Текст книги "Отец Александр Мень: «Люди ждут Слова...»"

Автор книги: Ив Аман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Были осквернены и мощи преподобного Сергия, а монастырь, им основанный, закрыт и превращен в антирелигиозный музей. Городок, возникший вблизи монастыря, получил имя революционера – Загорск (сегодня он вновь обрел название, которое носил прежде, – Сергиев Посад). Гражданская война в России вызвала разгул насилия. Что же касалось церковной администрации, то, принимая во внимание, что связи с некоторыми территориями страны стали невозможны, Патриарх разрешил епископам в отрезанных от Москвы епархиях принимать необходимые решения, не докладывая патриархии. Хотя Патриарх Тихон и старался избегать всего, что касалось политики, после окончательной победы большевиков ему пришлось вынести новые нападки на Церковь. В 1922 году на страну обрушился страшный голод. Власть приказала изъять все драгоценные предметы, хранившиеся в церквах, и продать их, чтобы помочь жертвам голода. Патриарх решил сделать это добровольно, но воспротивился изъятию освященных предметов (таких, как священные сосуды). Власти с этим не посчитались, и, когда во многих местах верующие пытались помешать изъятию ценностей, это стало предлогом для целой волны арестов среди духовенства. Начались процессы и казни. Сохранилось секретное письмо Ленина, из которого видно, что эта провокация была задумана с целью «расстрелять как можно больше духовенства»^[19]. Патриарха Тихона вызвали на один из таких процессов как свидетеля, а затем предъявили обвинение и арестовали.

Тем временем среди духовенства возникло несколько групп, получивших название «обновленцев». Они выдвигали большую программу реформ, некоторые из которых, например по модернизации литургии, возможно, были бы поддержаны Собором 1917—1918 гг., если бы его работа не была прервана. Однако другие предложения были абсолютно неприемлемы с точки зрения традиций Православной Церкви. В частности, предлагалось посвящать в епископы людей женатых. В Православной Церкви священники обычно женаты, имеют семьи. Но епископы избираются только из числа монахов и, следовательно, иметь семьи не могут. «Обновленцы» высказывались за новую ориентацию Церкви, более социальную, и выступали за сотрудничество с большевиками. Пользуясь ситуацией и получив поддержку властей, они учинили настоящий путч – образовали коллегиальный орган для управления Церковью, созвали Церковный Собор, который низложил Патриарха, приложили все усилия для того, чтобы привлечь на свою сторону епископов и приходы, – не без помощи политической полиции, которая арестовала их противников. Своими действиями они надолго скомпрометировали в глазах простых верующих саму идею реформы церковной жизни.

Патриарх Тихон под давлением международного общественного мнения и после того, как он выразил сожаление по поводу своей «антисоветской деятельности», сложил свои полномочия. И сразу же активно взялся за восстановление единства Православной Церкви. Большинство епископов и священников из числа тех, кто встал на сторону «реформаторов», вновь подчинились его авторитету. В своих воззваниях Тихон неоднократно повторял, что Церковь, не будучи ни красной, ни белой, признает и поддерживает Советскую власть. Патриарх умер в 1923 году, оставив завещание, в котором указал имена трех епископов, способных, как он полагал, его заменить, до той поры, пока не будет созван Собор для избрания его преемника. Два из них к тому времени уже были в ссылке, а третьего не замедлили арестовать, но он, в свою очередь, назвал своим преемником митрополита Сергия^[20]. Однако и он был вскоре арестован. Освобожденный спустя несколько месяцев, митрополит вместе с группой епископов сделал заявление о лояльном отношении к большевистской власти, что вызвало большие споры среди духовенства. Бесспорно, уже Патриарх Тихон начал налаживать отношения с властью большевиков, хотя старался при этом по возможности придерживаться нейтралитета. В своем верноподданическом заявлении митрополит Сергий употребил выражение, ставшее легендарным: «Мы хотим быть православными и одновременно признавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи». Он также благодарил советское правительство за его «внимание к духовным нуждам православного населения». Многие считали, что он не имел права говорить от лица всей Церкви, так как был в то время лишь заместителем местоблюстителя, то есть, выражаясь не церковным языком, заместителем временно исполняющего обязанности Патриарха, в силу сложившихся обстоятельств. Его также упрекали в том, что, противозаконно перемещая епископов, несогласных с ним, он, подобно обновленцам, опирался на советскую власть. Несколько епископов порвали с митрополитом Сергием, считая, что временно они должны сами руководить своими епархиями, как это уже было во время Гражданской войны в областях, отрезанных от Патриарха. Так они дали толчок зарождению целого движения, смысл которого заключался в уходе в подполье.

