Текст книги "Пробуждение"

Автор книги: Иван Сабило

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

«Наверное, ошиблись дверью, – подумал он. – В такой день кто может прийти? В такой день все сидят за столом, говорят о женщинах и желают им сладкой жизни… Если бы мне пришлось их поздравлять, я бы им всем пожелал приобрести такой же диван, как у меня… У соседа вообще никого не бывает. А если почему-нибудь вернулись мама и отец, то у них свои ключи».

Снова позвонили. На этот раз менее настойчиво – как бы на всякий случай, чтобы удостовериться, что за дверью никого нет.

Он накинул пиджак, вышел и открыл.

На площадке стояла девочка. Невысокая, в черной шубке, из-под которой выглядывал краешек платья. На ногах – красивые сапожки, а на голове – зеленая косынка, в каких обычно артистки хореографических ансамблей исполняют русские народные танцы. Девочка закрыла глаза черной маской, и сколько ни вглядывался Шульгин, не мог понять, кто это.

– Кто ты? – спросил он, стараясь представить ее без маски.

– Твоя муза, – рассмеялась девочка и сняла маску.

Шульгин увидел Витковскую.

– Зачем пришла? Я спать собрался, – сказал он. – И у меня нет никакой музы.

– Что ты! Именно я – твоя муза. И ты со мной должен обращаться вежливо, не противоречить, не спорить. Иначе я уйду. Так поступали все музы на свете.

Шульгин поморщился, запахнул плотнее пиджак и небрежно сказал:

– А вырядилась!

– Ну, для тебя же старалась, – кокетливо сказала Витковская. – Давай, отец, скоренько собирайся и пойдем.

– Куда?

– На школьный вечер. Где ж тебе сегодня быть, если не там? Давай, давай, а то сорвешь концерт.

– Я в концертах не участвую.

– И молодец, и правильно. Зато для тебя участвуют другие. Ты не можешь себе представить, как трудно артистам выступать, если в зале – никого…

Она отставила ногу в сторону и прислонилась к перилам – дескать, не к спеху, могу и подождать. На ее шубе растаяли снежинки, и теперь крохотные капельки блестели так, будто по дороге на Витковскую просыпался золотой дождь.

На пятом этаже хлопнула дверь. Кто-то осторожными шагами спускался по лестнице. Будто ребенок, маленький и легкий. Вот лестничный пролет кончился. Витковская обернулась и увидела невысокого худенького мужчину с бледно-розовым лицом и незрячими глазами. В руке он держал тоненькую палочку, а под мышкой – маленькую квадратную коробку.

– Здрасте, Николай Петрович, – сказал Шульгин и посторонился, давая дорогу.

– А, это ты, Сережа? – спросил мужчина.

Витковская тоже отступила к стене, и мужчина, повернувшись к ней, спросил:

– Ты не один?

– Нет, ко мне из школы Витковская пришла.

– Это хорошо… В такой день это очень хорошо. Поздравь ее и не обижай. А я иду поздравлять свою дочку Ирочку и внучку Наташу.

Он говорил это и продолжал спускаться, пока не затихли внизу его шаги.

– Что с ним? – спросила Витковская.

– В танке горел.

– Бедный… Столько лет…

– Теперь ничего. Бежит позади своей палки – не угонишься. А на перекрестках – каждый поможет.

– Вот видишь, трудно, а идет поздравлять своих женщин. А ты?

Шульгин посмотрел на нее полными обиды глазами, а затем, не поворачиваясь, спиной вошел в дверь. Щелкнул замок. Витковская тоже растерялась. Потом шагнула к звонку и стала нажимать кнопку. Времени оставалось мало, нужно торопиться, а ей до сих пор не удалось вытащить этого медведя из берлоги.

– Увалень, – шептала она, меняя руку на звонке. – Никакой ответственности перед коллективом, никакого уважения к женщинам… Ну, уж это тебе даром не пройдет!..

«Пусть трезвонит, – думал Шульгин, с тревожной нежностью поглядывая на подушку. – Мне и по телевизору концерты надоели. А там же сила! Профессионалы: Пьеха, Пугачева, кто еще?.. Не то, что ваша самодеятельность!»

Звонок не умолкал.

«Что это она? Может, что-нибудь с кнопкой сделала, а сама ушла? – подумал Шульгин и снова пошел к двери.

