Текст книги "Отец Александр Мень: «Люди ждут Слова...»"

Автор книги: Ив Аман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Говорили они по–английски, без переводчика. Французский архиерей сразу понял значимость отца Александра. «У меня создалось впечатление, что его жизнь больше, чем моя, насыщена Евангелием, которое мы проповедуем, и что она неминуемо является знаком возвещаемого Слова». Но такое служение возможно лишь при личной причастности к тайне Креста. «Радость пасхальной недели, освещающая бедную паству, среди которой мы обменялись только несколькими фразами, была словно озарена сиянием тайны Креста». Когда они стали расставаться, кардинал сказал: «О, мы теперь встретимся уже только на небесах». Эти слова поразили отца Александра. Когда у кардинала несколько лет спустя спросили, что он хотел этим сказать, он пояснил: «Действительно, в отце Александре я увидел жизнь, принесенную в жертву, в его жертвенной любви к Христу и была его отвага. Я не предсказал его смерти, я только сказал вслух то, что отец Александр уже знал из слов Христа, обращенных к Петру: «Другой препояшет тебя и поведет, куда не хочешь»^[248]. Как милость Божью рассматриваю я нашу необычную короткую встречу – она является предчувствием в настоящем времени будущей полноты времен».

В конце октября отец Александр провел несколько дней у своей дочери, которая с недавних пор жила в Италии. Он должен был принять участие в одной конференции и по необычайному стечению обстоятельств оказался в Риме как раз в день смерти Магдалены, основательницы Братства малых сестер Иисуса. Он встречался с ней еще раз в июле, во время ее последнего приезда в Россию. Отец Александр оказался как бы представителем своей Церкви и своей страны на ее похоронах. Он полагал, что пример малой сестры имеет значение для всех: ее жизнь – чудесный урок. «Не отвлеченный, а жизненный, практический. Урок подлинного христианского милосердия и служения людям»^[249].

В декабре 1989 года смерть Сахарова погрузила страну в траур. Огромные толпы людей пришли его провожать. В январе 1990 года танки вошли в Баку, город оказался на осадном положении. Затем – вновь рывок в сторону демократии: внушительные демонстрации прошли в Москве и в других крупных городах. В марте была изменена шестая статья советской Конституции о руководящей роли компартии. Прошли выборы в республиканские и местные советы. Среди новоизбранных депутатов появились новые люди, прежде не участвовавшие в политической жизни, и среди них несколько священнослужителей.

Митрополит Ювеналий как‑то спросил отца Александра, почему он, человек известный и популярный, не выставил своей кандидатуры в народные депутаты. «Владыка! – ответил он. – Когда нам заниматься политикой? Сегодня мы имеем возможность день и ночь проповедовать Слово Божие, и я полностью отдал себя этому»^[250].

В июне Борис Ельцин демонстративно вышел из коммунистической партии, авторитет которой неуклонно падал. Однако те, кто тосковал о прошлом, думали, вероятно, о реванше – может быть, осенью.

В мае скончался Патриарх Пимен. Для избрания нового Патриарха был созван Собор Русской Православной Церкви. Если принципы его проведения и не были такими же, что и на Соборе 1917—1918 годов, духу которого призывали следовать некоторые из мирян и духовенства, то выборы, по крайней мере, проводились тайным голосованием, в отличие от предыдущих Соборов 1943, 1945 и 1971 годов. Патриархом избрали митрополита Ленинградского Алексия.

В интервью, данном испанской журналистке за четыре дня до смерти, отец Александр, обрисовав в общих чертах, без всякой снисходительности, состояние дел в Православной Церкви, вновь подчеркнул, что альтернативы пребыванию в Московской патриархии нет^[251]. Накануне смерти он говорил одной своей духовной дочери: «Не верьте никому, кто будет говорить, что наша Церковь не свята. О том, что Церкви конец, сокрушались еще в четвертом веке. Церковь жива не нами, грешными, а Господом нашим Иисусом Христом. А Он всегда здесь с нами, в Своей Церкви. Здесь – продолжение воплощения Иисуса Христа в истории, здесь его Царство»^[252].

Надежда общества на то, что каждый гражданин имеет право жить и действовать без опеки партии и государства, весной и летом 1990 года еще более возросла. Так называемое «неформальное движение» развивалось и крепло. Создавались новые политические партии, благотворительные организации, независимые журналы. Многие из проектов того времени не осуществились, но вместо них появлялись новые. Христиане также приняли участие в этом движении.