Новая фаза борьбы с религией началась одновременно с объявлением коллективизации. Сигнал был дан публикацией постановления, в котором определялся статус религиозных организаций. В основном этот текст (он был официально отменен только в 1990 году!) повторял антирелигиозные законы прошлых лет, но именно после его появления вновь участились аресты епископов и священников. Закрытие церквей пошло ускоренным темпом. Множество храмов было разрушено. Иконы и богослужебные книги сжигались целыми телегами. Был введен новый календарь; неделя теперь состояла из пяти или шести дней, а воскресенье, как день отдыха, упразднялся. К 1935 году Церковь, казалось, была вытеснена из общества. Действительно, видимой жизни Церкви не было заметно, однако она не прекратилась, она продолжалась повсюду, но не открыто, а тайно – стала катакомбной.

Катакомбы XX века! В их недрах и пробудилась вера маленького Александра.

Глава 3

Под сенью Преподобного Сергия

Родители Александра Меня принадлежали к поколению, которое в целом не испытывало сомнений в правильности избранного пути и строило светлое будущее, не ставя перед собой метафизических вопросов. Его отец учился в техническом институте, и получив диплом инженера–текстилыцика, полностью отдался своей работе. Еврей по национальности, он утратил веру еще в детстве под влиянием своего учителя, но все же не стал воинствующим атеистом. Любая религия была ему чужда, но он относился к ним терпимо.

Зато мать Александра – Елена^[21] – была глубоко религиозна. Родившаяся также в еврейской семье, она была воспитана матерью в любви к Богу, Творцу Вселенной, любящему всех людей. «Когда я впервые услышала слова о страхе Божием, – вспоминает она, – я с недоумением спросила маму: «Мы ведь любим Бога, как же мы можем Его бояться?» Мама ответила мне: «Мы должны бояться огорчить Его каким‑нибудь дурным поступком». Этот ответ меня вполне удовлетворил».

Ко всему прочему, Елена находилась под большим влиянием своей бабушки (то есть прабабушки Александра). В семье не без гордости рассказывали, как ее исцелил сам Иоанн Кронштадтский. Когда в 1890 году она овдовела и осталась с семью детьми, на нее свалилась тяжелая болезнь, и харьковским врачам никак не удавалось ее вылечить. Однажды соседка рассказала ей, что в городе находится проездом знаменитый проповедник, и уговорила пойти к нему. Церковь и площадь перед ней были полны народа, но соседка помогла ей пробиться сквозь толпу и подойти к отцу Иоанну. Посмотрев на нее, он сказал: «Я знаю, что вы еврейка, но вижу в вас глубокую веру в Бога. Помолимся вместе 1осподу, и Он исцелит вас от вашей болезни». Месяц спустя она была совершенно здорова.

С детских лет Елену притягивало христианство. В девять лет она объявила матери, что хотела бы креститься. Новость произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Чтобы отвратить от Елены материнский гнев, брат разбил оконное стекло. Спустя несколько лет она стала посещать собрания в баптистской общине. Однажды присутствовала при крещении взрослого человека в реке и была этим очень взволнована. Ее контакты с баптистами вызвали дома новые ссоры. В конце концов, после того как она помирилась с родителями, в Харьков приехала ее двоюродная сестра Вера^[22] и увезла с собой в Москву^[23]. Елена окончательно обосновалась в Москве и там вышла замуж.

Вера была на несколько лет старше Елены, душа у нее была очень чувствительной и беспокойной, она, как и Елена, также была в поисках. Позже она рассказывала, что, когда ей было восемнадцать, она каждое воскресенье испытывала необъяснимую печаль. Однажды утром, когда Вера работала в летнем детском лагере, она, выйдя в поле, услышала вдали колокольный звон. «Для всех сегодня воскресенье, но не для тебя», – сказал ей кто‑то из детей^[24]. Еще лет за десять до приезда Елены в Москву она подружилась с девушкой, принадлежавшей к одному из активных православных кружков в Москве.

