скажу, когда отправимся…

– Гм… Не доверяешь?.. Давай подождем до утра. Придет Тоня, я должен ей объяснить, что уеду на несколько дней. Я бы поступил некрасиво – сорвался из дома и не предупредил. Кстати, а почему бы нам не рассказать твоему отцу?

Шульгин помотал головой.

– Он всю жизнь подозревал в нем бывшего уголовника. А если узнает, то и разговаривать не станет – сразу в милицию…

– Нет, Сергей, по-моему, ты все страшно запутал. Нужно к этому подойти проще и серьезнее. Я понимаю, что такие вопросы решаются не каждый день, но все же можем и мы что-нибудь решать… В общем так, утром – я у вас. А ты расскажи отцу. Если сам не расскажешь, то придется это сделать мне. Тут не до шуток. Ты рассуждаешь, как ребенок, – раз ко мне хорошо относился, значит, я должен ему помогать. Убийца он, Сережа. Предатель и убийца. А ты решил о нем заботиться. Да его и теперь в самый раз – к стенке!

– Ему, когда началась война, было восемнадцать лет. А во-вторых, он сам себя уже давно поставил к стенке. Я знаю его всю жизнь. И знаю, как он жил все эти годы. Ему нужно помочь спастись, и я помогу.

Виктор понял, что у Шульгина действительно созрел план спасения и золота и Анатолия Дмитриевича, и теперь переубедить его было невозможно.

– Итак, утром я у вас. Часов в семь.

– Я буду ждать…

Шульгин ушел. Но чем ближе подходил к дому, тем яснее становилось ему, что нужно срочно предпринимать какие-то меры. Он и так потерял слишком много времени. Уже рассказал о тайне четверым, и безрезультатно…

После ужина Шульгин отправился к себе и лег на диван. В соседней комнате засмеялись родители – отец рассказывал что-то веселое.

«Сейчас они там закончат, и я позову его. Он разберется, что делать. Мы с ним придумаем… Что придумаем? Поедем в лес? Или все-таки пойдем в милицию?.. Нет, не то, не то…»

Думать о будущем он еще не умел. Легче было вспоминать прошлое, когда он, не обремененный заботами и тайнами, жил наедине с собой. И всегда рядом были эти двое таких разных мужчин – Анатолий Дмитриевич и отец.

Анатолий Дмитриевич интересовался жизнью Шульгина: спрашивал о школе, об учителях, о товарищах. Отец же призывал сына разделить его собственную жизнь, его заботы, удачи и неудачи. Он щедро делился своей жизнью с сыном, тогда как Анатолий Дмитриевич, обрекший себя на существование узника, только наблюдал жизнь других…

«Нет, отец и слушать не станет, чтобы ему помогать… В блокаду погибла его мать, моя бабушка Марья. И его старший брат, дядя Саша, – на фронте. И сам он вырос в детдоме… Не будет, не будет он ему помогать…»

Перед рассветом Шульгин встал с дивана и оделся. Подумал было зайти в комнату соседа и взять из пальто деньги. Но тут же махнул рукой, подошел к столу и взял из ящика двадцатипятирублевую бумажку – мама дала на пиджак к выпускному вечеру. Сунул в карман. Прислушался – в комнате родителей было тихо. Осторожно вышел в коридор и направился в кладовку. Снял рюкзак, надел соседову штормовку, взял фонарик и тихо вышел на лестницу.

«Утром явится Виктор. Конечно, он расскажет отцу, о чем мы с ним говорили. Но я буду уже далеко».

Шульгин вышел на улицу – темно, накрапывает дождь. Людей не видно, лишь в узком переулке застыл черный кузов легковой машины…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Наглухо к дереву

Шульгин поднял лицо кверху, к небу. И только теперь почувствовал, что идет дождь. Капли попали в глаза – он заморгал и опустил голову. Все та же боль в перетянутых шнуром руках. Прикрученные наглухо к дереву, они затекли. В них медленно и тяжело толкался пульс – кровь старалась пробиться дальше по телу и не могла…

Прислушался. Верхушку терзал ветер, и дерево покачивалось, вздрагивало – он чувствовал это спиной.

«Я ничего не вижу, – подумал он. – Может, они что-нибудь сделали с лицом? Ослепили меня, а я не почувствовал?.. Нет, это было бы слишком больно, и я бы знал, что ослеп… Нужно было этих гадов… по одному, пока держал в руках пистолет. Даже когда сбили с ног, нужно было ногами их в рожу, головой в глаз… Где они сейчас? Уходят, убегают, гадюки. Дурак, дурак! Ведь знал же я, кто они. И ждал, надеялся. Как же можно было?..»

Впереди в темноте что-то зашуршало, зашумело, будто кто-то пробирался сквозь густой кустарник.

Шульгин затаил дыхание. Шорох раздался ближе, и он услышал шаги.

«Все, добивать идут», – мелькнуло в его сознании.

Напрягая зрение, вглядывался в темноту и вдруг заметил двигавшуюся гору. Это был лось – Шульгин скорее понял, чем увидел его. Даже расслышал частое тяжелое дыхание. Видно, лось долго скитался по лесу и устал.

