Текст книги "Пробуждение"
Автор книги: Иван Сабило
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)
– Эх, браток, знал бы ты, зачем я хожу…
– Так скажите, и буду знать.
Анатолий Дмитриевич молчал. Шульгин посмотрел на часы и заторопился:
– Мне пора. В аптеку заглянуть?
– Нет, спасибо. Давай там не осрамись.
Шульгин выскочил из дома. Быстро пошел по улице. Он думал об Анатолии Дмитриевиче, о его вечных недомолвках.
«Как будто экономит слова или чего-то боится. Разве может пожилой мужчина чего-то бояться?.. Мне – пятнадцать, и я ничего не боюсь. Я молодой и здоровый. Он старый и больной. Он свои годы прожил, а я только начинаю. И надо прожить так, чтобы ничего не бояться, ни о чем не жалеть… Но как он жил раньше, если теперь ему страшно? Почему он один – ни родственников, ни друзей? И вообще, что он за человек? Хороший?.. Плохой?..»
С Витковской он встретился у сквера.
– Если честно, то не верила, – улыбнулась она. – Думала, не придешь – ты ведь у нас необязательный.
– Щеглы улетели, – сказал Шульгин.
– Какие щеглы?
– У соседа были. Орел и Решка. А сегодня улетели и не вернулись.
– Может, еще вернутся? – спросила Витковская и взяла Шульгина под руку.
– Не надо это, – проговорил он. Забрал руку и спрятал в карман. – Ты лучше покажи, что там у вас делают.
– Здесь, что ли? Прямо на улице?
– Можно и здесь, – кивнул Шульгин, забирая у нее большую коричневую сумку, в которой лежали танцевальные принадлежности.
– Пожалуйста, – сказала она и, сложив руки на груди, вдруг прошлась по мокрому асфальту такой чечеткой, что улица замедлила свой бег, прохожие с веселым недоумением уставились на эту пару.
Шульгин остановил Витковскую.
– Едем, что ли?..
Признание
Шульгин вошел в громадный зеркальный зал: блестящий паркет, высокие окна, затянутые легкими шторами, и два ряда длинных коричневых жердей, протянувшихся по всей стене. За жердями – высокие, во весь рост, зеркала. В углу, у самого Окна стоял рояль. Крышка поднята, и казалось, кто-то огромный взмахнул черным плащом. На плафоне потолка были нарисованы дети. Они играли у фонтана – брызгались водой и подбрасывали разноцветные мячи.
Из широкой двери за роялем выходили ребята и девушки, почти все – ровесники Шульгина. Они тут же начинали подпрыгивать, вертеться на одном месте, а некоторые, держась за жердь, приседали или, как цапли, подолгу стояли на одной ноге.
К роялю подошел высокий человек в черном костюме. Сел на круглый стул, и его длинные пальцы побежали по клавишам. Рояль заиграл, и в зале зажглись люстры.
Парни и девушки вбежали в круг. Почти не касаясь пола, они стали исполнять вальс, именно исполнять, потому что на школьном вечере этот танец не был таким красивым.
Шульгин вздохнул и тут же перестал дышать – так захватило его то, что он увидел. И не было никаких национальных костюмов, шарфиков; девушки – в черных трико и голубых кофточках, а ребята – в белых рубашках с короткими рукавами и тренировочных брюках.
Пальцы Шульгина в карманах пиджака шевелились в такт музыке, он будто сам сидел за роялем.
«И это у них всегда так! – подумал Шульгин. – Стоит только прийти сюда в назначенный час, и сразу начнется обычная для них и такая новая для меня жизнь… А я и не знал, даже не предполагал, что все это существует. И я могу вместе с ними, с пианистом, в этом зале…»
Лучше всех, конечно же, танцевала Витковская. Она делала это как-то не так, как другие – грациознее, с улыбкой. Широко и свободно передвигалась вместе с партнером, чуть-чуть покачиваясь и приседая. Партнер – все тот же Головко – бережно поддерживал ее одной рукой за талию, а другую поднял высоко, ладонью вверх, будто факел.
В зал вошла невысокая светловолосая женщина в зеленом платье с золотистой змейкой-пояском. Голова змейки свисала вниз, а хвост закручен вокруг пояса и торчал немного вверх.