Собор 1917—1918 годов поставил, среди прочего, перед собой цель восстановить приходы в виде «маленьких церквей» по образу первых христианских общин. Сам Патриарх Тихон был очень увлечен идеей обновления церковной жизни с опорой на приходские общины. С этой целью после революции миряне стали объединяться в братства вокруг некоторых священников, людей талантливых и сильных.

В Москве существовали две особенно активные общины, непосредственно связанные между собой. Самая знаменитая сложилась вокруг церкви святого Николая Чудотворца на Маросейке^[25], где служил отец Алексей Мечев, а после его смерти – его сын о. Сергий Мечев. Это было братство мирян, основанное в 1917 году. Вторая община образовалась в приходе святых Кира и Иоанна^[26], где служил отец Серафим^[27].

Почувствовав призвание к священству в ранней юности, отец Серафим тем не менее получил техническое образование и до того, как был рукоположен в священники в 1919 году (ему было уже 39 лет), работал по гражданской специальности. Избрав целибат, спустя короткое время он стал монахом. Сам Патриарх Тихон поручил ему приход святых Кира и Иоанна. До революции отец Серафим бывал в Оптиной Пустыни и теперь в своей пастырской деятельности руководствовался советами последнего из оптинских старцев, вел своих прихожан с тем же терпением и личным подходом к каждому, с тем же вниманием к их трудностям, как это было принято в Оптиной.

Отец Серафим не принял декларации 1927 года, перешел в подполье и вошел в юрисдикцию епископа Афанасия^[28], одного из архиереев, не признавших власть митрополита Сергия. Естественно, связь их была исключительно духовной, ибо после революции жизнь епископа Афанасия превратилась в цепь непрерывных арестов и депортаций в ГУЛАГ, и встретиться или хотя бы связаться можно было крайне редко. Неоднократно отец Серафим скрытно менял места своего пребывания, пока наконец ему не удалось найти приют в Загорске, в доме двух монахинь, изгнанных из монастыря. Там в одной из комнат был устроен маленький храм, где он тайно совершал богослужения.

Отсюда отец Серафим продолжал поддерживать своих духовных детей, а также тех из старых прихожан церкви св. Николая Чудотворца, которые нуждались в его помощи после ареста отца Сергия Мечева. Но разумеется, приезжать к нему нужно было незаметно, с большой осторожностью.

Упомянутая выше подруга Веры была духовной дочерью отца Серафима. Она помогла ей установить с ним связь, сначала письменную. Вера, несмотря на свою любовь к Иисусу Христу, не решалась креститься. Ее удерживали как традиционные предрассудки, типичные для интеллигенции, по отношению к Православной Церкви, так и конспиративная обстановка, невозможность поделиться с близкими. Чтобы съездить к отцу Серафиму в Загорск, нужно было придумывать какую‑нибудь ложь. Кроме того, в те времена еще было в обычае обвинять крестившихся евреев в том, что они таким образом приспосабливаются к доминирующему большинству. И хотя теперь самих христиан преследовали, Веру мучили опасения, что этот шаг будет воспринят как предательство. К тому же, работая в системе Наркомпроса, она, крестившись взрослой, подвергала себя очень большому риску^[29].

У Елены был более уравновешенный характер. Но ускорило ее решение именно рождение сына Александра.

Подруга Вера 3 сентября 1935 года привезла Елену с маленьким Аликом в Загорск и привела к отцу Серафиму. Он их уже ждал. Здесь, в маленьком домике, он крестил обоих – и мать, и сына. Затем настала очередь Веры, и она тоже крестилась. Когда у Елены родился второй сын, Павел, крестной, естественно, стала Вера. Ей не довелось выйти замуж, она глубоко привязалась к обоим детям и помогала Лене их воспитывать. Отец Серафим горячо полюбил двоюродных сестер и однажды признался им, что они ему ближе собственных. Один из посетителей как‑то спросил у него, чьи эти два мальчика, и он ответил: «Они мои!»

