Текст книги "Пробуждение"

Автор книги: Иван Сабило

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

– Думаю, живут безбедно. Впрочем, может артистом и не станет, но зато урок общительности ему преподадут. Где есть девочки, там порядка больше.

«При чем тут «сколько получают»? – думал Шульгин и смотрел на отца. – И можно ли получать деньги за то, что я там увидел?»

– Один ты пытаешься утверждать, что все лучшее сосредоточено в мужчинах. Между прочим, у меня есть клиентка, доктор наук, так она говорит, что наступает новая эра. В ней главенствующее положение займет женщина – от семьи до правительства.

– Об этом что, уже в газетах писали?

– Не писали, так напишут.

– Вот когда напишут, тогда поверю. А пока передай своему доктору-клиентке, что ей учиться пора. Пусть поступает к нам в училище – мы ей такую профессию присвоим, что от нее наконец толк будет, и никакого вреда.

– Хорошо, я передам ей твое приглашение.

Шульгин с улыбкой слушал родителей. Он не впервые присутствовал при таких разговорах. Иногда они продолжались довольно долго, а кончались всегда тем, что папа театрально целовал маме руку и спрашивал:

– Ну, где твои хваленые женщины в истории? Назови хотя бы одну! В науке, искусстве, архитектуре? Объясняю: все лучшее, что создано в мире, создано умом и руками мужчин. И никакого равноправия в этом никогда не было и не будет. И теперь женщины только участвуют в делах мужчин… Принимают участие, ты понимаешь разницу? А делают все по-прежнему мужчины. Но ты права – они равны.

– В зарплате, что ли?

– Нет. Женщина дает жизнь творцам!

– Ох, и оратором ты стал в своем пэ-тэ-у…

– А что по этому поводу мыслит наш сын? – спросил папа и взглянул на Шульгина. По его игривому тону и улыбке можно было догадаться, что он желает, чтобы Сережа принял сторону отца.

Сегодня этот разговор насторожил Шульгина. Он слушал и вспоминал Витковскую. «Кто из нас важнее – я или она? А кто совершеннее?..»

– Нелепо это – определять, кто важнее – мужчина или женщина. Просто и те и другие – люди. И в каждом отдельном случае они сами разберутся, кому нужно больше власти, а кому – меньше.

Родители выслушали сына, посмотрели друг на друга и долго молчали. Потом отец сказал:

– Ну, брат, не ожидал! Оказывается, наш сын стал не только танцором, но и мыслителем!.. Как тебе понравился ответ? Ты запиши, а потом предложишь своей клиентке – доктору наук! Оказывается, наш сын начинает мужать. Это меня радует как отца, но тревожит как мужчину – не ранняя ли это капитуляция перед женщинами? Ведь всякое равенство – лишь исходная и не совсем прочная точка для перехода к новому неравенству. Мужчина, сознавая себя более действенным и значительным лицом в жизни, и требует от себя значительно больше, чем женщина. А если наступит равенство, не получится ли так, что в нем угаснет этот пламень и он снизит требовательность к себе?.. Пока мир несовершенен, он все еще требует подвигов. А подвиги в основном должны совершать мужчины… Позволь, мой друг, совершить очередной подвиг и вручить тебе получку. Не так уж много, но жить можно.

Мама стала считать деньги, которые принес отец.

Шульгин сказал:

– Спокойной ночи, – и отправился в свою комнату. Разделся и лег. Но спать не хотелось. Он слышал, как отец на кухне размешивал сахар в чайной кружке, как долго шумела в ванной вода. Затем по коридору прошлепали его домашние туфли, и закрылась дверь в комнату родителей. Из-за стены доносился их разговор.

– Плохо им там, – сказала мама. – Хозяин, у которого они снимают, когда перескандалит с женой, к ним спать идет. Ночует на полу… К нам они тоже не поедут. Нужно что-то думать, может, денег дать на кооператив?

– Дай им… С машиной потом… А теперь дай, пусть строятся.

– Так я и дам, – сказала мама. – Ой, даже к горлу что-то подступило от радости, что можем дать… Ты молодец у меня!

Шульгин почувствовал, как в груди сжалось какое-то колечко, стало трудно дышать, и он повернулся на бок.

