Текст книги "Пробуждение"
Автор книги: Иван Сабило
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)
Шульгин на собрании не присутствовал, он вообще не любил собраний, а потому не знал, что над его безмятежной жизнью нависла угроза. И не только в лице Ларисы Витковской…
Принципиальный Поярков
На что рассчитывали трое одноклассников во главе с Достанко? Они довольно скоро определили, что главной слабостью Шульгина является его одиночество. Именно по одиночеству и решено было нанести первый удар.
Поярков надеялся на свой фотоаппарат. Он делал хорошие снимки, но в конце концов ему надоело снимать всех желающих. И, отказывая кому-то, Юра теперь говорил: «Понимаешь, братец, я снимаю только интересных людей – дрессировщиков, капитанов дальнего плавания и нашу буфетчицу тетю Френю… Почему ее? Потому что совсем скоро она станет самым выдающимся человеком в стране: так безжалостно обсчитывает народ – вот-вот превратится в первого у нас миллиардера!..»
Он думал, что после этого никто не станет просить. И ошибся, потому что плохо знал своих сверстников. Стоило школьникам прослышать, что Поярков снимает только «выдающихся», как вдруг все стали требовать, чтобы Поярков обязательно сделал их портрет. Словно бы все в один день стали такими же выдающимися, как тетя Френя.
Поярков сфотографировал самых достойных – чемпиона города по классической борьбе среди юношей Виктора Лусто, круглую отличницу Майю Коновалову и свою одноклассницу Ларису Витковскую – лучшую танцовщицу и хореографа школы.
Но что стало твориться с другими, кого Поярков не считал выдающимися! Они упрашивали, настаивали и даже угрожали. Некоторые вообще обижались: «Ну, чем я хуже твоей Витковской?. Ее снял, а меня так нет? Подумаешь, она танцует! А зато я победительница математической олимпиады и, кроме того, умею вышивать гладью и болгарским Крестом…»
Поярков усмехался и говорил: «Детка, она ногами сделает гораздо больше, чем ты головой».
Слава Пояркова росла. И вскоре все поняли, что он действительно знает толк в людях.
Год назад он сфотографировал десятиклассника. А тот после этого поступил в университет, да еще совершил подвиг – спас тонувшую девочку. Отец девочки, капитан первого ранга, подарил ему кортик, а городская газета под рубрикой «Происшествия» поместила портрет героя, выполненный Поярковым.
Второй случай был еще убедительнее. Однажды на школьном вечере семиклассница Ира Кожухова читала свои стихи. Поярков подошел к сцене с фотоаппаратом. И все поняли: надо ждать событий! Так и случилось – не прошло и месяца, как на весь город по радио прозвучали новые стихи Ирины Кожуховой!
Тут-то все и началось! Отвергнутые Поярковым стали поговаривать о том, что дело вовсе не в их способностях, а в самом Пояркове: если сфотографирует, – значит, к этому человеку обязательно должна прийти слава.
Когда слухи о Пояркове дошли до директора школы, он вызвал знаменитого фотографа к себе в кабинет. О чем они там говорили – никто не знает. (Ходили слухи, что директор предложил Пояркову организовать в школе фотокружок.) Но сам Поярков – ох уж этот Поярков! – рассказывал так: «Когда я вошел, директор пожал руку и говорит: «Здравствуйте, Юрий Палыч! Садитесь, пожалуйста, в кресло, закуривайте… Говорят, вы снимаете выдающихся людей?» – «Бывает», – говорю и пожимаю плечами: дескать, что ж тут особенного. «И много уже наснимали?» «Порядочно. В нашей школе их видимо-невидимо, и все народ образованный, начитанный…» А вижу, мнется, чудак, будто стесняется. Но превозмог себя и продолжает: «Вот я человек не выдающийся, обыкновенный директор, но прошу и меня заснять. Если, конечно, мой образ вас вдохновляет». – «Не могу, Лаврентий Ильич, – говорю, – я действительно снимаю только выдающихся…» В общем, отказался. Думал, кричать станет: «Из школы не выйдешь, в восьмом классе тридцать три года сиднем просидишь, характеристику дам такую, что даже в ад не примут…» А он, хороший такой дядька, улыбнулся и говорит: «Молодец, – мол, – я тебя проверял. Только уж и придерживайся до конца этого полезного для нашего общества принципа – снимай то, что хочешь, что тебя вдохновляет. Тогда и сам не заметишь, как станешь известным человеком и настоящим художником!..»