Для отца Александра настал период напряженнейшей деятельности. С самого начала года вместе с другими православными, католиками и протестантами он принимал участие в создании Библейского общества. Позднее взялся за организацию вечернего Православного университета. Он создал также общество «Культурное возрождение», которое ставило перед собой и образовательную, и гуманитарную цели, для чего устраивало конференции и встречи. Группа прихожан из Новой Деревни взяла на себя опеку над тяжело больными детьми в Детской республиканской клинической больнице в Москве. Отец Александр не раз бывал там, беседовал с детьми, утешал родителей.

В Новой Деревне, где он наконец был назначен настоятелем, начали строить здание, которое, согласно его оригинальному плану, должно было служить одновременно крестильной и залом для разных приходских дел (этот проект ему не дано было осуществить). Для обучения катехизису деревенских детей он устроил «воскресную школу». Торжественное ее открытие перед началом учебного года состоялось ровно за неделю до того дня, как его убили.

По случаю Пасхи 1990 года баптисты собрались в огромном столичном спорткомплексе «Олимпийский». Для православных такая форма евангелизации была совершенно непривычной, и патриархия, когда ей предложили нечто подобное, от предложения уклонилась^[253]. Но отец Александр вызов принял. Он предстал перед множеством людей в белой рясе и говорил о Тайной Вечере Христа и о последней беседе с апостолами накануне Его страстей.

Одна журналистка провела с ним серию религиозных радиопередач для детей. Ей понадобилось немало упорства, чтобы осуществить этот проект. Отец Александр принял также участие в нескольких телевизионных передачах, а незадолго до гибели ему предложили вести еженедельные передачи по одному из телеканалов. Записать успели только четыре передачи, их должны были показать в начале учебного года.

После его смерти обнаружилось, что ленты размагничены. Можно ли думать, что это просто техническая ошибка? Легко вообразить себе состояние духа агентов КГБ, годами надзиравших за ним! Они то провоцировали его, то пытались нейтрализовать, а теперь видят, как он открыто выступает перед аудиториями, причем все более и более многочисленными. Не хватало только еженедельных выступлений по телевизору! Поистине, чаша переполнилась – могли сказать было себе…

В мае отец Александр снова за границей – в Германии, куда его пригласили для участия в нескольких конгрессах. Оттуда он заехал ненадолго в Брюссель, чтобы впервые лично встретиться с Ириной Посновой и отцом Антонием Ильцем, благодаря которым были изданы его книги.

Некоторые из друзей и духовных детей отца Александра считали, что он чересчур много взял на себя, и боялись, как бы он не исчерпал свои физические силы, как бы нескончаемый поток дел не увлек его за собой, истощая талант. Вполне можно предположить, что подсознательно они его ревновали, поскольку он стал не так доступен. Но он‑то почувствовал наконец возможность отдавать себя в полной мере.

«Не так просто, – писал он другу, – понять того, кто десятилетиями был посажен на короткую цепь (я не ропщу – и на этой цепи Бог давал возможность что‑то сделать)…

Я всегда таким образом систематически общался с людьми. Изменилось лишь количественное соотношение. Было человек тридцать, а теперь триста и более. Но суть одна. Цели одни. Формы – тоже… Я и не готовлюсь специально, а говорю то, что Бог на душу положит. И конечно, людям я не могу открывать сразу все, что хочу. Нужны этапы. Но таблица умножения не упраздняет высшей математики. Всему свой час и свой черед. На публике же я, повторяю, не чаще чем в годы застоя, лишь число слушателей больше…

Я ведь работаю, как и работал, при большом противном ветре. Это не так удобно, как порой кажется. А сейчас он (особенно со стороны черносотенцев) явно крепчает. Приходится стоять прочно, расставив ноги, чтобы не сдуло. Словом, не тревожься за меня… Я только инструмент, который нужен Ему пока. А там что Бог даст»^[254].

Казалось, им владела мысль, что ему предоставлена неповторимая возможность передать людям Евангельское Слово, что время его сочтено и нельзя терять ни минуты.

«А теперь, подобно сеятелю из притчи, я получил уникальную возможность разбрасывать семена. Да, большая часть из них упадет на каменистую почву, всходов не будет… Но если после моего выступления пробудится хоть несколько человек, пусть даже один, разве это мало? Знаете, такое ощущение, что вскоре все кончится, по крайней мере, для меня…»^[255].