Пианист перестал играть. Он поднялся, поздоровался за руку с женщиной, и все танцевавшие быстро встали в шеренгу.
Женщина медленно прошлась вдоль ребят, словно хотела убедиться, все ли на месте, а затем повернула голову и посмотрела на Шульгина.
– У нас новенький! – показала Витковская. (А Шульгин готов был провалиться сквозь землю – так неудобно вдруг стало, что он, такой огромный и нескладный, явился разучивать танцевальные коленца.)
Женщина кивнула и подошла к нему.
– Меня зовут Евгения Викентьевна. А тебя?
– Сергей.
– В школе успеваешь?
– Да.
– Танцевать любишь?
– Нет… Не приходилось.
– Хорошо, сегодня посмотри, а со следующего раза начнем работать. Будем очень рады, если тебе понравится.
Она вернулась к ребятам и подозвала толстого, ужасно кривоногого парня.
– Обносов, – сказала она, – после занятий останься, мне нужно с тобой поговорить.
– За что-о? – протянул Обносов, краснея и тараща глаза на Евгению Викентьевну.
– Потом объясню, сейчас занятия. Становись! – Она взглянула на него так, как, наверное, врач смотрит на тяжело больного пациента.
Обносов сгорбился, демонстративно пожал плечами и вернулся на свое место.
«Вечный страдалец со своей вечной темой «за что-о?», – подумал о нем Шульгин, проникаясь сочувствием к вечному страдальцу.
И тут же начались занятия.
Все, что увидел Шульгин, было как во сне. Даже интереснее, потому что этот сон наяву удивлял его, беспокоил, заставлял радоваться, если у ребят выходил какой-то «батман-тенду», и тревожиться, если у кого-то из них долго не получалась какая-то «синкопированная веревочка».
После разминки у станка (оказывается, жерди на стене называются станком) ребята приступили к репетиции литовского танца «Сукциниса». Веселая мелодия начиналась и тут же умолкала: кто-то из ребят путался, сбивался, шел не туда или забывал следующее движение.
«Да что тут особенного? – думал Шульгин и загорался новым для себя желанием. – Нужно только знать, что за чем, и не сбиваться с такта. А эти притопы и прихлопы – дело нехитрое…»
У одной девушки не было партнера. Увидев это, он отделился от стены и как был – в ботинках, пиджаке, школьных брюках с вытянутыми коленями, – так и двинулся к ней через весь зал. Подошел, встал рядом и попытался танцевать со всеми.
Ребята улыбнулись, но никто и виду не подал, что это их удивило. А девушка, которая вдруг обрела партнера, обрадовалась и стала помогать.
Евгения Викентьевна посмотрела на пианиста – он тряхнул головой и еще веселее ударил по клавишам.
Повторяли снова и снова. Шульгину казалось, что он танцует все лучше и лучше. Но если ребята танцевали с улыбкой, то его лицо было таким, словно он тащил на себе дубовый шкаф. Он никого не замечал, не подчинялся звукам музыки; вспотел, раскраснелся и в том месте, где нужно было идти на «ручеек», споткнулся о собственную ногу и наконец-таки растянулся на полу.
Тут уже было невозможно выдержать. Ребята захохотали. На их лицах было столько восторга, что даже Евгения Викентьевна отошла к пианисту, чтобы Шульгин не заметил ее улыбки.
Шульгин быстро поднялся и по привычке, будто упал на школьном дворе, стал отряхивать брюки. Делал он это с ожесточением, чтобы скрыть неловкость. Танцоры прямо за животы схватились – так было смешно.
Шульгин поправил рубаху, которая почему-то вылезла из-под ремня, и посмотрел на ребят. Когда они перестали смеяться, тихо и серьезно сказал:
– С ритма сбился…
Наморщил лоб, махнул рукой и направился обратно к стене. Тут же вернулся, дошел до середины зала и стал искать выход. Не нашел, а потому остановился у окна.
– Повторяем танец, – властно сказала Евгения Викентьевна и пошла за Шульгиным. Взяла за руку, повернула к залу. – Вставай, пожалуйста, к Наташе… Почему ты бросил партнершу? Это не по-товарищески.
Шульгин хотел отказаться, но лицо женщины было таким дружелюбным, а улыбка – такой приветливой и доброй, что он не осмелился. Поднял голову, будто молодой верблюд, и зашагал к своей одинокой маленькой Наташе.