Отец

«Спи, Серега, – сказал он себе и тут же снова лег на спину. Прислушался. Рядом на столе тикал будильник. По улице шел трамвай. Его ровный гул врывался в полуоткрытую форточку. – Как там Анатолий Дмитриевич? Спит уже, наверно, в больнице рано укладывают. Завтра пойду к нему, сам попросил… Но о чем толковать, когда сегодня он говорил неправду? И врачам тоже… Вечно скрытный, не то, что мой отец. Этот ничего не таит, радуется, когда есть возможность поговорить об училище, о пэтэушниках. Так было всегда, всю жизнь. И на работу к себе приглашал…»

Шульгин вспомнил учебно-производственные мастерские отца. Они находились рядом с железнодорожным депо, и в детстве Шульгин часто приезжал туда. Ученики-пэтэушники что-то пилили ножовками, сверлили, орудовали напильниками и постоянно бегали на улицу курить. Они и его приглашали с собой, но курить не давали, считали – мал для этого.

Жадно затягиваясь, тут же морщились и сплевывали, стараясь обязательно попасть длинным, как ракета, плевком в какой-нибудь предмет. Иногда спрашивали: «У тебя сеструха есть?» – «Есть», – отвечал Шульгин. «Симпатичная?» – «Я не разбираюсь…»

Ребята посмеивались и похлопывали его по плечам. Кто-нибудь не унимался: «А ты мог бы познакомить нас с нею?» – «Конечно, – говорил Шульгин. – Приходите, когда она из школы явится, сами и познакомитесь. Она всегда радуется, когда к ней приходят».

Они бросали окурки и возвращались к слесарным верстакам. Стучали молотками, скрипели рашпилями, и Шульгин, пока сам ничего не делал, морщился от резкого неприятного шума. Потом привыкал.

Отец ставил его за верстак с огромными черными тисками, в которые зажимал кусок железа. Вручал напильник и предлагал закруглить все острые углы. Он подставлял под его ноги толстую деревянную решетку, а то и две – чтоб было выше, – и уходил к своим ученикам.

Закруглить острый угол было не так-то просто, а Шульгин рьяно принимался за дело. Ему казалось, чем яростнее он будет скрипеть напильником, тем скорее подчинится металл. Но напильник скользил, соскакивал, угол не хотел закругляться, и Шульгин вскоре бросал и шел во двор. Здесь, под солнцем, среди листопада пахло железной дорогой, деловито чирикали воробьи – подчинялись всеобщей работе – и сновали слесари-ремонтники в пропитанных мазутом, словно стальных, комбинезонах.

– Эй, подмастерье, – говорил кто-нибудь из ребят, – ты когда вырастешь, кем будешь?

– Авиаконструктором, – произносил Шульгин давно заученное слово. (Когда-то у них в школе выступал авиаконструктор, и Шульгину понравились модели, которые он им показывал.)

– Хм… Там, наверно, без сопливых обходятся. А вот монтером эсцэбэ ты не хочешь?

– Я не знаю, что это, – говорил Шульгин, уже ожидая, что сейчас ребята грохнут от смеха.

– Самая важная работа на железной дороге. Без этой работы ни один тепловоз и электровоз не выйдет из депо. Или надо по новой стрелочников вводить. На одного монтера эсцэбэ – двадцать стрелочников с дудкой.

Никто из них не смеялся, но Шульгину было непонятно, что такое «монтер эсцэбэ», и он спрашивал. А ему так же непонятно отвечали: «Эсцэбэ – это сигнализация, централизация и блокировка пути». Он тут же повторял эти слова, не понимая их смысла, и говорил: «Нет, пожалуй, я останусь авиаконструктором. Или уж тогда шофером…»

Ребята смеялись и, между делом, спрашивали: «Батя небось часто лупит?» – «Нет, – отвечал Шульгин. – Он веселый, про вас много рассказывает». – «Что же он рассказывает?» – «Что вы загадку придумали». – «Какую?» – «Сам – во, ботинки – во! – Откуда мальчик? – Из пэ-тэ-о. – Жрать хочешь? – Ого!»

Они чуть не падали от смеха – им нравился Шульгин-младший. Выходил из мастерской отец и строго говорил:

– А ну, мушкетеры, за работу!. И ты тоже, раз вместе со всеми, – брал он за руку сына и вел к верстаку.