В последний раз я встретился с отцом Александром в июле 1990 года. Он принимал меня в своем маленьком кабинете и первым встал, чтобы уйти, – время, как всегда, поджимало. Попрощавшись, он направился к дверям, но дважды вернулся, прежде чем уйти совсем, и уже в дверях остановился и обернулся; лицо его озарилось улыбкой, одновременно доброй и лукавой. Он поднял руку, показал пальцами латинскую букву V, знак победы, и ушел.

Только после его смерти я понял, что это был знак надежды. Той надежды, которую надо передать другим. Знак пасхальной победы.

Кстати, об этой победе отец Александр говорил за несколько часов до смерти: «Она началась в ночь Воскресения, и она продолжается, пока стоит мир».

Послесловие

Отец Александр Мень – один из ярчайших мыслителей и подвижников (в самом широком смысле этого слова!) России второй половины XX века. Для спасения человека из лап тоталитарного мышления, из той духовной душегубки, в которой мы жили в эпоху безраздельного господства коммунистической партии и кагэбэшного контроля за всем, что происходило в наших душах, мало кто сделал так много, как Андрей Дмитриевич Сахаров, Александр Исаевич Солженицын, Дмитрий Сергеевич Лихачев и он, отец Александр Мень.

Именно эти четыре человека, очень разные и совершенно непохожие друг на друга, в сущности, посвятили всю свою жизнь тому, чтобы мышление их соотечественников было свободным, чтобы все мы мыслили не стереотипами и готовыми клише, а творчески осваивали то, что нас окружает, чтобы в конце концов мы не боялись сказать или сделать что‑то не так, как это принято, положено, установлено. И вообще – чтобы мы не боялись. Один современный культуролог сказал как‑то, что эта работа была своего рода «расцементированием мозгов», которые у подавляющего большинства из нас были крепко–накрепко зацементированы советским строем и марксистско–ленинской идеологией.

Из этого состояния и выводил людей отец Александр Мень.

Часто приходится слышать, что о. Александр не занимался политикой. Это действительно так – в том смысле, что он не участвовал в каждодневной работе, которую вели тогда диссиденты; но при этом он не покладая рук работал с людьми, раскрепощая их сознание и воспитывая молодежь в духе, который был уже несовместим со всем тем, что творилось вокруг. Не случайно поэтому во время августовского путча 1991 г. (уже после убийства о. Александра) почти весь новодеревенский приход оказался у Белого дома. Всем нам было тогда понятно, что при советском режиме мы жить больше не хотим.

Надо думать, что и смерть его может быть объяснена именно тем, что КГБ (в сентябре 1990 г. он был еще всесилен и возглавлялся будущим членом ГКЧП Крючковым) видел в нем настоящего врага, особенно тогда, в эпоху «гласности», когда о. Александр начал появляться на телевизионных экранах, выступать в клубах и высших учебных заведениях, давать интервью отечественным и зарубежным газетам. Деятельность таких людей, как о. Александр, приводила к тому, что горбачевская перестройка, подконтрольная ЦК КПСС, перерастала в реальный отказ от тоталитаризма, в реальное движение страны к свободе.

«Я абсолютно убежден, – сказал 8 сентября 2000 г. в эфире радио «Эхо Москвы» Николай Александров, – что это инспирированное определенной организацией на самом верху убийство». А писатель Андрей Еремин, приглашенный в тот день на радио, сразу вспомнил, как Григорий Явлинский, выступая на конференции, посвященной отцу Александру, сказал, что «безнравственная ситуация в России в 90–е годы во многом определилась смертью двух великих духовных лидеров России – Андрея Дмитриевича Сахарова и отца Александра Меня. Это не случайно. Чего хотели, того и добились».

В начале 90–х гг. о. Александр Мень оказался для них действительно страшным врагом, потому что ему, как и Сахарову, было чуждо умение играть в «их» игры, идти на компромисс, особенно в тех случаях, когда дело касалось внутренней свободы человека и его внутренней независимости от чего бы то ни было. Убийца не найден до сих пор именно потому, что комитет умел профессионально организовывать спецоперации и скрывать следы.