Репетиция продолжалась.
– Больше артистизма, Сережа! А ну-ка улыбнись! Что это ты, как самодержавный правитель?.. Веселее, свободнее… Так, прекрасно – пошли на «ручеек». Не спотыкайся, выше руки! Дайте пройти Сереже… Молодцы, все славно! – восторженно руководила Евгения Викентьевна и тут же сама показывала, как нужно танцевать.
У Шульгина не получалось. Теперь он просто ходил рядом с Наташей, держась за ее руку…
Когда репетиция подошла к концу, ребята подбежали к пианисту. Стали упрашивать, чтобы он сыграл какой-нибудь танец. Пианист наклонил голову и громко объявил:
– Танцуем па-де-грас!
Шульгин вернулся к стулу у входа и повалился на него – так устал. Некоторое время разглядывал танцующих Витковскую и Головко. Он завидовал умению и проворству этой пары.
Танцевали не все. Высокий желтоволосый парень и такая же высокая девушка стояли у окна и веселили друг друга рассказами. Оба прыскали от смеха, а парень держал ее за руку.
Наташа стояла рядом с пианистом. Сложила руки на груди и выставила вперед ногу – следила за танцующими. Иногда поглядывала на Шульгина и улыбалась. Ей тоже хотелось танцевать, и, поняв это, Шульгин почувствовал, как дрогнуло в нем что-то, защемило, – ведь он не мог прийти ей на помощь.
Евгения Викентьевна ушла и вскоре вернулась. Она принесла маленький красный цветок на длинной ножке. Это была гвоздика, только что распустившаяся, похожая на крохотный бантик. Все перестали танцевать и образовали полукруг. Евгения Викентьевна посмотрела на Шульгина и торжественно произнесла:
– Сегодня, друзья, у нас появился новый танцор. Надеюсь, вы не будете возражать, если я этот цветок подарю Сереже в знак внимания к его артистическим способностям. Мы рады, что он к нам пришел. Пожелаем ему успеха в этом трудном, но прекрасном деле.
Она пошла к Шульгину. И держала этот маленький цветок, будто огромный букет. В ее походке было столько изящества и строгости, что наш герой, превозмогая усталость, быстро встал. Не зная, что делать с руками, убрал их за спину.
Пианист ударил туш. И все ребята захлопали в ладоши. Они были рады, что получилось торжественно и весело. Только один человек – Обносов – не радовался вместе с другими. Он сутулился и кусал губы, решая для себя какую-то задачу…
– Кстати, пока Сережа танцевал с вами литовский танец, – сказала Евгения Викентьевна, – мне пришла в голову идея поставить еще один, шуточный, под названием «В ансамбле – новенький»! Партию новенького, надеюсь, исполнит Сережа.
– Народ помрет, – буркнул Обносов.
– Да, это будет веселый танец, – сказала Евгения Викентьевна.
– Спасибо, – сказал Шульгин, забирая цветок. Он тут же засунул его в карман и посмотрел на Витковскую. А та покачала головой – дескать, кто же так поступает?
Шульгин понял, осторожно вытащил гвоздику и направился к Витковской. Широченными шагами он приближался к ней, но цветок держал так же бережно, как только что Евгения Викентьевна.
– Это тебе, – сказал он. – Это ведь ты меня привела, отыскала такой алмаз…
Евгения Викентьевна подвела итог уроку, закончила и попрощалась. Танцоры помчались к лесенке, которая вела в раздевалки. Витковская сказала Шульгину:
– Подожди меня, – и побежала их догонять.
Впереди всех мчался Обносов. Вот уже до лесенки пять метров, три, два…
– Обносов! – окликнула его Евгения Викентьевна. – Подойди сюда.
Он остановился и не сделал больше ни шага. Евгения Викентьевна сама подошла и тихо сказала:
– Ты хоть сам понимаешь, что это подло? Тебе ведь уже пятнадцать лет!
– О чем это вы? – стрельнув взглядом, спросил Обносов.
– Хорошо, я объясню… Ты пришел к кукольникам и украл у них волка. Ты хоть понимаешь, что это – воровство? И что волка нужно немедленно вернуть?
Обносов покраснел и смотрел в пол. Он часто и гневно дышал, и левая рука его сжималась в кулак.