– Подойди, милый, отвяжи меня, – попросил Шульгин.

Лось остановился, наклонил голову, но тут же прыгнул в сторону и, ломая кусты, помчался дальше.

Шульгин рванулся за ним и застонал от боли. Он дергался и рвался, пока боль не наполнила тело и голову тысячами раскаленных игл, а к горлу подступила тошнота. Чтобы ослабить боль, выпрямился, прижался к стволу. Руки немного сдвинул вниз, стало легче. Он охрип от крика и решил ждать рассвета, чтобы снова звать на помощь. Верил, что кто-нибудь утром обязательно услышит и спасет.

«Как же было с самого начала не понять, чем это кончится? – подумал он. – Что ж, хоть за это спасибо, объяснили… Но все-таки я жив, потому что слышу, как падают мне на лицо капли дождя. Мне больно стоять. Я чувствую, как живет мое тело. Вот и дерево раскачивается из стороны в сторону, будто хочет сдвинуться и пойти по лесу».

Он переступил с ноги на ногу и до крови закусил губу, пытаясь справиться с рыданиями. Не получилось. Тихо застонал и захлюпал носом, как ребенок. Он слушал, как высоко над головой по верхушкам деревьев ходят волны дождя.

«А эти клопы уйдут. Может, только на границе их остановят. Но не такие они болваны, чтобы не знать, куда идти и что делать. Если уж приехали к тайнику, то все продумали. Не то, что ты, олух… Как же не заметить было, что они следят?..»

Задрожал подбородок, а к глазам подступили слезы. Несколько минут медленно покачивал головой, ни о чем не думая, впадая в забывчивость. Он не жалел себя. Он был себе противен. И не мог себе простить, что пошел один.

Захотелось пить. Поднял голову и ловил редкие капли, пока не понял, что так не напиться.

Он думал о том, что эти двое были постоянно рядом с ним – в Ленинграде, в поезде, на автобусной станции.

«Они держали меня, как снайперы, на прицеле…»

Шульгин перебирал в памяти всех, кого встретил по дороге сюда, – три старухи с эмалированными ведрами, парни в студенческих куртках с эмблемами и еще какие-то люди без особых примет. Коренастого и молчуна среди них не было.

«Да если бы я и увидел каких-то подозрительных типов, разве это бы меня остановило? Но я бы догадался кому-нибудь сказать, что за мной следят. И тогда все было бы просто… А что касается дороги в автобусе, то, кроме веселого деда с петухом, и вспомнить некого. Такой художественный образ – век не забудешь».

На коленях у деда сидел красный петух и задумчиво поглядывал в окно то левым, то правым глазом. Дед смеялся беззубым ртом и через голову петуха рассказывал байки о том, как его Петя побеждал всех деревенских дворняжек. При этом он осторожно поглаживал шею и крылья мужественной птицы.

Было видно, что Пете нравились истории, в которых главным героем был он сам, а потому петух вытягивал шею и, раскрыв желтоватый клюв, орлом смотрел на пассажиров. Иногда его раздражало радио, по которому шофер объявлял остановки, и Петя нервным жестом приподнимал ногу с острой шпорой.

Одна старушка, в панамке дачного вида, обернулась и едко спросила у деда:

– Что ж вы с им-то в жару мотаетесь? Уж-то у вашего петуха своих делов мало?

– Хулиганов боюся, – сказал дед. – Я з им до города ездив, штоб жулики не пристали.

Пассажиры автобуса посмеивались, глядя на петуха и на деда, а Шульгин, сидевший рядом, протянул руку и хотел было погладить красный гребень. Но петух больно клюнул в большой палец и с грозным видом уставился на него.

– Ты, братка, не чепай майго певня – не любит он непрошеной ласки. Хто его кормит, того он и понимает… А ну, Петя, споем добрым людям?

И дед хрипловатым, словно простуженным голосом затянул:

Беларуская рубаха – хиба ж гэта не мяшок, —

Рукавочки завяжы, и што хочаш палажы…

Тут Петя хлопнул широкими крыльями по чешуйчатым ногам и рявкнул басом: ку-р-р-ку-у…

Шульгин уже не мог удержаться и захохотал вместе с другими пассажирами.

– Следующая остановка – Загатье, – объявил шофер.

Шульгин вздрогнул, ему нужно было выходить.

– Далеко тут до леса? – спросил он деда.

– Да с километр. Выдь за село, а там – по левой руке – пряменько по дорозе… Турыст небось, га?

– Турист, турист, – кивнул Шульгин, продвигаясь к выходу.

– Здалеку адкуль, ти близка де?

– Издалека, дедушка, из Ленинграда.

– Ой! – вскрикнул дед. – У меня ж там племянница! Болеет, бедная, так просила лекарство достать, прополис называется. А тут как раз у нашу аптеку привезли. Можа, зайдешь, милы чалавек, я бы ей с тобой и послав, га?.. Я ж во тут-ка, зусим близка… Сам збирався ехать, дык нашто тяпер?