Может быть, эта принципиальность и помогла Пояркову расти не по дням, а по часам. Сначала он снимал только для себя. Затем несколько удачных фотографий родители отобрали для семейного альбома. Потом – школьная фотовитрина, посвященная шефской помощи колхозу. Следующий шаг – городская газета с портретом студента-героя…
Поярков мечтал поскорее закончить школу и стать сотрудником знаменитого на весь мир журнала «Советский Союз». Теперь он и жизни своей не представлял без этого журнала. Он собирался стать выдающимся фотокорреспондентом, и если судить по тому, насколько популярен был Поярков среди школьников, то можно с уверенностью сказать, что он находился уже на полпути к своей мечте…
Лишь один человек – Шульгин – не обращал никакого внимания на всю эту шумиху вокруг доморощенного фотографа. Ему и в голову не приходило попросить Пояркова сделать его портрет.
Только раз, наблюдая, как Поярков фотографировал кошку, сказал:
– Давай и меня рядом.
– А кто ты?
– Ейный брат, – сказал Шульгин и даже покраснел от восторга – не часто ему удавался юмор.
– Тогда вставай на четвереньки и делай хвост пистолетом, – сказал Поярков.
– Как хочешь. Потом на коленях упрашивать будешь – не соглашусь, – равнодушно сказал Шульгин и зевнул, заметив, что зевнула кошка…
И вот теперь трое друзей вспомнили об этом.
Они прекрасно знали: Шульгина просто так не ухватишь. Но, к своему удивлению, вскоре поняли, что им совершенно нечего предложить. Достать билеты на хоккей – откажется. В кафе – не пойдет. Пригласить на выставку служебных собак – рассмеется. Да еще скажет, что пошел бы лишь в том случае, если бы на этой выставке кроме собак были бы представлены и они, наполеоны…
Задумались. Поярков и Зимичев ждали, какую идею подаст Достанко. Он готовил себя в дипломаты и потому уже теперь пользовался значительной привилегией в решении самых сложных задач.
Но Достанко молчал, растерянно пожимая плечами, что никак не соответствовало облику будущего деятеля…
– В чем же причина? – наконец спросил он. – Вроде бы все интересно, а ему – безразлично?
– А в том, что и хоккей и все на свете выставки он может посетить и без нас, – сказал Поярков.
– Правильно, Юра. В лучшем случае, мы ему наладим связь с окружающим миром. Но не с нами. А нужно…
– А нужно что-нибудь такое, что бросило бы его к нам в объятья.
– Правильно, Юра. Но ты учти, что времени у нас очень мало – Витковская слов на ветер не бросает и займется им всерьез. Она может затащить Серого в ансамбль.
– Помешаем, если надо! – усмехнулся Зимичев. – Такую жердину…
– Постой, Зима. Соперницу лучше переоценить, – перебил Достанко. – На сцене она – бог, у нее талант!.. А у нас что?..
– Но ведь у нас тоже кое-что есть, – не выдержал Поярков. – Что, если я дам Шульгину фотоаппарат и предложу щелкнуть какого-нибудь знаменитого спортсмена? Затем опубликую этот портрет в какой-нибудь газете, а под портретом будет стоять фамилия автора: «С. Шульгин»?
– Долго и нудно, – произнес Достанко и отошел на два шага, чтобы подумать. И вдруг его осенило: нужно вернуть из мастерской отца кактусы. «Конечно, что тут думать?! И пригласить Шульгина! А тот – ого-го! Тот может сразу согласиться. Таким меланхоликам только подавай острые ощущения…»
– Долго и нудно, – повторил он. – Тут нужна авантюра! Участие в ней сблизило бы нас с ним… Кажется, я знаю, что делать. Нужно дождаться темноты и похитить из мастерской отца кактусы…
– Опять кактусы, – поморщился Поярков. – Ты уж если коллекционируешь их, то не пытайся…
– В том-то и дело, что нет! Все. Крах!..
Поярков и Зимичев с недоверием взглянули на него – от таких дипломатов можно ждать чего угодно, только не истинной правды.