Шульгину не особенно хотелось стоять за верстаком. Он шел в кузницу и там долго смотрел, как сильные мускулистые мужчины в расстегнутых рубахах и кожаных передниках ковали красный металл. Они ловко обстукивали его со всех сторон, а потом младший кузнец, держа в громадных щипцах готовую деталь, нес к железному ящику и бросал в темную жидкость. Металл шипел и выпускал к потолку струйки пара.

Бросив деталь в кучу уже готовых, кузнецы принимались за новую.

А Шульгин шел дальше, на участок штамповки. Здесь огромный станок делал дырки в толстом железе, и в деревянный ящик сыпались круглые шайбы величиной с пятак. Шульгин брал несколько штук, уходил из мастерской и, сидя у поворотного круга, где разворачивали задом наперед тепловозы и электровозы, строил из кружков пирамиду.

Грело солнце, росла трава, в рельсах что-то постукивало и ворчало, будто просилось наружу, звенел и потрескивал поворотный круг с тепловозами на спине, и весь технический мир словно бы дополнял его крохотную пирамидку из металлических кружков.

Ему казалось, что и железная дорога и депо живут только для него, чтобы ему не было скучно и чтобы всегда хотелось приходить сюда снова и снова…

Однажды, в начале лета, к нему подошел маленький рыжий пэтэушник. Отвел за мастерскую и сказал:

– Поговори, Серега, с отцом, понял? Только наедине… Пусть мне трояк по практике поставит. А то на каникулы не отпустят, недели две торчать заставят. А там у меня братан с армии вернулся, и другой на подходе… Хоть умри, а надо быть дома. Ты поговори с ним, так? А мы вам за это рыбы вяленой – целый пуд приволокем! Волга у нас, знаешь, какое летом раздолье!

– У нас все есть, нам ничего не нужно.

– Вот чудило! Это же вяленая, за ней, знаешь, как все гоняются? Откуда она у вас?

– Нам ничего не надо. А поговорить я и так поговорю, – сказал Шульгин и заторопился в мастерскую.

Он действительно передал отцу просьбу рыжего. Тот рассердился, погрозил кулаком: «Я ему покажу, этому бездельнику и прогульщику! Я ему дам рыбу! Он у меня все лето из мастерской не вылезет!..»

«… Этот болван думал, что моего отца можно купить… Отец говорил, что у него были не только ученики, но и родители, которые пытались одарить деньгами, коньяком, а то и медом, чтобы их сынок получил чуть больше льгот при выпуске, чем другие… Мой отец не такой… Он отец…» – думал Шульгин, засыпая.

Последний урок

Она пришла совсем другая – в новом костюме с брошью у самой шеи. Правда, левая сторона ее нарядного костюма обсыпана мелом, но это лишь подчеркивало ее деловой и вместе с тем праздничный вид.

– Это у нас с вами последний урок, – бодро сказала она. А Шульгин вытянул шею и внимательно посмотрел на Маргариту Никаноровну. – Это у меня уже второй последний урок. Теперь вас будет учить новая учительница. Я уже видела ее, разговаривала… По-моему, очень хорошая.

Она задумчиво оглядела класс.

– Не так давно по телевизору показывали, как из большого спорта провожали какого-то известного футболиста. Что это было! Море цветов, гром аплодисментов. А сам футболист был немного грустный, растерянный, словно и не понимал, что происходит. А знаете, я позавидовала ему: ведь он уходит молодым…

– О-ой! – взвизгнул кто-то в третьем ряду и подскочил, будто к скамейке, на которой он сидел, подвели ток. Это был Троицкий, все тот же Троицкий, которому вечно кто-нибудь из одноклассников делал какую-нибудь пакость.

– Маргарита Никаноровна! – завопил он. – Я так больше не могу. Ну, зачем Достанко положил на мое сидение кнопку. Я же не бесчувственный!

Класс хихикнул.

– Может, перестанете? – встала из-за парты Витковская.

Повеселевшие было ребята затихли. Маргарита Никаноровна кивнула Витковской, чтобы она села, и продолжала:

– Каждый из вас конечно со временем состарится, как состарилась я и мои ровесники. Так быстро все это прошло, – словно с какой-то радостью сказала она. – Достанко, мне говорили, что ты собираешь кактусы. Это красивое увлечение. Приходи ко мне, вот я уж и адрес написала. У меня их много, я предложу тебе выбрать три самых лучших.