– Ладно, волка я верну… А за вора вы ответите. Я дома скажу, что вы меня вором обозвали, вам это не пройдет.
– Ох ты, еще обиделся, – дрогнувшим голосом сказала Евгения Викентьевна. – Какое обостренное чувство собственного достоинства!. Иди, Обносов, и лучше бы ты к нам не приходил.
– Даже так, да?.. Хорошо, вы это попомните. Вы меня будете упрашивать, чтобы я сюда пришел…
Шульгин – он даже не ожидал от себя такой прыти – быстро подошел к Обносову и крепко взял за плечо.
– Не стоит, парень, грозить чужими кулаками. Не советую.
– Да?! Ну, уж ты-то попомнишь, понял?
Обносов вскочил на лестницу, остановился и снова прокричал:
– Ты попомнишь, глиста в обмороке!
– Не обращай внимания, – сказала Евгения Викентьевна, с трудом улыбнувшись. – Обязательно приходи к нам, у тебя получится.
Зал опустел и словно бы даже осиротел, когда вслед за ребятами ушел пианист, а затем Евгения Викентьевна. Громадные люстры припогасли. Этот их малый свет наводил уныние, и, если бы из-за открытой двери не доносились хохот девушек и голоса парней, Шульгин не остался бы здесь ни минуты.
Танцоры проходили мимо и прощались. Переодетые, они были совсем не похожи на артистов. И только, может быть, в походке и в том, как прямо они держали спину, было что-то от танцев.
А вот и Наташа. Идет одна. Подошла, улыбнулась и протянула руку:
– До свидания, Сережа. Вы послезавтра придете?
– Ага, пока… Может, приду, – сказал он, поглядывая за рояль, на дверь, откуда должна была выйти Витковская.
Наташа постояла, будто хотела еще что-то сказать, но опустила голову и прошла мимо.
Витковская вышла не одна. Если бы она сказала «подожди нас», он бы знал, что ждет не только ее, но и Головко. Но она сказала «подожди меня», а вышла с ним, со своим партнером. Они прошествовали через весь зал и подошли к Шульгину. Витковская сказала:
– Познакомьтесь.
Головко протянул руку и с ожиданием взглянул в глаза Шульгину.
– Знакомы уже, – сказал Шульгин, не любивший церемоний.
– Вот уж нет, – сказала Витковская и притопнула ногой. – На школьном вечере – не считается. Ты был ужасен, Сергей. А теперь я хочу вас познакомить, чтобы вы стали друзьями. Не капризничай, дай руку. Пожмите на дружбу… Немного по-детски, зато искренно.
– Да какой из меня друг? – удивился Шульгин.
– Не все сразу, это приходит постепенно, – сказала Витковская. Она ухватила широченную лапу Шульгина и всунула в нее маленькую, изящную руку Валерия.
Деваться было некуда. Шульгин подчинился и пожал.
На улицу они вышли втроем. Как и вчера, падал снег, своей медлительностью подчеркивая тишину. В домах зажигалось все больше окон.
«И что они, как тандем, – все вместе и вместе? – недовольно подумал Шульгин. – Нужно заговорить с ними о чем-нибудь таком умном, чтобы этот Головко сразу сник и уж больше бы ни за что не подошел к Витковской в моем присутствии. Но вот о чем? Книжку я недавно прочитал «Новая астрономия», может, из нее?..»
– Понравилось тебе у нас? – спросила Витковская.
– Боюсь, что да, – хмуро ответил он.
– А я тебе что говорила? У нас – отличные ребята. Ты видел, какие они все красивые и одухотворенные?
– Ну, не сочиняй, – сказал Валерий. – Есть такие гады! Как, например, этот кавалерийский драгун Обносов. Он к любому парню подходит только с одной меркой: «Наклепаю или не наклепаю?».
– Какого-нибудь витамина переел, – сказал Шульгин.
– То, что он бандит, всем известно, – сказала Витковская. – А вы не можете с ним справиться?