Встречи в клубах собирали полные залы, студенты в Историко–архивном институте (будущем РГГУ) вслушивались в каждое его слово, статьи в газетах и журналах читались тысячами читателей. Журнал «Смена» начал тогда печатать «Сына Человеческого», и это тоже было огромным событием, потому что люди, еще вчера думавшие, что христианство – это удел безграмотных старушек, вдруг неожиданно начали открывать в Евангелии весть, адресованную именно им, здесь и сейчас. Буквально на глазах о. Александр (как это было в Польше с о. Ежи Попелюшко) становился одним из лидеров новой России, что, конечно, для КГБ было нестерпимо.

В Центральном муниципальном архиве Москвы хранится дело (ф. 3004, on. 1, № 107), содержащее объемную записку «О современном приходе русской православной церкви, о современных верующих». Записка эта составлена в 1979 г. «по нашей просьбе, – как пишет А. С. Плеханов, бывший главным куратором Церкви от КГБ, а официально – уполномоченным Совета по делам религии по Москве, – одним из опытных в церковных делах служителей культа».

Автор записки, имея в виду, что «в своем движении к коммунизму страна постепенно меняет свой облик», предупреждает, что в век техники до молодежи «доходит чрезмерно много информации дурного свойства из‑за рубежа… Такая молодежь, – продолжает не известный по имени, но маститый московский протоиерей, – хотя и прошла курс атеистического воспитания, недостаточно твердо восприняла его». Она, по мнению автора записки, «остывает к материалистической философии и ищет что‑то новое – ответов на волнующие их философские вопросы, надеясь найти их в церкви, в религии».

Подчас она оказывается в лапах сектантов, искусно прививающих ей религиозное мировоззрение, но, продолжает автор, «старается работать с такой молодежью и фрондирующая часть духовенства, вроде диссидентов – «борцов» (кавычки автора – Г. У.) за права верующих Дудко, А. Меня и им подобных». О том, что о. Александр работал с нами, тогдашней молодежью, мы знаем не понаслышке. Знали мы и о том, что многим из пожилых священников того времени это казалось ненужным и, прежде всего, опасным для судьбы самого отца Александра, которого, как они справедливо считали, за это могли «наказать», то есть выслать из Москвы, отправить в пермские лагеря и т. д.

Не знали мы только того, что, оказывается, кого-то из этих пожилых священников беспокоило, что такая работа наносит вред атеистическому мировоззрению. Читать такие документы до боли грустно и, в сущности, отвратительно. А ведь автор был верующим и благочестивым человеком! Молился на ночь и постов не нарушал. «Таким образом, – продолжает неизвестный аналитик, – эта часть молодых людей, утерянная для атеизма, становится верующей с исковерканной психологией».

Вот в какой атмосфере приходилось трудиться о. Александру Меню. Естественно, вслед за такими записками начинались бесконечные вызовы в КГБ, «профилактические» беседы и просто допросы, вечная слежка, чудовищный психологический прессинг со стороны власти. Примерно в эти же годы меня вызвали как‑то в военкомат, где сотрудник КГБ уговаривал меня «информировать» их о том, что я знаю из новостей в религиозной сфере, сообщать о том, что читает молодежь, чем она живет, как обстоит дело с книгами из‑за рубежа и прочее. В полном отчаянье и боясь рассказать об этом родителям, которые бы чудовищно перепугались, я помчался в Новую Деревню. Отец Александр уже уходил из церкви, он поговорил со мной прямо по дороге. Выслушав меня, он рассмеялся и сказал: «Кто же с тобой беседовал? Наверное, «старлей» какой-нибудь… А вот меня вчера два часа подполковник обрабатывал на Лубянке».

Действительно, меня, молодого преподавателя Института иностранных языков, только «щупали», а его за молодежь, которую он приводил к Богу, просто колошматили, как могли. Следил за ним КГБ не переставая. Уже в горбачевские времена у Библиотеки иностранной литературы, когда он читал там лекции, всегда дежурила их машина, в церкви постоянно появлялись агенты, по улице вслед за о. Александром вечно ходили топтуны. И всё это на фоне «набиравшей обороты», как писали тогда в газетах, перестройки.