Витковская стояла на прежнем месте и насмешливо смотрела на Шульгина. По ее глазам было видно, что так просто она отсюда не уйдет.

– Я милицию позову, – пригрозил Шульгин. – Ты лучше валяй, пожалуйста, на свою вечеринку и не хулигань тут… Не такой уж я дурак, как тебе кажется.

И тут случилось то, чего Шульгин никак не ожидал. Витковская взяла его за руку и затащила в комнату. Открыла шкаф, достала белую рубаху, галстук, новый пиджак и все это повесила на стул. Отвернулась и сказала:

– Ты срываешь Международный женский день. Одевайся.

– Ничего я не срываю, – промямлил Шульгин, поняв наконец, что окончательно проиграл.

– Ой, Шульгин! У тебя же торт! – воскликнула Витковская. – И лимонад!.. Жаль, что мне выступать, а то я бы тебя раскулачила.

Шульгин кивнул. И тут же услышал, как в чашку, шипя и булькая, полился крюшон.

– Отпусти ты меня, Витковская. Я тебе весь торт подарю.

Кто угодно на ее месте не выдержал бы, сжалился и ушел. Но не такой характер был у Витковской. Она подала ему галстук и коротко сказала:

– Надевай! Живо! – Вернулась к столу, закрыла пробкой лимонад и продолжала: – Я еще с детства поняла: важно быть решительной и сильной. Вот не поверишь, а я однажды победила настоящую овчарку. Она хотела укусить мою собачку Шпильку – прелесть что за собачка, романсы пела! – так я бросилась и сама укусила овчарку за ухо. И прогнала. Главное – это характер…

– Будет врать, – сказал Шульгин.

– И ничего не вру. Можешь сам у нее спросить.

– У овчарки?

– Я на провокационные вопросы не отвечаю. Спроси у ее хозяйки, она до сих пор на нашей лестнице живет. – Шульгин уже стоял совсем готовый. Витковская вздохнула: – Какой ты красивый! Я тебя таким еще не видела. Ты станешь украшением вечера!..

– Чего там, – смущался и краснел Шульгин. Но Витковская не обращала на его эмоции никакого внимания. Подала пальто и вывела на лестницу. Сзади с грохотом захлопнулась дверь, и Шульгин понял: это – конец. Ключи остались в другом пиджаке, соседа нет, а родители придут только к ночи.

Подошли к школе. Из двух спаренных радиоколокольчиков гремит Штраус. Парни в пальто нараспашку и девочки с мимозами в руках быстро вбегают по ступенькам крыльца.

Перед входом Шульгин пропустил Витковскую вперед. Но та остановилась у двери и кивнула: дескать, проходи, а то еще сбежишь.

Он не стал спорить – лень было – и вошел первый. Снял пальто, а она забрала оба номерка и помчалась по лестнице на второй этаж.

Шульгин постоял в вестибюле, поморщился от восторженных возгласов одноклассников, которые почему-то поздравляли его с праздником, зевнул и двинулся в буфет. Он думал, что только там, в родном и милом уголке, с вечно улыбающейся толстушкой тетей Френей найдет утерянный покой.

Проходя по коридору, он увидел в тупике знакомую фигуру Пояркова. Тот, согнувшись, копался в ботинке, будто что-то прятал. Шульгин подошел. Поярков неожиданно выпрямился и спрятал ботинок за спину. Но Шульгин успел разглядеть – он подкладывал под пятку сложенную много раз газету.

– Зачем это? – спросил Шульгин.

– П-понимаешь, задник трет, – тихо сказал Поярков. Было видно по глазам, что он растерян. И на Шульгина смотрит как-то странно, будто прощения просит.

– Разносится, – обнадежил Шульгин и пошел дальше.

«Неужто его не устраивает собственный рост? – подумал он. – Разве это праздник, если ты постоянно думаешь о собственных ногах? Это же, наверное, больно?.. Нет, будь я даже карликом, не встал бы на ходули. Это же обманывать самого себя…»

Навстречу шел Достанко.

– Привет, Серега, – сказал он. – Ты наших не видел?

– Ваших не видел.

– Я имею в виду Зимичева и Пояркова. Они отличные ребята, ты зря с ними не поддерживаешь контакт.