– Спасибо…

– Не надо благодарить, это я делаю для себя. А сегодня я хотела бы послушать хороший ответ. Кто хочет к доске?

Все в классе посмотрели друг на друга, улыбнулись, но никто не вышел. Класс решал, кто из них может украсить последний урок учительницы.

Жаворонков упрашивал Дронова:

– В последний раз, Дрон, честное слово. Я тебе за это мороженое куплю. И шампанское, понял? Ты меня знаешь, пообещал – выполнил.

– Ладно, – Дронов поднял руку. – Маргарита Никаноровна, можно – Жаворонков?

– Можно, – пригласила она.

Дронов вышел. Сначала медленно, а потом быстрее и быстрее – словно обретал ускорение – стал доказывать теорему. Он писал, стирал, снова писал, а все смотрели на него с умилением – во дает! – и со страхом – уж очень не хотелось, чтобы в этот самый последний урок учительница заметила обман. Но Маргарита Никаноровна внимательно слушала Дронова, изредка приговаривая:

– Молодец, Жаворонков, хорошо. Просто замечательно!

Постепенно каждый из учеников утратил интерес к происходящему. Многие занялись своими будничными делами – кто-то играл в футбол, кто-то переписывал задачи по физике, а кто и вовсе смотрел на улицу и думал о каких-то своих заботах. Класс будто погрузился в сон.

И вдруг!.

Встал Шульгин.

– Дрон, сядь на место.

– Тише ты, деятель, – зашипел на него Жаворонков. – В такой день, ты думаешь? В такой день, чтоб ты сдох!

Маргарита Никаноровна повернулась к Шульгину и спросила:

– Что у вас там?

– Дрон, сядь на место, – повторил Шульгин.

– Ну, Серый, я от тебя этого не ожидал, – сказал Дронов и бросил мел и тряпку. – Придется поговорить, ты меня знаешь!

Злой и обескураженный неудавшейся выходкой, он вернулся за свою парту и гневно посмотрел на Шульгина.

– Сейчас я позвоню Коту, – прищурил он глаза.

– Что же вы, друзья? Напоследок решили меня обмануть? – спросила Маргарита Никаноровна. Она поднялась со стула и оглядела класс. Отошла к стене у окна и стала смотреть на улицу. А Шульгин разглядывал злое лицо Дронова, который грозил ему кулаками. Но тут к Дронову подошел Зимичев и внушительно сказал:

– Если подумать, спрячь кулак, сукин сын. И больше не показывай. Иначе я тебе сам покажу. Тебе и твоей драной полудохлой кошке, которую ты почему-то называешь «Кот». – И он поднес к лицу Дронова чугунный кулак величиной с двухпудовую гирю.

Класс зашумел, задвигался. Послышались голоса:

– Правильно, Зима, надоело…

– Не трусь, Дрон, чуть что – я рядом…

– Что, спокойная жизнь надоела? – спросил маленький Миша Плахов.

– Ты, видно, опсихел? – обиделся Дронов. Грозное выражение лица тут же рухнуло, и на его обломках расцвела улыбочка. Но стоило Зимичеву отойти, как соки, питавшие улыбочку, быстро истощились, и Дронов с поглупевшим от злобы лицом стал что-то говорить Жаворонкову. Тот слушал и кивал. А потом внятно сказал:

– Только мороженое. Шампанское – Шульгину!..

Мальчик, встаньте

Утром следующего дня Витковская прямо с порога направилась к Шульгину и спросила:

– Как дела?

Она ждала, что Шульгин скажет «хорошо», и уже приготовилась похвалить его, уже улыбка озарила изнутри ее синие глаза, но заметила, что Шульгин с замешательством посмотрел на нее, а потому снова спросила:

– Как дела, Сережа?

– Понимаешь, я не могу пойти. В больницу надо, сосед заболел, а у него никого нет.

– Я так и знала, – сказала она. – Ты всегда был ненадежным, Шульгин. И безответственным, – махнула она рукой. – Но я думала, что в тебе это временно… Что я теперь скажу Евгении Викентьевне?

– О, это уже запрещенный прием! – подскочил к ней Достанко. – Мы на такие штуки не договаривались.