«Таким образом, – повторю цитату из аналитической записки неизвестного московского протоиерея, – эта часть молодых людей, утерянная для атеизма, становится верующей с исковерканной психологией». В чем же заключается «исковерканность» психологии той молодежи, о которой говорится в записке? Речь идет не только о том, что она утеряна для атеизма, но о большем: попавшая к о. Александру молодежь исковеркана свободой и раз и навсегда потеряна для тоталитаризма. «Всю жизнь, – пишет об о. Александре Владимир Илюшенко, – власти светские и духовные преследовали его. Его свободомыслие было для них неприемлемо и подозрительно». «К свободе призваны вы, братья», – любил повторять о. Александр, цитируя апостола Павла. И с горечью продолжал: «Люди не хотят свободы. Причины разные, но – это факт». «Я убежден, – говорил он в своем интервью, заготовленном на случай ареста, – что свобода должна вырастать из духовной глубины человека. Никакие внешние перемены не дадут ничего радикально нового, если люди не переживут свободу и уважение к чужим мнениям в собственном опыте».

В семидесятые годы часто бывало, что молодые люди, уверовав в Бога, уходили с работы, бросали науку или искусство (в общем, все, чем они занимались) и, устроившись на работу где‑нибудь ночным сторожем, погружались в чисто ритуальную жизнь: чтение акафистов, паломничества, посты и так далее. Отца Александра такое православие не устраивало. Он считал необходимым, чтобы верующие люди работали в школах и университетах, в библиотеках и т. д., чтобы они занимались искусством, наукой, литературой. Уход от реальности казался ему очень опасным именно для верующего человека, который действительно должен быть «солью земли», как сам Иисус говорит об этом в Нагорной проповеди. И в этом тоже, наверное, заключалась та «исковерканность» психологии его прихожан, о которой говорит маститый информатор в своей записке.

«В Церкви до отца Александра, – сказал в уже упоминавшейся радиопередаче Андрей Еремин, – представление о жизни христианина было такое, что есть духовная жизнь сама по себе где‑то в Церкви, а есть светская, мирская жизнь, которая отделена от Церкви, и что Церковь может быть неким убежищем от мира. Отец Александр был категорическим противником такой мысли. Для меня важно то, что он постулировал, что светской жизни не существует отдельно от духовной жизни».

«Что это означало?» – спросил его Сергей Бунтман, и тогда, развивая свою мысль, А. Еремин продолжил: «Это означает то, что христианин должен привнести свою веру во все аспекты своей человеческой жизни. Он может заниматься всеми делами, какие полезны для общества, делать любые действия (любая творческая деятельность, искусство, наука) – все что угодно человеку дано Богом в этом мире. Но если он это делает с верой, с Христом в сердце у себя, то это благословенная работа, которая приносит пользу обществу». Многим церковным людям эта точка зрения, теперь все более укореняющаяся в обществе, тогда казалась странной.

Среди духовенства в хрущевскую и брежневскую эпохи было немало достойных и глубоко верующих людей, которые считали, что проповедовать и звать к Богу людей не нужно не только по той причине, что это опасно и не рекомендуется властями, но и чтобы не уподобляться протестантам, которые привлекают, зазывают в свою веру «назойливой» проповедью и своего рода агитацией, тогда как человек должен прийти к Богу сам. Отец Александр Мень резко отметал такую постановку вопроса и каждое мгновение своей жизни использовал для проповеди. И более, он прекрасно понимал, что говорить о Боге необходимо не только с теми, кто уже перешагнул порог храма, но и с людьми, которые пока этого не сделали и, возможно, сами не захотят прийти в церковь никогда.

Именно потому и взялся он за создание своего семитомного труда о пути человечества к Богу и о религиозных исканиях древних народов, чтобы привлечь к теме Бога интеллигента–шестидесятника, привыкшего к чтению научно–популярной литературы, увлекавшегося посещением выставок и музеев, буквально пожиравшего книги из серии «Литературные памятники» и так далее. Действительно, такому человеку труд о. Александра казался сокровищницей полезнейшей информации и вне связи с верой в Бога, личной религиозностью и духовными поисками. И тут читатель попадался.

Он сталкивался не только с морем новой информации обо всем, что может быть ему интересно, но и с новым видением мировой истории, не имеющим ничего общего с тем, к чему он привык, читая книги советских авторов. Казалось бы, речь идет о том, что, в общем, нередко известно интересующемуся историей читателю, но… под совершенно особым углом зрения. В семитомнике о. Александр показывает, как в мировой истории, вернее, в истории философии и религии действует сам Бог, как Его присутствие мало–помалу и невероятно трудным путем, но все вернее открывается человеку.