– Мне и без вас тошно. Привели сюда…

– Кто привел? Витковская?

– Кому ж еще?

– Если ты не объединишься с нами, она из тебя кочергу сделает. Советую подумать.

– Да, да, у меня много недостатков, – вздохнул Шульгин и вошел в буфет.

Могу поговорить

Съев шестнадцать бутербродов с колбасой и для ровного счета четыре с сыром, он сказал «нормально» и поднялся в актовый зал.

Сцена была закрыта бархатным занавесом. На нем прожекторы оставили четыре ярких пятна – два белых, красный и синий. По ступенькам туда-обратно снуют участники художественной самодеятельности.

Едва он вошел в зал, наполеоны поспешили к нему. Они предложили сесть подальше от сцены, чтобы вдали от театральной суеты поговорить о кактусах, мотоциклах и фотоаппаратах.

Поярков действительно был чуточку выше. Он и стоял как-то слишком прямо, будто ему в этот момент замеряли рост. Заметив, что Шульгин посмотрел на его ботинки, быстро заговорил:

– У меня есть двоюродный брат Игорь. Так он живет в одном доме с одним знаменитым стариком. Этот дедуля, закончив петербургскую Академию художеств, всю жизнь занимался тем, что усовершенствовал фотозатворы. Теперь он работает в ГОИ, хочет сделать последний, самый быстродействующий механический затвор. После которого уже никто и никогда не сделает более быстрого.

– А зачем он нужен, когда давно уже имеются электронные фотозатворы? – спросил Достанко и посмотрел на Шульгина.

Они чувствовали, что проигрывают спор, и поэтому делали последние отчаянные шаги, чтобы изменить ход событий.

– На интеллектуальный разговор потянуло? – спросил Шульгин. Он улыбнулся, покачал головой и вышел из зала. Потоптался в коридоре, подошел к двери, на которой висела стеклянная табличка «9-б», открыл. И тут же увидел в самом углу на последней парте маленькую девочку. Одна косичка с красным бантом спереди, другая – сзади.

Девочка быстро приложила к глазам ладошки и отвернулась.

«Плачет, что ли?» – подумал Шульгин, собираясь уйти. Не ушел. Громко спросил:

– Ты чего?

Девочка всхлипнула. Развязала бант, приложила к глазам и снова завязала.

Шульгин приблизился к ней.

– Обидел кто?

– Нет.

– А чего воешь?

– Я не вою… Боюсь.

– Кого?

– Прокофьева…

– Из какого класса?

Девочка подняла заплаканное лицо. Взглянула на Шульгина. Ресницы задрожали, словно бы она собиралась плакать, но вдруг рассмеялась. Ее голос в этом пустом классе был таким звонким и радостным, а в глазах столько удивления, что Шульгин и сам улыбнулся, не понимая, правда, ни слез этой девочки, ни смеха.

– Я это к тому, что, если что, могу с ним поговорить…

– Я так и поняла, – серьезно сказала девочка и кивнула. И тут же захохотала пуще прежнего. Белая коса с громадным бантом запрыгала на груди. Глаза снова стали влажными, но теперь уже не от горя, а от смеха. Покачала головой и назидательно сказала:

– Что ты! С ним нельзя поговорить… Он давно умер, а значит, его нет на свете.

– Кого же ты боишься?

– Играть… Боюсь, что плохо выйдет.

– Ну, иди домой, и все, – разрешил Шульгин. – Хочешь, вместе пойдем? Я тебя до самого дома доведу, а заодно и сам отсюда…

– Нет, я с братом пришла, с братом и обратно пойду. Он тоже в концерте участвует, будет маленьким лебедем… Костю Булышева знаешь?

– Из десятого, что ли? Какой же он лебедь? Он же с меня ростом?

– В том и прелесть, – словно бы задаваясь, сказала она.

– Понимаю, – кивнул Шульгин, хотя ничего не понимал. – Ну, тогда не играй, и все.

Девочка встала из-за парты, пожала плечами, будто ей стало холодно, и тихо сказала:

– Я так не могу… Ведь готовились, на меня рассчитывали… А страх сразу же пройдет, как только сяду к роялю. Я это знаю из опыта.