– Не будем же мы лупить его кучей. А по одному этот драгун всех побеждает. Правда, раз наскочил на парня. Помнишь, к нам пришел Володька Федоров? Беленький такой, щуплый. Обносов и говорит: я, мол, этого блондина с ходу на колени поставлю. А Вовка услышал и говорит: смотри, мол, приятель, не ошибись… И всем стало ясно, что после репетиции драки не миновать… Так и случилось. Но драгун не рассчитал, что Володька уже второй год боксом занимается. Вышли после репетиции, свернули во двор к гаражам, и там состоялась дуэль. То есть вряд ли это можно назвать дуэлью. Только размахнулся драгун, а Вовка отклонился от удара и сам ему дважды – стук, стук по башке, тот и сел на асфальт… Знаете, как все пацаны полюбили Вовку!. После этого Обносов долго у нас не появлялся. И пришел, когда Вовка в другой город переехал. Нам даже казалось, что он бросит это свое «наклепаю или не наклепаю». А недавно одного кукольника избил, знать, за старое принялся.
– Ничего не понимаю!.. Как бы его проучить? – закусила губу Витковская. – Помнишь, перед Новым годом мы выступали в Центральной библиотеке? Там он умудрился напихать полную сумку книг. Хорошо, девочка одна заметила и сказала, а так – стыда сколько!
– Проучили бы, да у него там мальчики с Лиговки, никто связываться не хочет.
– Вот-вот, все трусливые люди так и рассуждают! – вспыхнула Витковская.
Шульгин и слушал, о чем они говорили, и нет. Он в эту минуту вспоминал литовский танец и все никак не мог вспомнить, после какого движения нужно идти на «ручеек». Обратившись к Витковской, он запрыгал перед ней и, будто крестьянин-сеятель, замахал рукой, разбрасывая на асфальт невидимые зерна.
– После этого «ручеек», да?
Другая бы на месте Витковской зашипела на него, обозвала бы сумасшедшим, но Лариса отступила шаг назад, последила за немыслимыми движениями новоиспеченного танцора и, улыбнувшись Валерию, кивнула:
– После этого, Сереженька. Только ты забываешь обойти Наташу. А остальное все правильно.
Удовлетворенный Шульгин перестал выплясывать и неожиданно сказал:
– Он и мне пообещал, этот ваш драгун.
– Уже? – удивился Валерий.
– А я раньше не знала, кто он такой, – сказала Витковская. – Думала, просто глуповат вообще и толстоват для хореографии. А способности у него есть, хотя конституция и не для танцев.
– Да, он способный, – подтвердил Валерий. – Но танцевать ходит, чтобы лишний жир сбросить. Сам говорил, что родители заставляют. Папа у него шишка в исполкоме, а мама – неудавшаяся балерина. А вообще он с успехом мог бы стать чемпионом по уличной драке!
– Он ведь и с тобой дрался, – сказала Витковская.
– Было, – сказал Валерий. – Помнишь, в прошлом году синий фонарь носил?
– Но ведь ты говорил, что это тебе в хоккее?
– Мало ли что я говорил. Кому интересно признаваться, что тебя поколотили?
Шульгин слушал Валерия и не понимал: как это парень может говорить о собственном бессилии?
«К чему же тогда хореография, искусство, если быть в душе слабаком? Даже в танцах есть партии женские, а есть мужские – не зря же это!.. Значит, и в себе нужно воспитывать мужчину, а не жаловаться, что тебя поколотили. А то выйдет на сцену лев… с душой мышки-норушки…»
– Ах, Обносов! Ах, соловей-разбойник!.. Сережа, а ты не боишься?
– Нет, я быстро бегаю…
Витковская и Головко посмотрели на него и рассмеялись. А Витковская сказала:
– Ну, тогда тебе нечего бояться. В случае чего – поминай как звали! Я-то думала, ты мужественный парень. Но ведь не от каждого Обносова можно убежать, и тогда что?
– Тогда скажет, что играл в хоккей, – ответил за Шульгина Головко.
– Там видно будет, – сказал Шульгин.
– По-моему, лучше фонарь в драке, чем… Ладно, не мое дело.
Шульгин дошел с ними до угла и попрощался. Витковская напоследок сказала, что занятия через день, и подмигнула. А он, услышав «занятия», тут же пошел на «ручеек». Повернулся к своей улице и увидел, что навстречу шла учительница математики Маргарита Никаноровна. Она несла картошку, и ей было скользко и тяжело на засыпанном мокрым снегом асфальте.