– Отстань, Коля, ты глупости мелешь… Но даже Евгения Викентьевна тут ни при чем, она это переживет. Это тебе, Шульгин, нужно, одному тебе и никому больше.

– Говорят же, сосед заболел, – сказал Достанко.

– Ну и что? Вместе и сходим к твоему соседу. А потом – сразу на репетицию. Ну, опоздаем чуть-чуть, Евгения Викентьевна поймет.

Шульгин повертел головой. Витковская вспыхнула, и уже слезы на глазах. Уже на ресницах дрожат – вот-вот хлынут по щекам. Передернула плечиками, отвернулась и села за парту. Руки уперла в подбородок и смотрит на доску.

Наполеоны сразу о чем-то заговорили, окружили Шульгина, заобещали, куда-то заприглашали.

Шульгин потоптался. Вздохнул. Подошел к Витковской.

– Ты не сердись, пожалуйста, я действительно не могу.

– Ладно уж, прости, побеспокоила… Думала, понравились ребята в ансамбле, и партнерша Наташа такая девочка хорошая… Ну, пожалуйста, голубчик, давай вместе подумаем, как тут сделать? В какой он больнице?

– В Куйбышевской.

– Вот и прекрасно! После школы сразу и зайдем. А потом – во дворец.

– Я подумаю, – сказал Шульгин.

– Подумай, Сережа, и ты убедишься, что все это можно сделать.

Прозвенел звонок.

– Связался ты с этими артистами, – сказал Достанко. – У них в реквизите все – от слез до кулаков.

Шульгин ничего не ответил. Медленно прошагал к своей последней парте.

В класс вошла тоненькая светловолосая девушка в больших очках. Голубая кофточка и темная юбка с пуговицами до самого низа плотно обтягивали ее грудь и бедра. Казалось, она только что сошла с демонстрационного ковра Дома мод. В руке она держала учебный журнал, и было видно, как дрожала оттопырившаяся обложка.

Девушка остановилась у двери, словно не решаясь пройти дальше. Настороженно вгляделась в ребят. Казалось, она не знает, то ли пройти в сторону, то ли уйти совсем.

Шульгин догадался, что это и есть новая учительница математики, которая заменит Маргариту Никаноровну.

Все встали из-за парт и пристально разглядывали ее, а Достанко громко сказал:

– Ты ошиблась, девочка. Это восьмой «А».

– Вот и славно, – улыбнулась она. – Как раз он мне и нужен.

Эти слова будто придали ей решительности. Она подошла к столу, положила журнал. Поздоровалась и попросила садиться. Не говоря ни слова, повернулась и стала смотреть на улицу.

Ничего особенного там не было. Как всегда, шли машины, падал снег, а на карнизе пятого этажа дома на противоположной стороне унылым рядком сидели голуби.

– Ну, братва, пропал, – тихо сказал Ионин и скомкал приготовленные для футбола листки. – Она из меня Лобачевского захочет сделать, а я и таблицу умножения не знаю.

– Пусть только попробует, – сказал Достанко. – И сама не заметит, как однажды на кактус сядет.

Все, кто это слышал, вздохнули. А учительница выдержала психологическую паузу и решила, что больше молчать нельзя.

Повернулась к классу и произнесла:

– Я рада, что вы умеете молчать. Значит, умеете и слушать.

– Тронную речь приготовила, – шепнул Поярков.

– Отныне мне доверено вести у вас математику. Зовут меня Виктория Сергеевна Каткова.

– Николай Александрович, – привстал и кивнул Достанко. И сел.

– Шутник, – улыбнулась учительница. И тут же улыбка исчезла. Указательным пальцем она прикоснулась к дужке очков и властно сказала:

– Мальчик, встаньте! Назовите фамилию. Сегодня я познакомлюсь только с вами. Итак?..

– До…станко.

– Отлично! А теперь сядьте, Достанко. И, если до конца урока я услышу хотя бы одну реплику, вы раз и навсегда станете моим самым нелюбимым учеником.

Достанко сел. Было заметно, как левая рука его судорожно теребила край пиджака.

– С остальными я познакомлюсь чуть позднее, когда будем беседовать у доски. Итак, сегодня я никого не буду спрашивать, объясню новый материал. А уж со следующего раза приступим к традиционной игре в вопросы и ответы.