– В том-то и дело, что нет! – повторил Достанко. – То есть с сегодняшнего дня… Я их вчера пересадить решил. Купил в цветочном магазине земли, посуду – домой пришел; батя сидит за столом расстроенный – на работе не ладится, второй месяц подряд план не выполняют. Сидит и будто книжку читает. Потом встал и пошел на кухню к матери. Вот я и поставил на освободившийся стул кактус. И забыл. А он пришел и сел на прежнее место. Да как подскочит, бледный, испуганный, и на меня смотрит, будто я нарочно. Потом как закричит: «А, мерзавец, специально подстроил?.» И полетели кактусы вверх тормашками. Штук пять в мусоропровод побросал. Я ему говорю: «Прости, отец, нечаянно». А он: «Нет тебе за это прощения! И места нет в доме этим колючкам!..»
– Где? – спросил Поярков.
– В доме, в доме нет места…
– Нет, где врать научился?
– Да погоди ты! – отмахнулся Достанко. – Кричит, носится по квартире, за штаны держится. А мне смешно смотреть на батю и жаль его. И кактусы жаль. Еле утихомирили, думали, все повыкидывает… А сегодня утром просыпаюсь, а он, вижу, складывает в сетку мои кактусы, будто ананасы. Увидел, что я проснулся, и говорит: «К себе в мастерскую отнесу. Они там нужнее. Они там среди железа и станков глаз будут радовать…»
– Когда? – спросил Поярков.
– Да утром, говорю же…
– Нет, когда врать перестанешь?
Достанко закусил губу и гневно посмотрел на приятеля. Медленно проговорил:
– Послушай, Юра, хоть ты и друг, но не буди во мне зверя. Меня уже давно раздражают твои плебейские ужимки… Так вот, – повернулся он к Зимичеву, – эту мастерскую я знаю, как свою квартиру, – все ходы и выходы. Пригласим Шульгина и – порядок! Отсюда может все начаться. Он за нами будет ходить, как теленок, а Витковская останется с носом… Это, брат, тебе не фотки делать, тут посложнее, – лягнул он Пояркова, даже не повернувшись к нему. – Правильно я говорю, Зима?
– Э, э, – Зимичев подготовлялся к ответу. Он еще не знал, согласиться с Достанко или нет. Но ему польстило, что будущий дипломат спрашивает его мнение, а потому сказал:
– Можно попробовать, если надо.
– Нет, – сказал Поярков. – Это вы можете сделать без меня. Я в таких авантюрах не участвую.
Оба повернулись к нему. Достанко сжал губы так, что они побелели.
– Хорошо, – сказал он. – А что ты предлагаешь?
– Ну вот, сказка про серого козлика, – усмехнулся Поярков. – По-моему, для начала нужно просто потолковать. А там и пойдет само собой…
Они еще долго разговаривали в том же духе, пока не расстались. И все-таки решение было принято: прежде всего нужно позвать Шульгина к гастроному.
Игра жизни
Сережа Шульгин жил с родителями. Его папа – мастер производственного обучения в железнодорожном ПТУ, а мама – закройщица в дамском ателье. Никаких претензий сыну они не предъявляли, считая, что их Сережа ничем не хуже остальных мальчиков. А в чем-то даже лучше: успешно учится, в подворотне не стоит, не курит, не таскает мелочь из карманов – в общем, тихий, добрый парень. Правда, любит поспать. Но они объясняли это тем, что сын быстро растет, а значит, его хрупкий организм требует больше отдыха.
До последнего времени в семье жил еще один человек – сестра Тоня. Шульгин любил сестру. И знал, что сестра тоже любит его. Тоня в глаза говорила ему, что он лентяй и что такие, как он, живут триста лет и даже не умирают, а пропадают бесследно, потому что никто о них после смерти никогда не вспомнит. Тоня училась в университете на пятом курсе, была девушкой начитанной и уж если говорила, то попадала не в бровь, а в глаз.
Но брат не прислушивался к серьезным и важным словам, которые она говорила. Улыбался, молчаливо разглядывая какой-нибудь предмет, например, пепельницу.
– Да что ты все улыбаешься, будто Герасим из «Муму»?.. Хотя нет, до Герасима тебе далеко.
– Почему? – спрашивал Шульгин.
– Потому что Герасим, в отличие от тебя, – красивый человек. Он живой и потому красивый. А у тебя внутри дупло, пустота.