Услышав такое взрослое слово «опыт», Шульгин с уважением посмотрел на девочку и сказал:

– Понимаю…

Он смотрел на нее и улыбался. И странно, ему захотелось поднять эту девочку на руки и поносить немного среди парт по классу. Он даже представил себе, как он ее носит и как она визжит и смеется от удовольствия.

Шульгин сделал вид, что собирается ее поймать. Но та быстро выскочила в дверь.

Он заперся на стул и сел за парту. Доска была чисто вымыта. Над ней красными буквами на голубой бумаге было написано:

Математический талант – это, прежде всего, напряженный, хорошо организованный труд.

Помни об этом!

Он вспомнил учительницу математики Маргариту Никаноровну, ее близорукое морщинистое лицо и впервые представил себе тот момент, когда и он станет таким же старым. «И у меня будет опыт, я буду знать из опыта», – подумал он словами девочки. И тут же с удовольствием сказал:

– Когда еще это будет? Нужно прожить целую жизнь!

Положил голову на руки и задремал… Уже по зеленому морю плыл белый рояль с раздутыми парусами, вдали вставало малиновое солнце, на синем берегу сидела маленькая девочка и держала пяльцы, и, словно по радио, суровый голос вещал: «Золотой луч солнечного гидроцентрата сечением ноль семьдесят пять метров, падая на поверхность Мирового океана, пробуждает к жизни сто семьдесят пять Прокофьевых…»

Может быть, Шульгину приснилось бы не только это, но кто-то дернул ручку двери.

– Закрыто, – услыхал Шульгин. – Нужно принести ключ, здесь оркестранты оставят инструменты.

Неизвестные потопали по коридору, и теперь уже сон не приходил. Перед глазами стояла маленькая девочка с красными бантами, и ее по-прежнему хотелось поднять на руки.

«Не все ли равно, где сидеть – тут или там? – подумал Шульгин. – Пойду наверх, взгляну, как она там справится с Прокофьевым».

Татарский танец

Походкой измученного человека он вышел из класса и направился в зал. Прислонился к батарее парового отопления недалеко от сцены и смотрел. Девочка с бантом осторожно прикасалась к клавишам рояля. Ее было почти не слышно, потому что в зале переговаривались между собой школьники. Ионин и Аристов, сидя в первом ряду, играли в футбол. Три девочки листали журнал «Советский экран». Даже учителя что-то говорили друг другу и молча смеялись.

«Что же это они себя так ведут? – подумал Шульгин. – Плакала, волновалась… А эти разговаривают и смеются. И зачем она играет, разве не слышит шума?»

Он покусал губы, покрутил головой, словно бы с чем-то не соглашаясь, повернулся к залу и громко сказал:

– Тише, вы!

Девочка вздрогнула и перестала играть. В зале стало тихо. Все смотрели на Шульгина. Он сам не ожидал от себя такой выходки, а потому прижался к батарее и опустил голову.

Девочка встала, повернулась к залу и молча смотрела на зрителей. Она не понимала, что произошло и почему ей запретили играть. Ее пухлые губы вытянулись трубочкой – вот-вот заплачет и убежит за кулисы.

Из-за кулис вышла десятиклассница Громова. Усадила девочку снова к роялю, и та начала сначала. В тишине сыграла до конца – теперь уже никто ни одним звуком и шорохом не нарушил ее игры. Она поклонилась и ушла со сцены.

В зале прошелестели вежливые аплодисменты. Но все, кто аплодировал, смотрели почему-то не на девочку, а на Шульгина.

– Татарский танец! – объявила Громова. – Исполняют ученица восьмого класса Лариса Витковская и наш гость, ученик соседней школы – Валерий Головко!

«Во, своих не нашлось, в долг взяли», – подумал Шульгин и стал ждать выхода объявленных артистов. Но тут к нему подошла учительница химии Анастасия Ильинична и внушительно сказала:

– Я понимаю, Сережа, твою любовь к искусству. Но совершенно не понимаю, почему ты столь грубо обошелся со зрителями. Ведь можно было сделать проще: повернуться к залу и поднести палец к губам. И тебя бы поняли… И Катюшу Булышеву ты напугал…

– Да ведь все шумели, и я хотел, как лучше, – сказал Шульгин и покраснел.

– Ты пойди сядь. Вот, во втором ряду и место есть.

– Спасибо, но из-за меня другие ничего не увидят.