Шульгин остановился. Он не знал, что делать. Видел, что ей тяжело, а сдвинуться, чтобы помочь, не мог. Даже сделал шаг за угол. И тут же представил, что кто-то наблюдает за ним со стороны и понимает, что происходит на улице.
Шульгин быстро подошел к Маргарите Никаноровне и взял у нее авоську…
Не всё могут врачи
Ему было радостно возвращаться домой. Он торопился рассказать кому-нибудь о событиях этого длинного дня. Взлетел по лестнице и еще с порога закричал:
– Мама, дай поесть!
Мать приложила палец к губам и сказала:
– Тише, сынок. Не раздевайся. Я вызвала к соседу неотложку, ты выйди на улицу и покарауль, чтобы не искали.
Шульгин заглянул к соседу.
Анатолий Дмитриевич по-прежнему лежал на кровати. Поверх одеяла накинута старая овчинная шуба, в которой зимой он изредка ездил на рыбалку. Рядом с кроватью – табурет, и на нем – чашка и градусник. Но что это? У него разбитое, с кровоподтеками лицо, правый глаз затянуло синим кругом, губы кровоточат, на щеке – темная рана.
Анатолий Дмитриевич усмехнулся и прикрыл глаза. И тут же застонал. Дрожащими пальцами он сжимал край одеяла. Серый, небритый подбородок вздрагивал от напряжения и боли.
– Что с вами? – спросил Шульгин.
Сосед отвернулся к стене. В углу его глаза скопилась крупная слеза – вот-вот скатится на подушку.
– Упал я, Сережа, – глухо проговорил он. – Потерял сознание и упал лицом на батарею.
– Пройдет…
– И не надо, чтобы проходило. В рай пора, потому что никакой радости у меня тут, на земле, во всю мою жизнь не было и нет.
– Еще посмотрим. И что за народ? Недавно в путешествие звал, а тут помирать собрался? Врачи не дадут, вытащат, – весело говорил Шульгин. И вдруг ему впервые открылось, что сосед живет непонятной и совершенно скрытой от всех жизнью. Он ушел от людей, расставил вокруг себя столбы и натянул колючую проволоку. Только его, Шульгина, он пропускал к себе, да и то лишь потому, что жил с ним в одной квартире.
«Зачем это ему? – подумал Шульгин. – Ведь эта проволока и ему самому не дает возможности выйти в открытый и свободный мир…»
Анатолий Дмитриевич повернул к нему лицо и покачал головой. Стал медленно говорить:
– Врачи, браток, для насморка. Они, браток, для облегчения мыслей. А если что серьезно, они не говорят никогда, скрывают от больного. Правда, и больной иногда не хочет знать правду… Хочу потолковать с тобой, потому как считаю тебя своим наследником.
– Каким еще наследником? – спросил Шульгин.
Сосед помолчал. Приподнялся на локоть и, глядя Шульгину в глаза, спросил:
– Ты про пистолет – никому?
– Да что вы, я и забыл.
– Это хорошо, я уже отдал, – тихо сказал Анатолий Дмитриевич. – Но ты про пистолет не забывай. Может случиться, что к разговору о нем мы еще вернемся.
– Так говорите сейчас.
– Рано. Придет пора, скажу… Я ведь все ждал, когда подрастешь. Хотел с собой взять… Спишь, бывало, а соска во рту. Думаю, богатырь! Так оно и вышло – по комплекции ты действительно богатырь. А вот соску пока не бросил.
– Зачем это вы, Анатолий Дмитриевич? Мне ведь уже этим сном все уши прожужжали, – обиделся Шульгин.
– Я почему об этом говорю? Потому что и сам до восемнадцати лет… Всего и не перескажешь, и на воловьей шкуре не запишешь – места мало.
Он поднял руку, прикоснулся к голове. Шульгин видел, что ему трудно продолжать разговор. И все же Анатолий Дмитриевич пытался преодолеть себя. Что-то в нем билось, просилось наружу, какая-то тайна не давала ему покоя.
– Боюсь, просыпаться начал, – пробубнил Шульгин. – В танцевальный кружок пошел.
– Выбрал место. Будто, выкаблучивая польку, уже и сонным не будешь? Да и какой из тебя танцор? Ты парень видный, должен мужским делом заниматься. Я на этих танцоров балета, затянутых в нижнее белье, без тошноты и смотреть не могу. Все кажется, не настоящие они, не такие, как все нормальные мужики… В общем, поговорить надо. Своих детей, ты знаешь, у меня не было. Рос ты у меня на глазах. И нянчился я с тобой, и песни тебе, какие знал, пел. Так что твое детство и во мне какую-то жилку задело…
Открылась дверь, и заглянула мама.