Медленно и тихо начала она рассказывать. Писала на доске, изредка перебивала себя вопросом: «А почему так?.» Немного подумав, продолжала дальше. И было такое впечатление, что рассказывает она не какой-то знакомый, выученный давно материал, а будто он рождается в эту минуту.

В середине урока на ее бледных, почти прозрачных щеках проступил чуть заметный румянец. Она вдохновлялась все больше и больше.

Никто не перебил ее. Никто не помешал ей сделать научное открытие. Никто даже не заметил, как быстро пролетел урок.

Шульгин сцепил замком руки на затылке и слушал учительницу… Но что это? В одном из уравнений – ошибка. Он уже хотел было подсказать ей, но Виктория Сергеевна положила мел и отошла к столу.

– Все ли у меня правильно, не ошиблась ли я?

Несколько человек, в том числе и Шульгин, подняли руку.

– Слушаю, – обратилась она к Витковской.

– У вас там в уравнении при извлечении корня…

– Спасибо… Что у вас? – обратилась она к следующему.

– То же самое…

– А у вас, вы тоже поднимали?..

– И у меня то же, – сказал Шульгин.

Учительница улыбнулась и села к столу.

– Молодцы, – сказала она. – Я это сделала специально. Зато я теперь знаю, что на вас можно положиться: ошибусь – подскажете… Назовите, пожалуйста, мне ваши фамилии, я хочу поставить «отлично»…

В этот день в восьмом «А» только и разговоров было, что о новой учительнице. Многие девочки преобразились: они старались разговаривать и держаться так, как Виктория Сергеевна. А парни почему-то и на других уроках обходились без реплик и восклицаний. Даже Ионин и Аристов перестали играть в футбол.

«Неужели и она через несколько десятков лет будет с таким трудом нести по улице картошку?» – подумал о ней Шульгин.

Партия Медведя

В автобусе было много свободных мест. Они сели у окна. Шофер выбился из графика и теперь наверстывал упущенное время. Шульгин молча следил, как они обгоняли трамваи и троллейбусы. А Витковская, словно из благодарности, что Шульгин взял ее с собой да еще согласился пойти на репетицию, рассказывала ему о новом танце, который ставила им Евгения Викентьевна.

– Прошлый раз ты репетировал с нами литовский танец. А мы кроме этого начали «Лесную сказку». А может быть, со следующей недели начнем и «Новенького»…

– Выходим, – сказал Шульгин и пошел к двери.

– Помоги же, – попросила Витковская – она не торопилась сойти с подножки.

Шульгин протянул руку, и она, опершись, легко спрыгнула на асфальт.

– Экий ты недогадливый, не то, что Валерий.

– И правда, – сказал Шульгин, подходя к больничной двери. – Постой, я скоро… А если долго пробуду, не жди, я потом приду.

– Нет. Я хочу с тобой.

Шульгин вздохнул и открыл дверь. Подошел к овальному окошечку, за которым сидела седая девушка. Спросил:

– Можно пропуск к Устинову?

– Устинов… Устинов, – повторяла девушка, пока искала эту фамилию по спискам. – Вы кем ему приходитесь?

– Соседи мы, но… он просил, чтобы я пришел.

– К нему нельзя, молодой человек, только близких родственников пускаем. Пусть взрослые приходят. Вам нельзя.

Шульгин медленно подошел к Витковской.

– Ой, Сережа, что же делать? Помочь ведь мы ему не поможем?

Он молча кивнул и пошел за ней к выходу.

Они приехали к Дворцу культуры, быстро сняли пальто и поднялись в зал. Первой вбежала Витковская. Остановилась у двери и посмотрела на Евгению Викентьевну, которая в этот момент что-то объясняла танцорам.

– Простите, пожалуйста, за опоздание, мы…

– Да, Лариса, быстро! А где Сережа?

– Вот же он! – радостно показала Витковская на Шульгина.

Евгения Викентьевна подошла к нему.

– Кто к нам пришел во второй раз, придет и в третий. Мы тут посоветовались с ребятами и решили дать тебе партию Медведя. Трудно будет, но мы поможем.

– Спасибо, но…

– Никаких «но». Бегом переодеваться – и приступим… Так, встали на «Лявониху»… И-и, начали!.

Пианист ударил по клавишам, несколько пар закружились в танце.

– Идем, – шепнула Витковская. – Нас ждут.