Анастасия Ильинична улыбнулась и отошла.

Первым появился баянист. Он сел на стул и заиграл вступление. Из-за кулис выскочила Витковская. Она бежала на носочках, руки причудливо переводила из стороны в сторону и смотрела вниз, как в воду. А за ней, выпрыгнув прямо на середину сцены, появился гость – невысокий, темноволосый паренек. Он и правда походил на татарина.

Витковская смущена. Она боится поднять глаза, а кавалер, искусный, смелый и надменный – этакий чародей в шароварах, – смотрит ястребом. Танцуя, все наступал на нее, а она старалась убежать и все не могла.

Длилось это долго, и было видно, что Витковская не соглашалась на дружбу с этим Головко. Но тут он гордо остановился, подмигнул публике и, когда партнерша приблизилась к нему, выхватил из-за пояса огненный шарф и накинул ей на плечи.

Глаза Витковской вспыхнули радостью и восхищением. Она благодарно улыбнулась, взялась пальчиками за концы шарфа, и они стали танцевать вместе. Так, танцуя и радуясь, удалились за кулисы. Танец кончился.

Зал бушевал: «Бис!.. Браво!..» Зал требовал повторить.

Шульгин пошатнулся, будто в нем нарушилось какое-то равновесие. Он верил и не верил своим глазам. Даже головой покрутил – не сон ли это?! Но продолжительные аплодисменты подтверждали, что веселый татарский танец исполнили именно этот парень из соседней школы и она, Лариса Витковская.

– Лихо! – с удивлением произнес Шульгин. О Витковской, о том, что она прекрасная танцовщица, он только слышал. Но никогда не видел ее на сцене. И теперь этот ее танец смешал, перепутал все его представления о ней. Оставаться на месте он не мог. Его словно бы оторвали от теплой батареи и подтолкнули к сцене…

Шульгин протиснулся между рядами, наступая кому-то на ноги, цепляясь руками за чьи-то плечи и головы. Ему ставили подножки, щипали за бока, толкали в спину. Но он, как ледокол, шел вперед, не останавливаясь и не обращая ни на что внимания.

Вышел в коридор, повернул направо, и наконец он – у лесенки на сцену. Поднялся по ступенькам, толкнул дверь. При этом за дверью что-то зазвенело, покатилось и грохнуло. В зале засмеялись, хотя смех теперь был совсем некстати – ученик десятого класса Голубев читал стихотворение «Жди меня».

Шульгин увидел металлический обруч, с которым обычно на спортивных плакатах изображались гимнастки. Поднял и осторожно поставил к стене. Радостно спросил:

– Хула-хуп, да?

– Что тебе? – зашипела Громова.

– Мне танец понравился, – сказал Шульгин.

– Хорошо, дружок, всем понравился, мы слышали аплодисменты. А теперь уходи, ты им потом об этом скажешь.

– Зачем же потом? – удивился Шульгин.

– Тут сце-на – не понимаешь?.. Тут не переговорный пункт.

– Если б ты не мешала, я бы уже сказал и ушел.

Она загородила дорогу, но Шульгин аккуратно поднял ее под локти и переставил в сторону.

– Я потом забуду, у меня памяти нет… Тихо, тут сцена, – сказал он и пошел дальше.

Витковская и ее партнер стояли за кулисами в противоположном краю сцены. Попасть к ним можно было, лишь пройдя по диагонали всю сцену.

Не дожидаясь, когда закроют занавес, он пошел. По пути чуть не сбил с ног Голубева, который хотел уступить дорогу, но не рассчитал и попался ему прямо под ноги.

– Извини, – сказал Шульгин.

– Че там, – сбился с ритма Голубев и продолжал: – «…пусть друзья устанут ждать, сядут у огня, выпьют горькое вино…»

В зале хихикнули, но, видно, ничего не поняли – а потому с любопытством следили за Шульгиным, который быстро прошел за кулисы.

Увидев у стола Витковскую и Головко, остановился. Они из коробочки, стоявшей на желтом портфеле, ели монпансье и смотрели на девятиклассницу Ладынину, которая в это время репетировала акробатический этюд.

– Ты за номерком, да? – встревожилась Витковская.

– Нет же, просто понравилось, как ты…

– Тише! – поднесла она палец к губам. – Уходи!