Отец Александр подчеркивал непреходящую ценность мирового религиозного опыта. «Есть опыт просто неопределенной мистики, – писал он, – есть опыт всех религий, в каждой есть своя ценность, все это прекрасно, все руки, простертые к небу, – это чудесные руки, достойные человеческого звания, потому что это руки существа, образа и подобия Божьего, которые тянутся к своему Первообразу». Помню, как он заинтересовался, когда я рассказал ему об итальянской книге, в которой были собраны молитвы всех народов и всех религий. При этом он постоянно подчеркивал уникальность христианства. «Но Христос, – говорил он, – есть рука, протянутая вниз, как на древних иконах иногда изображается, – оттуда протянута нам рука».

При этом было бы неправильно утверждать, что о. Александр был послан, как сказал однажды С. С. Аверинцев, к дикому племени советских интеллигентов. Среди его прихожан (как и среди читателей его книг) были самые разные люди всех возрастов, культурные и совсем простые. В этом, наверное, и заключается феномен отца Александра: как пастырь он мог быть нужным и совсем простому человеку, и интеллектуалу высокого полета, давая и тому, и другому что‑то очень важное. Более того, он был пастырем далеко не для одного только поколения 60–х гг. С тех пор, когда создавался семитомник, прошло более двадцати лет, но и теперь его книги читаются с огромным интересом и раскупаются в магазинах совсем новыми читателями – людьми, которые не видели о. Александра при жизни и, конечно, ничего о нем не знали, потому что были тогда детьми.

Но и человек на Западе, казалось бы психологически ничего общего с отечественным выходцем из советского времени не имеющий, тоже, оказывается, нуждается в о. Александре и в его слове. Когда итальянский писатель Джованни Гуайта решил перевести книгу «Сын Человеческий» на итальянский язык, один из французских друзей о. Александра сразу же заметил, что этого делать не нужно, потому что на Западе существует и без того огромное множество книг, где популярно и на высоком уровне излагается жизнь Иисуса. И ошибся. Когда «Сын Человеческий» вышел (сначала на итальянском, а потом в его же переводе по–французски), оказалось, что книга прекрасно раскупается. Она оказалась востребованной не только в России, но и в других странах, видимо, по той причине, что в ней есть нечто абсолютно уникальное. Что именно? Вероятно, «полное слияние с Тем, о Ком он говорил», – с Иисусом из Назарета.

Хорошо пишет об этом Андрей Еремин в своей книге «Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков»: «В проповедях, исповедях, беседах отец Александр приобщал нас к своему опыту веры. Он говорил о тайне Богочеловечества, подбирая самые точные и простые слова, удивительно меткие и емкие метафоры. Но себя он при этом умалял, его самого как бы не было. Был Господь. Именно поэтому отцу Александру так удавалось передать Его Образ, или образ святого, или евангельское событие… Это настоящее вживание, полное слияние с тем, о ком он говорил, было не только следствием его художественного таланта, но и знаком глубокого смирения».

Отец Александр Мень был убежденнейшим сторонником мира между христианами разных исповеданий, в котором видел conditio sine qua non, непременное условие для будущего христианства. Он полностью поддержал бы участницу одного из христианских форумов в сегодняшнем Интернете, которая написала: «Хватит межрелигиозной борьбы. Не секрет, что из‑за этих междоусобных «войн» многие вообще не воспринимают христианство всерьез. Мол, сами там не могут разобраться, а еще другим проповедуют». При этом, когда на «Эхе Москвы» кто‑то из радиослушателей спросил: «Можно ли называть Александра Меня экуменистом?» – а Сергей Бунтман и Андрей Еремин сразу отозвались: «Конечно, можно», – Ив Аман заметил: «Я не знаю, можно или нельзя, смотря по тому, что вкладывать в это слово, особенно сейчас. Но вообще отец Александр никогда не занимался экуменической деятельностью как таковой. Он не участвовал в экуменическом движении».