– Почему?
– Потому, что ты слон. Но это лишь по виду. А внутри ты – черепаха. У тебя все черепашье. Ведь стыдно сказать – за всю жизнь ни разу не был в театре! – Она обиженно замолчала. Задумалась. И тихо прибавила: – Одно лишь отличие: черепаха на морском дне в тине лежит, а ты – на диване.
Шульгин зевнул и, словно бы между прочим, пробурчал:
– Борода твоя вчера приходила. Ждала тебя и не дождалась.
– Долго сидел?
– Ага… Я успел выспаться.
– Говорили о чем-нибудь?
– Он говорил, я молчал.
– О чем же он говорил?
– Да все глупости какие-то.
– Ты с ним чаще разговаривай. Он, знаешь, какой умница! Настоящий самородок, талантливый, как бог: в семь дней может мир сотворить, только материал подавай… И какие же он глупости говорил?
– Да все, что тебя любит.
– А ты что?
– А я сказал – было бы за что…
– А потом?
– На диван ко мне подсел и продолжает свои глупости. Говорит, жениться на тебе хочет.
– Правда? – улыбнулась Тоня, покрываясь румянцем.
– Ага. И спрашивает, мол, я не против?
– Но ведь не против же, не против?
– Отчего же… Как ты ко мне, так и я… Вот и сказал, что напрасно он это. Что я бы на его месте не стал… И вообще, не такой уж моя сестра человек, чтобы на ней жениться.
– Какой же ты, – притворно улыбаясь и так же притворно качая головой, проговорила Тоня. – Теперь я о тебе все знаю: ты вредный и ты меня нисколечко не любишь.
– А ты пошла бы за него?
Тоня долго смотрела на брата. Улыбалась. А затем чуть-чуть кивнула и спросила:
– А разве ты сам не догадываешься?
– Да нет, я так. Жаль… И не будет больше около меня человека, обладающего критическим умом.
– Будет, будет! И не один, а сразу два!
Она подбежала к брату и поцеловала его в висок. Закружилась по комнате и присела перед зеркалом…
Вскоре они поженились и теперь жили отдельно – снимали комнату на окраине.
Когда они приходили в гости, Тонин муж – Витя – молча садился в уголок и рисовал в своей огромной записной книжке. То это был парусник, то чье-нибудь лицо, а то просто чиркал бумагу, и сначала было непонятно, что там за жизнь, а потом выяснялось – девушка с косой или пацан, стреляющий из лука.
Приходил отец, здоровался с Витей за руку, несколько секунд разглядывал рисунок, одобрительно кивал, а затем озабоченным голосом спрашивал:
– Ну, как там делишки в Древней Греции?..
Витя, улыбаясь, смотрел на него, не зная, что сказать. А папа тут же приходил ему на помощь:
– Хороши, видать, делишки, раз демократию больше не душат и Олимпийские игры хотят навечно к себе вернуть, а? Умный же народ, щадит свою историю. Не желает в бочку меда – ложку дегтя…
– Папа, в историю нельзя ничего добавить, из нее можно только многое взять, – смеялась Тоня, чтобы отвлечь Витиного собеседника. Она вместе с матерью собирала на стол.
– А вообще-то вам не мешало бы съездить в какую-нибудь знаменитую древней культурой страну. Особенно ему, – кивнул он на Витю. – К примеру, в Италию, а?
– Так не шутят, – сказала Тоня.
– И не собираюсь шутить. Узнавайте насчет путевок, а за деньгами дело не станет. В общем, считайте, что это свадебное путешествие.
– И правда, как это мы раньше не догадались? – сказала мама. – У Вити твоего талант, ему знать нужно, видеть.
– Спасибо, не надо, – бормотал Витя, не отрываясь от своей книжки.
Тонечка с влажными глазами подошла к отцу и поцеловала его в щеку.
– Ну, ну, – отбивался отец, приглашая всех к столу…
Потом они прощались, и, уходя, Витя говорил Сереже:
– Приезжай в гости. У нас там за домом – стадион. Проверим наши возможности: в футбол сыграем, в шиповках побегаем…
– Не люблю я это, – отвечал Сережа. – В детстве любил, а теперь перестал. Да и зачем, если каждый вечер по этой машине что-нибудь показывают?