Она вытолкала Шульгина обратно в дверь – благо закрыли занавес. А кто-то из зала крикнул:

– Пусть Шульгин выступает, чего таланты зажимают?

– Уже выступил, – пробурчал Шульгин, пробираясь обратно. Кое-как протиснулся к стене, и тут же к нему подошел школьный комсорг Паша Доноров.

– Ты что, Шульгин, усиленно готовишься к выпускным экзаменам?

– Зачем?.. И не начинал!

– А что ты озабоченный такой?

– Да-да, я всем мешаю, – ответил Шульгин.

– Так не мешай, – сказал Доноров. – Нужно будет тебя общественной работой охватить, а то, вижу, энергию девать некуда.

В это время четверо десятиклассников – члены сборной команды по баскетболу – исполняли «Танец маленьких лебедей». Их костлявые фигуры, чуть-чуть прикрытые лебедиными платьями, громадными скачками перемещались по сцене. На лицах – печаль, а нагуталиненные ботинки грохотали так, будто здесь разгружали вагон с дровами.

Зал притих.

Когда танец подходил к концу, из-за кулис появился Коля Жаворонков. На нем был такой же лебяжий наряд. Он танцевал еще более проникновенно, чем баскетболисты. Правда, больше походил на утку, чем на лебедя, но все равно красиво. Танцуя и почти не сгибаясь – он был очень маленький – проходил под ногами остальных лебедей. Иногда брал чью-нибудь ногу, поднимал до груди и делал с нею круг, чем напоминал железнодорожника, который отводит шлагбаум.

Зал рыдал.

Только Шульгин стоял удивительно спокойный. Ему не было смешно, потому что он не знал ни «Лебединого озера», ни вообще классического балета, который сейчас пародировали баскетболисты.

Вышла Громова и объявила, что «Танец маленьких лебедей» поставила Лариса Витковская.

Все снова зааплодировали, а на сцену выбежала Витковская и поклонилась так, будто никакая она не школьница, а заслуженный деятель искусств.

Увидев ее, Шульгин закричал:

– Молодец, Витковская! Молодец!..

Эх, Шульгин! Наивный ты человек. Разве можно так восторженно хвалить девочку? Найдутся люди, которые захотят поставить тебя в неловкое положение и перед Витковской, и перед остальными. А из этого положения будет очень трудно выйти даже более смекалистому и ловкому человеку, чем ты… Хоть ты, кажется, и начал просыпаться…

Как мужчина с мужчиной

Наполеоны времени даром не теряли. Они пристально следили за Шульгиным и наконец решили, что настал их час. Выразительно посмотрев друг на друга, они соединили головы, о чем-то поговорили, посовещались, похихикали, и после этого Достанко подался к переднему ряду и обратился к учителю физкультуры:

– Владимир Игоревич, говорят, Шульгин пришел на вечер нетрезвый и теперь странно себя ведет. Смотрите, что он делает, чуть концерт не сорвал… Если скажете, то мы с Поярковым и Зимичевым спустим его в гардероб и отправим домой…

– Не может быть, – убедительно сказал Владимир Игоревич. – Я знаю родителей этого парня, они не допустят.

– А вы его когда-нибудь видели таким? – спросил Достанко, глядя учителю прямо в глаза. – Даже обещал разогнать вечер, сам слышал, – врал он, но получалось у него это столь серьезно, что Владимир Игоревич озадаченно кивнул:

– Хорошо, я разберусь.

Достанко отправился на место, а учитель расправил могучие плечи и пошел к Шульгину.

– Здравствуй, Сережа, – сказал он.

– Здрасте, Владимир Игоревич, – отвечал Шульгин, отыскивая глазами Витковскую.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я?! – удивился Шульгин, разглядывая аккуратную колодочку «Мастер спорта СССР» на правом лацкане пиджака. Владимир Игоревич был действующим самбистом и потому очень уважаемым в школе человеком.

Шульгин посмотрел учителю в глаза и улыбнулся.

– Вот и порядок, – сказал Владимир Игоревич. – А то говорили, что ты пьян.

– Я?! – еще более удивился Шульгин.

– Давай веселись, труженик, только не так рьяно.