Елена и Вера регулярно ездили из Москвы в Загорск к отцу Серафиму. Вместе с другими его духовными детьми они участвовали, когда могли, в праздничных богослужениях. Вера оставила воспоминания о первой Пасхальной ночи: «Прежде чем начать богослужение, батюшка послал кого‑то из присутствующих убедиться в том, что пение не слышно на улице. Началась пасхальная заутреня, и маленький домик превратился в светлый храм, в котором всех соединяло одно ни с чем не сравнимое чувство – радости Воскресения. Крестный ход совершался внутри дома, в сенях и в коридоре. Батюшка раздал всем иконы для участия в крестном ходе»^[30].

Не так ли мы представляем себе первых христиан во времена гонений Рима? Не случайно Вера назвала свои воспоминания «Катакомбы XX века»^[31].

В январе 1941 года муж Елены был арестован, но не по политическим мотивам: он был обвинен в растрате. В конце года его оиравдали и выпустили на свободу. Когда он находился в тюрьме, материальное положение семьи было очень тяжелым.

В воскресенье 22 июня 1941 года Вера поехала в Загорск одна. День обещал быть хорошим, погода была чудесной, Церковь отмечала день памяти всех российских святых. Перед самым уходом Алик сказал ей: «Пожалуйста, узнай у дедушки (так он называл отца Серафима), будет ли война, когда я вырасту?»

Минувшей ночью гитлеровские армии перешли советскую границу. Страна была ввергнута в новые и ужасные страдания. И если Сталин забился в угол и не показывался целых десять дней, то митрополит Сергий в тот же день составил пастырское письмо, призывая православных защищать Родину. Когда наконец Сталин выступил по радио, он после обычных слов «Товарищи! Граждане!» добавил обращение, с которого по традиции начинается проповедь: «Братья и сестры!» Любопытное изменение словаря…

Через Веру отец Серафим посоветовал Елене найти жилище в Загорске или в его окрестностях и обосноваться здесь с детьми, что она и сделала, к великому удивлению друзей и знакомых, поскольку осенью, когда вражеские войска все ближе подходили к столице, москвичи старались уехать из города как можно дальше. Но отец Серафим был убежден, что это место находится под защитой преподобного Сергия.

Отец Серафим скончался в начале 1942 года. Он был тайно похоронен в подземелье. За некоторое время до этого, предчувствуя свою кончину, он в первый раз исповедал Алика, хотя тому еще не было семи лет. «Я чувствовал себя с дедушкой так, – рассказал ребенок, – как будто я был на небе у Бога, и в то же время он говорил со мной так просто, как мы между собой разговариваем».

Что же касается отца Серафима, то он давно уже предсказал двум сестрам: «За ваши страдания и благодаря вашему воспитанию ваш Алик будет большим человеком». Позже отец Александр выразит беспредельную признательность своей матери и ее сестре за то, что они сохранили пламя веры, открыли ему Евангелие в столь трудные времена, когда вера преследовалась и, казалось, угасала и когда даже очень известные христиане не выдерживали и отрекались. «Это была трагическая эпоха, требовавшая большого мужества и верности»^[32].

Перед смертью отец Серафим поручил своих духовных детей двум очень близким ему людям: отцу Иераксу^[33] и отцу Петру Шипкову^[34]. Отец Иеракс также пребывал в подполье и тайно жил недалеко от Загорска. Отец Петр был рукоположен самим Патриархом Тихоном и даже был какое‑то время его секретарем. После нескольких лет ГУЛАГа он смог устроиться на работу – счетоводом на фабрику в Загорске. Однако в результате доноса оба священника в 1943 году были арестованы, так же как и монахиня^[35], у которой нашел приют отец Серафим. В это же время владыка Афанасий, который провел много лет в лагерях, а сейчас находился в ссылке в Сибири, вновь был арестован. Все они были осуждены как руководители «подпольной религиозной организации». Дело дошло до того, что органы отдали приказ выкопать тело отца Серафима…

«Поражу пастыря, и рассеются овцы стада»^[36].

И тем не менее в Загорске продолжал существовать подпольный женский монастырь^[37], где духовником до самой смерти был отец Серафим. После его кончины настоятельница мать Мария продолжала укреплять юного Александра и помогала ему формироваться духовно.