– Как хочешь… А то рисовать научил бы?
– Зачем? – спрашивал Сережа. И на этом разговор их кончался…
Еще в квартире Шульгиных жил сосед Анатолий Дмитриевич – пожилой, молчаливый и покладистый. После замужества сестры Шульгин стал чаще заходить к нему в комнату, чтобы молча выпить чашку чая и так же молча посидеть перед клеткой со щеглом Орлом и щеглихой Решкой. Сосед смотрел телевизор и не пытался заговорить. Работал он проводником в поездах дальнего следования, подолгу не бывал дома, а по возвращении все молчал. Будто и не ездил никуда и ничего не видел, а все это время просидел в темном погребе.
Иногда летом, во время отпуска, собирал рюкзак и отправлялся путешествовать по свету. «Жизнь проходит, Сережа, – говорил он. – Надо воздухом надышаться, соловьев послушать, я же в прошлом – сельский житель. А там и – в рай. В раю-то небось соловьев нет?..»
Другой на месте Шульгина стал бы просить Анатолия Дмитриевича взять его с собой. Но не таков был Шульгин. Если светило солнце и голубело небо, он говорил (даже не говорил, а как бы предполагал): «Жарко, поди, туристам приходится, еще солнечный удар хватит…» А если моросил дождь, Шульгин хмурился, обнимал себя за плечи и вздыхал: «Холодно, поди, простудиться можно…»
Шульгин видел, что страсти Анатолию Дмитриевичу хватало лишь на то, чтобы собраться в дорогу. А возвращался из походов он не отдохнувшим, а, наоборот, усталым, полубольным и будто потерявшим что-то важное и дорогое. Морщины лица высыхали, желтели, а маленькие серые глаза будто бы начинали светить вполнакала.
Он надолго запирался в комнате, никого не хотел видеть, и казалось, что уж в следующий-то раз задумается, стоит ли с его слабым здоровьем отправляться на край света за соловьиными песнями.
Однако наступала весна, и сосед оживал. Он снова готовился в дорогу: стирал и сушил на кухне потертый рюкзак, подшивал суровой ниткой ремни и лямки и весело поглядывал на Сережу. Как-то сказал:
– Больше ходишь – дольше ходишь. Такова игра жизни. Я человек посредственный, мне лишь увидеть дано. А вот изобразить, как вашему бородачу Витьке, – не дано. Тут требуется острый глаз-ватерпас. И рука чтоб этому глазу подчинялась… Хочешь, вместе пойдем? Может, и не пожалеешь…
– Доживем до лета – видно будет, – сказал Шульгин. – Хотя мне и дома хорошо…
В конце зимы Шульгин заметил, что Анатолий Дмитриевич зачастил в кладовку…
Однажды, вернувшись из школы, он подошел к соседу и увидел, что тот достает из деревянного ящика рюкзак, туристский топор, потемневшую от времени и огня алюминиевую кастрюлю. Хмурится и важничает, будто не с побрякушками дело имеет, а с драгоценностями из знаменитого музея.
И вдруг что-то выпало из рук Анатолия Дмитриевича. Выскользнуло из марлевой тряпки, грохнулось на пол, и Шульгин увидел пистолет. Черная матовая рукоять, короткое дуло с темным отверстием – все как у настоящего.
– Что это? – спросил Шульгин, наклоняясь к оружию.
– Не трожь, – властно сказал Анатолий Дмитриевич и быстро поднял пистолет. Сунул в рюкзак и взглянул на Шульгина, засмеялся, как мальчишка: – Хи-хи… Понимаешь ли, знакомый охранник дал посмотреть. Говорит, патрон заедает… Они там в тир у себя ходят, вот и неудобство получается. А я когда-то работал на оружейном заводе, кое-что соображаю. Может, исправлю. Но ты, Сережа, никому не говори, понял? А то, если узнают, что охранник не в мастерскую сдал, а мне передоверил, ругать будут – с этим строго.
– Мне-то что? – зевнул Шульгин. – Хотя забавная штукенция, с такой сам черт – лучший друг будет.
Зазвонил телефон. Он снял трубку.
– Кто у телефона? – спросили в трубке.
– А ты кто? – вопросом на вопрос ответил Шульгин, хотя по голосу узнал Достанко.