– Сережа, как тебе не стыдно? Иди на улицу, вот-вот машина подъедет.
– Зайди ко мне завтра после школы. А в больницу положат – туда. Только обязательно, слышишь?
– Вы не сдавайтесь, – сказал Шульгин.
Он выскочил из дома и увидел машину скорой помощи. Из нее вышли двое мужчин в белых халатах поверх пальто. Маленький, с бородкой, вгляделся в табличку с номерами квартир.
– К Устинову? – спросил Шульгин. – Идемте.
Он привел врачей в комнату соседа и остановился у двери, разглядывая, как врач достает медицинские принадлежности из пузатого баула.
– Кто это вас? – спросил врач.
– Упал, доктор. На батарею парового…
– Неправда. И, если не признаетесь, никакой помощи от нас не получите.
– Правда, доктор, может, только зацепился за стол…
– Идите, молодой человек, – увидев, что Шульгин стоит в дверях, сказал врач и дернул бородкой вперед, словно выгоняя его.
Шульгин вышел в коридор. Разделся, повесил пальто. В комнате мама стрекотала на швейной машине.
Он посмотрел на ее узкие ссутулившиеся плечи, на голову, наклоненную к работе, спросил:
– Что с ним?
– Ты же знаешь, сынок, его давно преследуют головные боли.
– Что ж он не лечит?
– Не так это просто. Ты еще в школу не ходил, когда у него началось. Хронический отит, кажется.
– Что ж он не лечит? – снова спросил Шульгин.
– Давно предлагали операцию. А он – ни в какую. Сначала говорил: «Время вылечит». Потом стал говорить: «Не доверяю врачам, зарежут они меня». И даже радовался, что не согласился на операцию. А теперь говорит, что ему уже никто не поможет, никакая операция. Говорит, что он изнутри весь подпорченный, так что ни лекарства не спасут, ни врачи.
– И все-таки надо лечить.
– Не знаю, сынок, я не доктор. Всякая болезнь опасна. Особенно в пожилом возрасте. Иди на кухню, там тебе еда… Ты извини, не могу оторваться от работы – одна знакомая очень просила, чтобы срочно…
– Жаль, если он умрет.
– Пусть живет. Даст бог – обойдется. Это он со страху о смерти заводит. Одинокие люди труднее болезни переносят.
Говорила она все это спокойно, не останавливая работу, и Шульгин понимал ее – в доме уже давно привыкли к болезням Анатолия Дмитриевича.
– Мам, он хороший человек?
Она не ожидала такого вопроса. Повернулась к сыну и опустила глаза.
– По-моему, ничего, – наконец сказала она. – Спокойный, не сварливый. Только вечно задумчивый, словно бы решает для себя трудную задачу и все не может решить. А почему ты об этом спросил?
– Так… Мне кажется, у него есть какая-то тайна.
– У каждого человека есть тайны, сынок.
– А у меня нет.
– Значит, еще будет. Даже настоящая мечта – тоже тайна, ее доверишь не каждому. А почему это тебя тревожит?
Мама отложила материал, взяла спички и закурила папиросу. Выпустила дым и положила сгоревшую спичку в пепельницу.
Шульгин сел на стул и сказал, как о чем-то давно прошедшем, о чем теперь будто бы и не стоило говорить:
– Я сегодня занимался в танцевальном кружке.
– Не может быть!
– Витковская привела… Знаешь, как она танцует? Как настоящая артистка!
Мама помахала рукой, разгоняя облачко дыма, и весело сказала:
– Не может быть… Из тебя танцор – представляю… Я думала, что мой сын в баскетболисты запишется – это еще куда ни шло. Но танцы? Там все такие огненные, жизнерадостные. А ты у нас такой флегматик, что позавидовал бы сам дедушка Крылов. Папа говорит, что из тебя гения не выйдет.
– Из Крылова же вышло.
– Так то Крылов, у него талант! Надо родиться Крыловым, чтобы потом вышел Крылов. А ты, по-моему, так и останешься Шульгиным. Впрочем, если на хороший лад да при настоящем деле, можно и с этой фамилией не ударить в грязь лицом. Ты постараешься?