В одном из писем отец Александр отмечал, какое значение имели для него встречи с этими Божьими людьми. «Наш с матерью крестный, архимандрит Серафим, ученик оптинских старцев и друг о. А. Мечева, в течение многих лет осуществлял старческое руководство над всей нашей семьей, а после его смерти это делали его преемники, люди большой духовной силы, старческой умудренности и просветленности. Мое детство и отрочество прошли в близости с ними и под сенью преподобного Сергия. Там я часто жил у покойной схиигуменьи Марии, которая во многом определила мой путь и духовное устроение. Подвижница и молитвенница, она была совершенно лишена черт ханжества, староверства и узости, которые нередко встречаются среди лиц ее звания. Всегда полная пасхальной радости, глубокой преданности воле Божией, ощущения близости духовного мира, она напоминала чем‑то преподобного Серафима или Франциска Ассизского (…). У матушки Марии была черта, роднящая ее с оптинскими старцами и которая так мне дорога в них. Эта черта – открытость к людям, их проблемам, их поискам, открытость миру. Именно это и приводило в Оптину лучших представителей русской культуры. Оптина, в сущности, начала после длительного перерыва диалог Церкви с обществом. Это было начинание исключительной важности, хотя со стороны начальства оно встретило недоверие и противодействие. Живое продолжение этого диалога я видел в лице о. Серафима и матери Марии. Поэтому на всю жизнь запала мне мысль о необходимости не прекращать этот диалог, участвуя в нем своими слабыми силами»^[38].

Глава 4

Годы формирования

В истории СССР был момент, когда казалось, что после военных испытаний режим станет иным. Этого не случилось, но Православная Церковь все же почувствовала существенные перемены, поскольку Сталин был вынужден пересмотреть свою политику по отношению к ней. Уже с начала войны советская власть, чтобы мобилизовать народ на борьбу с агрессором, стала больше взывать к национальным чувствам и меньше говорить о защите идеалов коммунизма. А ведь русское национальное самосознание тесно связано с христианством. Более того, реальные события показали руководству, что религия не угасла с построением социализма, как об этом трубили все учебники. На территориях, завоеванных нацистами, жители сами открывали церкви, в них всегда было много народа, и оккупационные власти в это не вмешивались. Наконец, желая укрепить отношения с новыми союзниками, Соединенными Штатами и Великобританией, СССР стремился выглядеть в их глазах как можно лучше и поэтому вынужден был показывать внешнему миру свое лояльное отношение к верующим в стране.

В сентябре 1943 года Сталин принял митрополита Сергия вместе с двумя архиереями и разрешил собрать Архиерейский Собор, на котором митрополит Сергий был избран Патриархом. Однако вскоре он умер, и в феврале 1945 года, за несколько месяцев до конца войны, Собор был созван опять, чтобы избрать новым Патриархом митрополита Алексия I^[39]. Православная Церковь восстановила свою иерархию и право иметь епископа во главе каждой епархии. И хотя Собор был предельно коротким (он проходил без дебатов), на нем был принят новый Устав Церкви, в котором, прежде всего, подчеркивалось, что во главе прихода должен стоять настоятель храма. Дело в том, что, согласно гражданскому законодательству 1929 года, каждый приход представлял собой объединение по меньшей мере из 20 членов^[40], управляемое исполнительным органом из трех человек. Священники, таким образом, оказывались за рамками этой структуры. В Уставе, который Церковь приняла в 1945 году, предусматривалось, что каждый приход будет отныне управляться настоятелем, а он, в свою очередь, станет председателем исполнительного органа, состоящего теперь уже не из трех, а из четырех человек. Такая структура соответствовала церковной традиции, но входила в противоречие с постановлением 1929 года, однако власти сделали вид, что этого не замечают.

Церкви и монастыри, открытые на оккупированных немцами территориях, после освобождения не закрывались. А вот на востоке и севере страны, куда оккупанты не дошли, церквей было открыто значительно меньше. Так, единственным монастырем, который вновь смог принимать монахов, была Троице–Сергиева лавра.