– Наполеон Бонапарт, – скромно ответил тот. – Со мной еще два наполеона. Решили объявить тебе войну, а потому подходи к гастроному.
– Со слабаками не воюю.
– Хм, кхм, – покашляла трубка. – Придешь?
– Не могу, – сказал Шульгин. – Пока никого нет, вздремнуть хочется, а то учиться заставят.
– Ненадолго, Серый, будь другом. Нам тут без тебя не обойтись.
Шульгин поморщился, представив холодную зимнюю улицу, падающие мокрые хлопья снега и не просохшие ботинки, но собрал всю свою волю и сказал:
– Хорошо, буду.
Повесил трубку, отошел от телефона, сел на край стола и задумался.
«С чего это они стали наполеонами – здоровые же лбы? И зачем приглашают к гастроному? Разыгрывают, что ли? Это же такие деятели! Не поддавайся, Шульгин, блюди неприкосновенность души и тела».
Посмотрел на широкий зеленый диван – так знаток и ценитель живописи смотрит на картину гениального художника, – поблагодарил неизвестного мастера за его труд – надо же изготовить такую удобную штуку! (Шульгин считал, что самым совершенным изобретением всех времен и народов было не колесо, не книга и не телевизор, а такой зеленый, такой откидывающийся и похрустывающий, словно живыми суставами, диван!) При одном взгляде на это совершенство глаза наполнялись туманом, Шульгин терял силы и с непостижимым блаженством принимал горизонтальное положение…
Он прямо со стула повалился на подушку. На этот раз успел даже сбросить тапки, и они мягкими шлепками попадали на паркет.
«Меня разыгрывать нельзя, – думал он. – И вообще, вы живите сами по себе, а я буду сам по себе. Меня ваша суетная жизнь не привлекает – день проживи, а остальное все повторится… Я и без вас обойдусь. И без школы обошелся бы, но что делать, если теперь такую моду взяли… За окнами сейчас и снег, и холод, а здесь – чисто и тепло, и я кладу под ухо свой нежный локоть и слышу, как наполненно и нечасто в нем пульсирует кровь… Вот уж сон крадется из подушки. Такой он весь НИКАКОЙ, без запаха и цвета. Но делает тебя большим, как море. Ты будто на волнах качаешься… Или нет! Как отдельная планета, отрываешься от Земли и уносишься в звездное пространство… Мой друг – ДИВАН, мой брат – СОН…»
Шульгин действительно начал дремать: уже по зеленому лугу, похожему на обшивку дивана, шли белые козы с желтыми бантами вместо рогов, а черные козлы с белыми бантами – чуть в стороне – стояли на задних ногах и нюхали красные маки. За ними поднимались горы, и на вершинах гор торжественно и ярко белели вечные снега.
Снова зазвонил телефон. Шульгин открыл глаза и услышал за дверью голос Анатолия Дмитриевича:
– Сергей, тебя!
– Знай, Серый, мужики так не поступают, – декламировала трубка голосом Пояркова. – Думаешь, если мы тебя уважаем, то нас уже можно за нос водить?
– Ладно, – сказал Шульгин и, троекратно зевнув, направился к вешалке. Он не видел, как ему в спину пристально смотрел сосед…
Герой дня
Ожидая Шульгина, они стояли у гастронома и по очереди бегали на угол смотреть, не идет ли он. Притоптывая от вечернего морозца, вели неторопливую беседу.
– Шульгин придет, а что мы ему скажем? – спросил Поярков.
– Что-нибудь придумаем, – сказал Достанко. – Важно, чтобы он пришел, а там – по обстоятельствам.
– Эх, был бы мотоцикл! – вздохнул Зимичев. – Посадил бы этого Шульгина и как рванул!..
– А много ты уже денег на мотоцикл накопил? – спросил Поярков.
– Э-э… Одиннадцать рублей. И это лишь за полгода!
– Ну, рекордсмен! Через пятнадцать лет ты действительно купишь «макаку».
– Ничего, скоро брат демобилизуется. Работать пойдет, так что вместе купим. А эти, что накопил, я, может быть, ему на Восьмое марта пошлю, ему там нужнее, у него девушка есть.
– А зачем? – спросил Достанко. – Он там сыт, обут, одет. Театр и кино привозят в казарму, зачем еще деньги? А девушка понимает, что он солдат, значит, пока он служит, должна тратиться.