Он внимательно оглядел ученика с ног до головы и предложил:

– Послушай, Сергей, а почему бы тебе не заняться самбо? Ты высок, тягуч, у тебя получится. К таким, как ты, всякая шантрапа пристает. Чем крупнее парень, тем приятнее для мелюзги на нем отметиться, унизить его… Пятьсот тренировок, и ты мастер спорта, – стукнул он себя указательным пальцем по колодочке.

– Что вы, меня там узлом завяжут.

– Напрасно. Иногда это ох как может пригодиться – по себе знаю… В общем, неволить не буду, а надумаешь – скажи.

Владимир Игоревич дружески прикоснулся к локтю Шульгина и пошел обратно. Ничего не поняв, Шульгин посмотрел ему вслед и снова повернулся к сцене.

А трое наполеонов, наблюдая этот эпизод, получили такое удовольствие, что даже если бы весь остальной вечер прошел в тоске, они уже только по этому событию могли сказать, что вечер удался на славу.

Перед началом танцев нужно было убрать стулья, расставить их по сторонам, и почти все ребята принялись за дело.

Шульгин наблюдал, а сам не решался помочь. Но вот взял два стула и поставил их к стене. Вернулся, не понимая, для чего он это делает, и снова взял два стула. Неся их в угол, почувствовал радость движения. Даже вытянул руки со стульями, чтобы они казались тяжелее.

Середина быстро опустела, место для танцев готово.

Грянул оркестр. Ребята пригласили девочек, и все они закружились, завертелись, запрыгали.

Шульгин сидел в углу и, раскрыв глаза от удивления, следил за танцующими. Все они были такими счастливыми, так в это мгновение дружны между собой, что он не выдержал и бросился искать Витковскую. Делал он это столь неуклюже, что вскоре снова обратил на себя внимание почти всех присутствующих. Многие хихикали и показывали пальцем: дескать, Шульгин проснулся.

Наполеоны заметили, что с Шульгиным творится неладное, и подошли к нему сразу с трех сторон.

– Витковскую не видели? – спросил Шульгин.

– Да кому она нужна? – ответил Достанко.

– Мне, – сказал Шульгин. – Поговорить надо.

– О чем? – спросила вдруг появившаяся Витковская. Но Шульгин не растерялся, радостно взял ее за руку.

– Понимаешь, – сказал он, – сегодня ты совершенно какая-то необыкновенная… Я не видел, если можно сказать, раньше никогда… Не понимаю, что происходит…

Он говорил эти невразумительные слова и держал ее за руку. А она смотрела насмешливыми глазами в его пунцовое лицо. Она и сама не ожидала от Шульгина такой прыти, а потому с любопытством ждала, когда он наконец выскажется.

Тут же появился ее партнер по татарскому танцу. В белой, отделанной серебристыми нитями рубахе, в красном пиджаке из буклированной ткани и ярких полосатых брюках, он больше походил на звезду киноэкрана, чем на школьника. Мельком взглянув на Шульгина, протянул Витковской шоколадку и, почти не шевеля губами, произнес:

– Это тебе, Ларик.

– Спасибо, – улыбнулась она. А Шульгину сказала: – Ты портишь мне вечер. Я думала, тебе понравится тут. А ты бродишь и всем только мешаешь… Вот твой номерок от пальто, делай что хочешь. Я, наверное, перестаралась…

– Да что ты, Витковская, – сказал Шульгин. – Это же я так, если посмотреть. Вечер и правда хорош, и я не прав…

– Танцуем? – пригласил партнер. И она, подхваченная ловким гостем, пошла по кругу.

Шульгин обессилел от этого разговора. Он присел на стул и следил, как Витковская и Головко кружились по залу. Как широко и свободно двигались они, никого не задевая, никому не мешая танцевать. Было впечатление, что им тоже никто не мешал. Будто эти двое подчинили своей власти танцующих, и все танцующие старались сделать так, чтобы не помешать этой великолепной паре.

Шульгин понял, что при всем желании ему так не станцевать, – он не был танцором. Как не был самбистом, музыкантом или гонщиком; не умел петь, играть в шахматы, читать стихи…

«Ах, черт, ну что-то же я умею? Ведь прожил на свете пятнадцать лет, в институте и то лишь пять лет учатся…»

Он увидел, что Поярков переступил с ноги на ногу и вытянул шею, чтобы казаться еще выше.

«…И врать не умею», – подумал о себе Шульгин, как о совершенно безнадежном.