– Мне и так неплохо.
Она засмеялась и погладила сына по щеке.
– А все-таки, будь я учителем танцев, тебя не приняла бы. Ты такой большой, что из-за тебя других не видно.
– Там иначе думают.
– Думать никому не запрещается, – сказала мама – ей нравилось разговаривать с сыном. – Могу представить: мой Сережа – танцор!.. Кого же ты получил в партнерши? Надю Павлову? Или Максимову?.. Но даже если и так, все равно им нужно быть хотя бы чуточку богами, чтобы сделать из тебя танцора.
Шульгин впервые рассказывал матери о том, что не касалось ни уроков, ни отметок. История его полусонной, полусознательной жизни была так бедна событиями, что теперь, когда в ней что-то сдвинулось, он так разволновался, что даже крикнул:
– Приди да посмотри, как я там выкаблучиваю!
Он покраснел. Мать смотрела на него так, словно ей было все известно, словно она присутствовала сегодня на занятиях хореографического ансамбля.
Папироса в ее пальцах давно потухла – она не прикуривала и не торопилась бросить в пепельницу. Одинокая прядка светлых волос отделилась от остальных и повисла над левой бровью. Большие, широко поставленные глаза казались сухими и властными.
Шульгин отвел глаза – ему показалось, что они чем-то похожи – его мама и Витковская.
– Дерзай, сынок. Не имеет значения, чем заниматься, лишь бы делать на совесть и не без пользы. И чтобы по душе было. Надеюсь, в этом вы с Тонечкой будете счастливее своих родителей. Хотя и родители ваши не жалуются на судьбу… У тебя есть еще два-три свободных года, в которые можно решать, думать, сомневаться. А уж потом надо приступать к делу.
Она отвернулась к машине и тихо добавила:
– Сегодня в ателье Тонечка приходила. По-моему, у них не ладится. Надо будет им на кооперативную квартиру дать. Что это за жизнь в чужом доме?..
В дверь постучали. Вошел врач.
– Извините, – поклонился он маме и попросил Шульгина: – Молодой человек, помогите, а то нам трудно по лестнице…
Анатолий Дмитриевич, уже одетый, лежал на носилках. Правая рука с разжатыми пальцами касалась пола. Санитар поднял ее и положил на грудь. Рука медленно поползла обратно, но Анатолий Дмитриевич прижал ее к животу и не дал упасть.
Вынесли его осторожно, вкатили носилки в кузов, закрыли дверь. Машина пыхнула голубым дымком и скрылась за поворотом.
Шульгин с минуту постоял, размышляя, с какой скоростью мчится теперь санитарная машина и не подкидывает ли Анатолия Дмитриевича на ухабах.
«А все же, что хотел сказать Анатолий Дмитриевич? Еще никогда он не разговаривал так, как сегодня… Что-то же внутри у него колет, не дает покоя… И при чем тут пистолет?»
Просто люди
В прихожей стукнула дверь – пришел отец. Шульгин допил чай и явился поздороваться – утром отец уходил рано, и поэтому здоровались они всегда вечером.
Шульгин-старший на работе уставал. Там, с учащимися, он был не только мастером, педагогом, но еще и артистом – «иначе никто тебя и слушать не захочет». А когда возвращался домой, тяжело опускался на стул. Ему уже было трудно подняться, но веселый, слегка иронический тон по-прежнему сопровождал почти все его слова.
– Сосед заболел, – сказал Шульгин. – В больницу положили.
– Даже так? В какую?
– В Куйбышевскую.
Отец причесал перед зеркалом густые темные волосы, обнаружил и «выхватил» очередную сединку и поинтересовался:
– А чем занимается моя семья?
– У нас – важное событие: сын занялся хореографией, – сказала мама таким торжественным голосом, будто сына уже приняли в Большой театр. – Не знаю, как тебя, а меня это радует. Лет через десять станет знаменитым, и тогда мы с тобой поймем, что прожили не зря.
– Самый высокий на свете балерун, будет указано в афишах, – сказал отец. – И народ попрет, как в цирк.
– И самый лучший, – сказала мама.
– Да? – повернулся он к сыну. – Интересно, а сколько танцоры получают?