Действительно, в отличие от своего современника митрополита Никодима (Ротова) он, будучи рядовым священником, разумеется, не вел никаких переговоров с католиками, не бывал на приемах у Папы Римского и т. д., но при этом не менее митрополита был предан идее христианского единства и был, как сказал во время диалога в радиоэфире Ив Аман, «открыт другим конфессиям и признавал богатства, которые у них есть». Некоторые люди, особенно представители православной молодежи, иногда утверждают, что экуменизм 60 – 70–х гг. был продиктован чисто тактическими целями, поскольку в условиях атеистического государства, постоянного усиления антирелигиозной пропаганды и жестокой борьбы с религией поддержка ведущих стран Запада, в правительствах которых католики и протестанты лоббировали интересы православия в России, спасала Церковь от разгрома.

На самом деле это не совсем так. Конечно, поддержка Ватикана и Всемирного Совета Церквей была тогда для нас чрезвычайно важна, поскольку советский режим был вынужден считаться с международным общественным мнением. Это прекрасно понимал такой великий человек, каким был митрополит Никодим, и извлекал из этих отношений максимум пользы для православия в России и в других республиках бывшего СССР. С другой стороны, католики (например, брюссельский центр «Жизнь с Богом» и его руководители Ирина Михайловна Поснова и о. Антоний Ильц) и протестанты, прежде всего из США, помогали верующим в России просто и абсолютно бескорыстно.

Ведь именно они печатали для России религиозную литературу, которая затем в чемоданах дипло–гих странах, видимо, по той причине, что в ней есть нечто абсолютно уникальное. Что именно? Вероятно, «полное слияние с Тем, о Ком он говорил», – с Иисусом из Назарета.

Хорошо пишет об этом Андрей Еремин в своей книге «Отец Александр Мень. Пастырь на рубеже веков»: «В проповедях, исповедях, беседах отец Александр приобщал нас к своему опыту веры. Он говорил о тайне Богочеловечества, подбирая самые точные и простые слова, удивительно меткие и емкие метафоры. Но себя он при этом умалял, его самого как бы не было. Был Господь. Именно поэтому отцу Александру так удавалось передать Его Образ, или образ святого, или евангельское событие… Это настоящее вживание, полное слияние с тем, о ком он говорил, было не только следствием его художественного таланта, но и знаком глубокого смирения».

Отец Александр Мень был убежденнейшим сторонником мира между христианами разных исповеданий, в котором видел conditio sine qua non, непременное условие для будущего христианства. Он полностью поддержал бы участницу одного из христианских форумов в сегодняшнем Интернете, которая написала: «Хватит межрелигиозной борьбы. Не секрет, что из‑за этих междоусобных «войн» многие вообще не воспринимают христианство всерьез. Мол, сами там не могут разобраться, а еще другим проповедуют». При этом, когда на «Эхе Москвы» кто‑то из радиослушателей спросил: «Можно ли называть Александра Меня экуменистом?» – а Сергей Бунтман и Андрей Еремин сразу отозвались: «Конечно, можно», – Ив Аман заметил: «Я не знаю, можно или нельзя, смотря по тому, что вкладывать в это слово, особенно сейчас. Но вообще отец Александр никогда не занимался экуменической деятельностью как таковой. Он не участвовал в экуменическом движении».

Действительно, в отличие от своего современника митрополита Никодима (Ротова) он, будучи рядовым священником, разумеется, не вел никаких переговоров с католиками, не бывал на приемах у Папы Римского и т. д., но при этом не менее митрополита был предан идее христианского единства и был, как сказал во время диалога в радиоэфире Ив Аман, «открыт другим конфессиям и признавал богатства, которые у них есть». Некоторые люди, особенно представители православной молодежи, иногда утверждают, что экуменизм 60 – 70–х гг. был продиктован чисто тактическими целями, поскольку в условиях атеистического государства, постоянного усиления антирелигиозной пропаганды и жестокой борьбы с религией поддержка ведущих стран Запада, в правительствах которых католики и протестанты лоббировали интересы православия в России, спасала Церковь от разгрома.

На самом деле это не совсем так. Конечно, поддержка Ватикана и Всемирного Совета Церквей была тогда для нас чрезвычайно важна, поскольку советский режим был вынужден считаться с международным общественным мнением. Это прекрасно понимал такой великий человек, каким был митрополит Никодим, и извлекал из этих отношений максимум пользы для православия в России и в других республиках бывшего СССР. С другой стороны, католики (например, брюссельский центр «Жизнь с Богом» и его руководители Ирина Михайловна Поснова и о. Антоний Ильц) и протестанты, прежде всего из США, помогали верующим в России просто и абсолютно бескорыстно.