– Он не такой, – сказал Зимичев. – Он не привык за чужой счет.
– Послушай, Зима, – перебил его Поярков, – зачем тебе мотоцикл? Ты ведь после восьмого идешь в автомобильное пэ-тэ-у? А там тебе не только права, но и собственный самосвал выдадут?!
– Выдадут, если надо. Но тебе этого не понять, – медленно говорил большой, грузный Зимичев и, задрав голову, смотрел на громадную сосульку, торчавшую из-под крыши пятиэтажного дома.
– Ого! Такая грохнет на голову – без привычки не устоишь, – сказал Поярков.
– А если плашмя, то и двоих уложит, – подтвердил Зимичев. – Но она в стороне от тротуара, над крышей соседнего дома.
– Снег теперь на крыше замерз, она может упасть и запросто съехать по нему на тротуар, – начал развивать свою мысль Достанко, но Поярков перебил:
– Тихо! На горизонте – Серый!
Когда он подошел, наполеоны и виду не подали, что обрадовались. Коротко и ясно объяснили, что вызвали его для переговоров, что намечают сходить в кино и если он – за, то ему даже и билет купят.
– И все? – возмутился Шульгин. – Оставьте меня в покое.
Он повернулся к дому и вдруг увидел ту же сосульку. Он быстро сообразил, что если она и упадет, то на крышу, а значит, никому ничто не грозит.
Достанко понял, о чем он думал.
– Чуть что – и пара трупов.
– Это если скатится с нижней крыши, – уточнил Поярков.
– А может, и не скатится? – зевнул Шульгин.
– А ведь точно скатится! – убежденно сказал Поярков. – А внизу могут быть крошки-малютки, женщины.
«Вот не повезло, – думал Шульгин. – Зря приплелся».
Он посмотрел Пояркову в глаза. Тот опустил голову, словно бы смутился. Разумеется, он не забывал о споре с Витковской. Ему хотелось, чтобы победил Достанко. В этом случае частица победы досталась бы и ему, Пояркову. Но в душе он уже не ощущал того огня, который возник в момент спора.
– Но при чем тут я? – спросил Шульгин. – Скажите дворнику, это его забота.
Он шагнул по улице, но Достанко ухватил его за рукав и начал говорить, что не понимает бесстрастности Шульгина. И стал объяснять, как это важно – чем-то заниматься: сбивать сосульки, собирать кактусы, фотографировать, гонять на мотоцикле или хотя бы мечтать о мотоцикле, как это делает Зимичев. В общем, как это важно, когда есть такая страстишка, которая выгодно отличает тебя от большинства людей.
– Все? – тихо спросил Шульгин.
– Ну, не переваливать же собственную жизнь на плечи дворника! – выкрикнул Достанко.
– Там и лестница есть, – как бы между прочим, сказал Поярков. – Посмотрим?
– Не только посмотрим, но и собьем ее, – подтвердил Достанко. – А ты, Серый, можешь валить домой. Ты мне надоел!
Он отпустил рукав Шульгина и пошел первый. За ним сразу же направились Поярков и Зимичев.
Шульгин повернулся было к дому, но что-то мешало ему уйти. Взглянув на сосульку, он медленно двинулся за ребятами.
Вчетвером вошли в темный двор. Медленно, стараясь не шуметь, стали подниматься по вертикальной пожарной лестнице, – она тихонько поскрипывала и покачивалась.
Добравшись до крыши, ступили в глубокий снег и, скользя по обледенелому карнизу, друг за другом потянулись над колодцем двора к сосульке. И тут шедший впереди Шульгин поскользнулся, упал и стал сползать к самому краю крыши. Зимичев попытался удержать его и сам не устоял и поехал в полуметре от него.
Поярков и Достанко оцепенели от страха. Зимичеву удалось ухватиться за обледенелый выступ крыши, а Шульгин все так же медленно сползал дальше и дальше. Повернув голову, он взглянул на Достанко, укоряя, и тот будто очнулся. Сделал несколько шагов к Шульгину, подал руку и схватился за ржавую трубу, к которой крепились провода. При этом ноги Шульгина уже повисли над пропастью двора почти по колено.
Но сил не хватало. И тогда на помощь подоспел Зимичев.