Вдруг ему захотелось чем-нибудь удивить народ. В том числе и Витковскую. Для этого нужно было стать всеобщим любимцем и тогда выбрать только одного человека – ее, Ларису. Но как стать всеобщим любимцем, не имея для этого никаких данных, он не знал.

– Сидишь? – спросил Достанко. – Сиди, сиди!.. У него на глазах уводят лучшую в мире одноклассницу, а он сидит.

– Что же делать? – робко спросил Шульгин.

Достанко и сам не знал, что тут можно было делать, но понимал одно: необходимо любым путем поссорить Витковскую и Шульгина. Без этого не могло быть победы в споре. Без этого он, Достанко, все более отходил на второй план, тогда как на первый все увереннее выступала Витковская.

– Поговорить. Как мужчина с мужчиной. Подумаешь, танцоришка. Видали мы таких по телеку. Но именно такие и уводят наших одноклассниц. Он Витковскую в свою школу переманит, – говорил Достанко и посматривал на друзей.

– Может, и переманит, – сказал Поярков. Он в эту минуту не думал о споре. Газетные колодки все больше врезались в пятки, стопы разламывались от боли, но именно эта боль подтверждала его мысль, что он высокий. Будто манекен, Поярков поворачивался то к Шульгину, то к Достанко и с чувством собственного достоинства кивал головой то одному, то другому.

– Конечно переманит! – подтвердил Достанко. – Ты этого хочешь?

– Никогда, – покрутил головой Шульгин.

– Значит, пойди и скажи этому скомороху, чтобы катился отсюда. – Зимичев хмыкнул. Он еле сдерживался, чтобы не расхохотаться. Его забавляла возня вокруг Шульгина. Он не был самолюбив, а потому никогда не спорил. И вообще, он через головы своих друзей уже давно поглядывал на старосту класса Тому Железную. Он хотел с ней танцевать. – Чтобы катился отсюда, пока ты ему танцевальные пружинки не выдернул.

– Как это? – испуганно спросил Шульгин.

– Больше мужества, брови нахмурь, понял? Смотри сюда… И глаза прищурь, как у японского камикадзе. – Он показал, каким должно быть выражение. Получилось у него действительно страшно.

– У меня так не выйдет, – признался Шульгин и сразу поскучнел. – Мне нужно перед зеркалом долго тренироваться. Он же гость…

– Ну и олух! Что, ему в своей школе мало, да? Ты же вот не пошел в его школу? А он? Пришел, да еще над тобой насмехается. Вишь, говорит ей что-то, а сам так и заливается, – нервничал Достанко. Он чувствовал – Витковская чего-то добилась. По крайней мере, Шульгин уже повернут к ней лицом, тогда как их, наполеонов, он все еще не видит, и потому они в своем споре остаются на ноле.

– Еще бы, артист! – сказал Поярков.

– Я ему ничего дурного не сделал, – твердил Шульгин.

– Правильно. А он тебе сделает, – сказал Достанко.

Тут они расхохотались.

Бедный Шульгин… Сейчас ему было так плохо, что и слезы готовы брызнуть и кулаки сжимались, как для боя…

Он вдруг встал, подошел к танцующей Витковской.

– Иди домой, – сказал он гостю и показал лицом на дверь. – Нечего ходить по чужим школам и забирать одноклассниц… Ты меня еще не знаешь, я страшный! – попробовал он сделать рожу, которая никого не пугала, но была смешна своей беспомощностью. – И вообще, танцевальные пружины из матраса выдерну!

Гость рассмеялся, поглядывая то на Шульгина, то на Витковскую. Было видно, что никуда он не собирается уходить. А невежливая форма, в которую облек свою речь этот долговязый, ничуть не задела его самолюбия.

– Шутник ты, – сказал он. – У тебя талант – не зря так рвался на сцену. Иди в эстрадное училище, там недобор…

– Не обращай внимания, – сказала Витковская партнеру. – А тебя, Сереженька, я поздравляю – браво, браво! Ты в полминуты доказал, что ты – глуп. Это мировой рекорд!

Они быстро отошли от него и начали танцевать.

Взаимоотношения

В продолжение этой сцены все, кто наблюдал ее со стороны, молча улыбались. Никто не понимал, что происходит.