Они забежали в дверь за роялем. Витковская втолкнула Шульгина за перегородку, и здесь он увидел одежду парней, которая была аккуратно развешана на специальной стенке. Внизу стояли спортивные сумки и обувь.

– Веселей, пожалуйста, в линию, в линию, – доносился голос Евгении Викентьевны. – Ровнее круг. Молодцы!

Ее звонкий голос заставлял торопиться и Шульгина. А когда он переоделся и вошел в зал, Витковская уже была здесь. Она приседала у станка и красиво отводила в сторону руку, сопровождая ее взглядом.

– Становись позади, – сказала она. – Делай то же, что и я.

На них никто не обращал внимания, и Шульгин подчинился. Но казавшиеся простыми в исполнении Витковской упражнения не получались у Шульгина. И все-таки он старательно копировал то, что делала она. И думал: «Зачем я здесь, когда меня Анатолий Дмитриевич звал в больницу?.. Ничего, надо воспитывать себя. Каждый человек собирает иногда волю, чтобы уметь ждать».

К нему подошел свободный от танца Валерий. Показал, как нужно держать руку, а затем оттянул носок и сделал грудь колесом.

– Выпрямись, посмотри туда, в верхний угол, и плечи разведи. Ты что, замерз?. Видишь, какая у нее линия? Держись так же, не горбись. И оживешь!

– Теперь – кадриль! – объявила Евгения Викентьевна. – Быстро, не останавливаться, начали! Веселее, с характером!.. Корпус! Положите корпус и голову на зрителя… А руки мягче! Нос – назад, на зрителя!! Молодцы! Отдыхаем.

Шульгин посмотрел на ребят и встретился взглядом с Наташей. Она улыбнулась и кивнула ему. И он кивнул. И тут же покраснел и отвернулся.

К Витковской подбежали девушки. Они там стали о чем-то разговаривать и смеяться. А рядом с Шульгиным появился Обносов. Как бы между прочим, спросил:

– Ты че на меня пер в прошлый раз?

– А, и ты здесь? – удивился Шульгин. – Я думал, после таких моментов, как тогда, больше не приходят.

– Сегодня после репетиции по мозгам получишь. Я такие вещи не прощаю. Запомнил?

– Послушай, – не выдержал Шульгин, – ты не знаешь, почему навоз дурно пахнет?

Обносов подобрал губы и наклонил голову, словно собирался боднуть. Сказал, прищурив глаза:

– Ты пожалеешь об этом.

Он засвистел какой-то марш и отправился бродить по залу. Иногда останавливался, заговаривал с кем-нибудь из ребят и показывал лицом на Шульгина. Те или улыбались, или отходили в сторону, даже не глядя, куда он показывал.

«Это у него такая психологическая атака. Примитивно», – подумал Шульгин.

В этот день они еще много раз повторяли танец. Евгения Викентьевна была довольна, что у Шульгина так быстро все получается. А Сережа, хотя и радовался ее похвалам, старался не показать этой радости. К тому же, встретившись взглядом с Наташей, он видел, что она как-то не так смотрит на него, не так, как другие, а потому смущался и поскорее переводил глаза на Витковскую…

После репетиции Шульгин, Витковская и Головко вышли на улицу. И тут же увидели Обносова. Он стоял чуть в стороне, и по всему было видно, готовился исполнить обещанное.

– Почему домой не идешь? – спросила Витковская.

– А вот поговорю с этим, тогда и пойду, – кивнул он на Шульгина.

– Только тронь, – сказал Валерий. – У него есть такие друзья…

– Постой. Я с ним сам, без друзей, – сказал Шульгин. Он был недоволен, что Валерий пытается застращать Обносова. – Говорят, оба моих деда подковы голыми руками гнули, путы голыми руками рвали. Неужто во мне от них ничего не осталось?.. Ну, что ты хочешь мне сказать? Ударить хочешь? Бей первый!

– Идем под арку, – мотнул головой Обносов.

– Подождите здесь, – попросил Шульгин Валерия и Витковскую.

– Нет, мы тоже с тобой, – сказала Витковская. – Нечего этой обезьяне руки распускать.

– Я прошу вас, – твердо сказал Шульгин.