Все учебные заведения, готовившие православных священников, были упразднены после революции; теперь же в Москве восстановили духовную академию и семинарию. Сначала они находились в Новодевичьем монастыре, а затем переместились в Троице–Сергиеву лавру. В семинарии давалось первоначальное необходимое для священника образование, с тем чтобы он мог трудиться в приходе. Пройдя этот первый этап, некоторые могли продолжить обучение на более высоком уровне – в академии. В Ленинграде также вновь открыли академию и семинарию, еще в нескольких городах – семинарии. Стал возможным выпуск периодического издания – ежемесячного «Журнала Московской патриархии» (его за несколько лет до этого начал было издавать владыка Сергий, но тогда журнал был быстро прикрыт).

Однако для Церкви по–прежнему оставалась запретной любая форма деятельности в обществе. Единственной свободой, которая ей действительно была дана, оказалось право совершать богослужение. К Церкви относились приблизительно так, как к резервации индейцев, – не уничтожали при условии, что она не перейдет намеченную грань. Все, что ей было дозволено, – это удовлетворять «религиозные нужды» населения, согласно иронической формуле Маркса, который причислял их к нуждам физиологическим. Советскими руководителями эти нужды воспринимались лишь как отправление культа.

Кроме того, Церковь была поставлена под строгий надзор, для чего при Совете министров СССР создали специальный орган: Совет по делам Православной Церкви. Официально утверждалось, что этот совет служит посредником между религиозными организациями и советской властью, а на деле он был нужен для того, чтобы осуществлять непосредственную связь с органами и постоянно контролировать деятельность Церкви. Совет находился в Москве и имел уполномоченных в каждой области. Подобный же совет занимался другими религиями.

В это время советское руководство стало использовать Церковь для проведения своей международной политики. Православным иерархам было позволено устанавливать отношения с внешним миром при условии, что они будут выступать в духе советской пропаганды, особенно в тех кругах Запада, на которые мало влияли коммунистические партии. Между тем верующие, находящиеся в лагерях, как и все другие обитатели ГУЛАГа, не были выпущены на свободу. Поэтому епископ Афанасий, отцы Пераке и Петр продолжали отбывать срок, и вообще аресты среди верующих не прекратились.

Однако, несмотря на все сложности, Церковь смогла подняться. Сразу после войны она получила некоторую свободу действий, чуть большую, чем в последующие годы, когда режим вновь набросился на нее неумолимо и яростно. К тому же Церковь получила подкрепление, поскольку в нее влились новые силы – клирики из аннексированных СССР стран, которые еще не попали под дорожный каток советизации. Часть священников и епископов, покинувших Россию после революции, возвратились в страну. Они принесли с собой немного кислорода, хотя их собственная жизнь часто была очень трудной. Наконец Православная Церковь восстановила свое единство. Во время войны обновленцы практически утратили своих последних приверженцев. С другой стороны, епископы, порвавшие с митрополитом Сергием, теперь признали Алексия I Патриархом. Если еще и оставались общины в подполье, то, кажется, они были немногочисленны. Владыка Афанасий, отец Иеракс и отец Петр в 1945 году сумели передать из лагеря своим духовным чадам письмо, в котором излагалась их позиция. Новый Патриарх избран законным путем и действительно олицетворяет единство Церкви. Если некоторые действия Алексия I и патриархии могут смущать и соблазнять ревностных православных, то все это останется на его совести и он даст отчет Господу, но это не основание для того, чтобы они себя лишили благодати святых таинств^[41].

Прочитав это письмо, Вера и Елена не знали, что и думать. Наконец Вера решила спросить совета у матушки Марии, настоятельницы подпольного монастыря в Загорске. Встретив их, матушка поинтересовалась: «Ну, в какую же церковь вы ходите теперь?» Вера заплакала, и монахиня ее утешила, уверив в подлинности письма^[42]. Времена катакомбной Церкви кончились, в ее жизни начался новый период.

Особенно впечатляющим возрождение Церкви оказалось в Москве. Здесь были вновь открыты многие храмы, на службах в которых собиралось немало народа, более того, здесь верующие могли слушать талантливых проповедников, а в некоторых храмах – циклы лекций на религиозные темы. В одной из церквей священник даже повесил экран и показывал диапозитивы на темы Библии^[43]. Такое оживление религиозной жизни длилось примерно до 1950 года. Те из членов общин, действовавших после революции, которым удалось выжить в подполье и в ГУЛАГе, прилагали все усилия, чтобы воссоздать круг общения. Так было, в частности, со старыми прихожанами двух отцов Мечевых, которые собирались в доме у Бориса Васильева^[44]. Этнограф и историк, автор книги о Пушкине, Борис Васильев прошел через тюрьмы, лагеря, ссылку. Он и его жена устраивали у себя на квартире лекции по культуре и религии. Кроме того, там собирались люди и вместе читали Новый Завет, а жена Васильева обучала детей основам веры^[45]. До войны подобное было вообще немыслимо, да и теперь не могло продлиться очень долго.