Через минуту все четверо стояли рядом, и Достанко говорил:
– Пропади она пропадом, эта сосулька. Идем вниз.
– Зачем же вниз? – удивился Шульгин. – Что мы, напрасно сюда поднимались?
Он забрался выше и медленно подобрался к ледяной глыбе. Взялся обеими руками и потянул на себя. Раздался резкий звук, будто открывали консервную банку, и льдина отвалилась и рухнула в снег.
– Ее тут оставлять нельзя, нужно скинуть во двор, – сказал Достанко.
Вдвоем они подтащили льдину к краю, посмотрели, нет ли кого внизу, и сбросили. Там ухнуло, прогрохотали осколки, и все затихло.
Когда вышли на улицу, Поярков восторженно сказал:
– Ну, ты дал! Герой дня! Я тебя за это сфотографирую! Я сделаю тебе лучший портрет! Ты же герой!
Шульгин посмотрел на него, улыбнулся и покачал головой. Хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и направился к дому.
Наполеоны растерянно провожали его взглядами. Нужно было как-то останавливать Шульгина, чем-то увлекать, чтобы не лопнул, не перестал существовать крохотный сосудик, образовавшийся между ними. Но запас возможностей кончился.
– Пусть идет, – наконец сказал Поярков. – Признаем, что удержать нам его не удалось.
– Заткнись! – рявкнул Достанко. – Что ты стоишь, Зима, – победа уходит!
Достанко и Зимичев бросились за Шульгиным.
Поярков остался один. Он не торопился бежать вдогонку. Ему нужно было обдумать, что произошло, ибо поступки Шульгина не вписывались ни в какие его представления о человеческом характере. Сначала не хотел идти на крышу. Потом пошел. Потом, оказавшись на миллиметр от смерти, не дрогнул, не побежал к лестнице. Довел дело до конца и тем самым показал пример истинной смелости…
Несколько секунд Поярков стоял неподвижно, не зная, как ему теперь поступить… Рядом на бетонном столбе покачнулся и скрипнул уличный фонарь. Прошуршал в водосточной трубе снег. За домом в переулке послышались голоса. Поярков оглянулся – никого. Но по коже все-таки побежали мурашки, и сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее он пошел в ту же сторону, куда ушли ребята. Через минуту он уже мчался во весь дух.
Догнал лишь у перекрестка. Достанко упрашивал Шульгина остаться, приглашал в мороженицу – все напрасно. Что-то бубнил Зимичев.
– Вот и Юра тебя просит, – кивнул Достанко на запыхавшегося Пояркова.
– Правда, Серый, оставайся, – произнес Поярков.
Шульгин остановился, взглянул на Достанко, зевнул и продолжал свой путь.
Так ничего и не добившись, наполеоны отпустили его…
Твоя муза
Школа готовилась к празднованию Международного женского дня – Восьмого марта…
Каждый что-нибудь готовил к празднику. Кто-то подарки, кто-то концертный номер, кто-то рисовал шаржи и раскрашивал бумажное панно, которое собирались повесить у входа, кто-то просто из любопытства путался под ногами у тех, кто был занят приготовлениями к торжеству.
В общем, заняты были все. Даже принципиальный Поярков согласился сфотографировать девочек-отличниц. Многочисленные снимки должны были украсить праздничную стенгазету, а школьные поэты должны были написать к ним поздравительные стихи. Поярков, как директор, ходил из класса в класс, ослеплял девочек вспышкой «Чайки», произносил: «Минуточку, повторим!» – и только после всех церемоний шел дальше.
А его одноклассники нервно сидели за партами, делали вид, что учатся, а на самом деле уже мысленно надевали свои лучшие костюмы и рубахи. При этом с удивлением и даже любопытством поглядывали на девочек, словно бы видели их впервые.
Впрочем, был один человек, который на вечер не собирался. Это Шульгин. Он вообще за все свои школьные годы не посетил ни одного школьного вечера, чем вызывал крайнее удивление у некоторых парней.
На этот раз произошла осечка…
Когда родители ушли в гости к родственникам, оставив сыну торт и две бутылки лимонада, Шульгин разобрал диван и приготовился вздремнуть. Уже начал расстегивать пуговицы на рубашке, уже привычно позевывал, когда в прихожей раздался звонок.