Они остались, а Шульгин пошел с Обносовым под арку. Здесь было темно, дул пронизывающий ветер. Обносов остановился и негромко свистнул. И тут же со двора вошли двое парней – Шульгин понял, что это неспроста. Попятился назад, но те быстро окружили его. Маленький крепыш с черными усиками под носом заговорил первый:

– Значит, по-твоему, навоз дурно пахнет, да? А ты – ангел, от тебя лишь французскими духами несет?.. Извинись перед Боней! Встань на колени и проси прощения.

Крепыш и Обносов стояли против Шульгина. Сзади – еще один. На улице его ждали Валерий и Витковская, и было бы стыдно броситься наутек, оставив их одних против этой компании.

«Если я ударю усатого и сразу Обносова – путь свободен, я выскочу на улицу. Там будет проще…»

– На колени! – прохрипел усатый и тут же ударил Шульгина в лицо. Шульгин пошатнулся и неожиданно сам нанес два удара; левой – усатому в лоб, правой – Обносову в челюсть. Они отлетели в стороны, а на Шульгина бросился третий. Зашаркали подошвы об асфальт. Витковская вскрикнула:

– Дерутся!

Вместе с Валерием они бросились под арку и увидели, что Шульгин, прижавшись спиной к стене, отбивается от наседавших на него парней.

– Ах, мерзавцы! Кучей на одного! – закричала Витковская и сама кинулась на помощь. За ней последовал Валерий. Он толкнул в спину ближайшего парня, и тот, потеряв равновесие, ткнулся в стену. Витковская сорвала с головы другого парня шапку и стала хлестать ею по лицу. Шульгин, увидев, что пришла неожиданная подмога, сам перешел в атаку, и вскоре вся тройка, возглавляемая Обносовым, позорно выскочила на улицу и помчалась по проезжей части. Один из парней чуть не угодил под грузовую машину, – завизжали тормоза, шофер успел свернуть в сторону.

– Ну, шпана, допрыгаетесь! – заорал он на Шульгина и Витковскую и погрозил в открытое окно кулаком. Взревел мотор, машина поехала дальше.

Несколько секунд все трое следили за красным огоньком под кузовом машины. Когда он скрылся вдали, Витковская повернулась к Шульгину:

– Какой ты молодец, что проучил этого болвана! И мы с Валерием не оплошали, правда?.. Ой, у тебя кровь!

– Пустяк, – сказал Шульгин, вытирая ладонью губы. – Это он сразу мне, а потом они мало попадали.

Витковская достала из кармана платок и сама приложила его к губам Шульгина. Улыбнулась и произнесла:

– Оказывается, ты не только быстро бегаешь, Сережа, но еще умеешь и постоять за себя.

Шульгин посмотрел на Валерия и пожал плечами.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Давно, во время войны

Если бы можно было одним словом охарактеризовать жизнь нашего героя в последние два месяца, то, наверное, этим словом было бы «подготовка». Шульгин готовился к первым экзаменам. Готовился к первому концерту. И конечно же, не забывая о своем соседе, готовился навестить его в больнице.

От родителей он знал, что Анатолию Дмитриевичу сделали операцию, но здоровье его по-прежнему «висит на волоске» – лечиться нужно было раньше…

Итак, Шульгин постоянно к чему-то готовился и был постоянно чем-то занят. Однако, возвращаясь с Витковской и ее партнером после занятий в ансамбле, он замечал, что время не стоит на месте, что весна медленно переходит в лето, что на деревьях появились нежно-зеленые листья и что старый асфальт на тротуарах пучится, трескается от бьющей из-под него травы.

– Ты любишь, Сережа, весну? – радостно спрашивала Витковская.

– Ага, – отвечал Шульгин. – Но зиму – больше.

– Почему это?

– Комаров нет, – отвечал Шульгин. – И мухи не летают…

Витковская слушала его и смотрела на Валерия. И в глазах ее поселялись бесенята. Через секунду и Витковская и ее партнер начинали хохотать, а Шульгин молча поглядывал на них и удивлялся: в чем это они нашли столько смешного?..

В школе он по-прежнему больше всего молчал. Его не пугали ни предстоящие экзамены, ни повышенная строгость учителей. Наполеоны к нему заметно охладели. Теперь они чаще говорили о билетах и последнем звонке и совсем редко – о кактусах, мотоциклах и фотоаппаратах. Они никуда не приглашали его, не звонили, словно бы он совершенно перестал существовать.