Связи между старыми духовными детьми отцов Мечевых и отца Серафима были очень тесными. Вера и Елена дружили с Васильевыми, Алик, естественно, был у них всегда желанным гостем. Встречи с этими христианами–интеллектуалами весьма обогащали его, и впоследствии он видел в них пример сплоченной приходской общины, сохранившей духовное единство даже через много лет после смерти своих пастырей и несмотря на все превратности эпохи.

Алик был необыкновенно одаренным ребенком с неуемной жаждой знаний. В конце войны, когда ему исполнилось десять лет, Вера объяснила ему, что жизнь не делится на детскую и взрослую. Жизнь едина, и то, что не успел в детстве, потом уже не наверстаешь никогда. Поэтому нужно, не откладывая, ставить перед собой серьезные задачи и стараться разрешать их как можно раньше. Как и многие другие московские семьи, семья Алика в это время обитала в тесной коммунальной квартире^[46]. В одной комнате они жили впятером: родители, два мальчика и Вера. Александр отгородил ширмой свою кровать и тумбочку, битком набитую книгами. С вечера он готовил себе занятие на утро и ложился спать в девять часов, какие бы гости или интересные радиопередачи ни искушали его. Вставал он ранним утром и, пока все спали, читал^[47].

В эти часы утренних занятий он набрасывался на сочинения, по–настоящему трудные для ребенка его возраста. Канта, например, он прочитал в тринадцать лет. А его ровесники в это время учили, что марксизм–ленинизм, обогащенный «гениальным» Сталиным, является «единственной философской теорией, дающей научную картину мира, которая защищает принципы и научные методы объяснения природы и общества и вооружает трудящееся человечество инструментом для борьбы за построение коммунизма», и прочую подобную галиматью… От обучения в школе – мужской школе № 55448 – он сохранил впечатления довольно мрачные. Хотя среди учеников, учившихся одновременно с ним, было несколько сильных личностей – поэт Андрей Вознесенский, кинорежиссер Андрей Тарковский, Александр Борисов – один из ближайших друзей А. Меня. Впоследствии Борисов также стал священником, и теперь он настоятель прихода в самом центре Москвы; он получил широкую известность как один из наиболее деятельных служителей Церкви.

Несмотря на одаренность, Алик ничуть не походил на отличников, замкнутых и неспособных к общению. Напротив, у него, как вспоминают его товарищи, было развито чувство дружбы, он участвовал в жизни класса и так же, как книгами, был окружен друзьями. Его интересы отличались широтой, он любил литературу, музыку, живопись. Позже сам стал заниматься живописью и рисунком, некоторые из его картин и рисунков сохранились; писал он и иконы. Был страстно увлечен изучением природы, астрономией, биологией. Ходил в зоопарк рисовать животных. «С детских лет, – писал он, – созерцание природы стало моей «теологиа прима»^[48]. В лес или в палеонтологический музей я ходил словно в храм. И до сих пор ветка с листьями или летящая птица значат для меня больше сотни икон. Тем не менее, мне никогда не был свойствен пантеизм^[49] как тип религиозной психологии. Бог явственно воспринимался личностью, как Тот, Кто обращен ко мне».

Ему казалось, что, занимаясь естественными науками, например разглядывая в микроскоп какой-нибудь препарат, он приобщался к Божиим тайнам^[50]. «Бог дал нам две книги, – говорил он, – Библию и природу»^[51]. Чтение Библии пробудило в нем вкус к истории. Александр всегда внимательно исследовал любой факт, который мог бы прояснить библейские события.

Сначала Алик думал, что выполнит свою миссию христианина, занимаясь наукой или искусством^[52]. А тем временем мало–помалу иное призвание зрело в нем. Чтобы оно стало явным, нужна была личная встреча с Христом. Этот личный зов он услышал в возрасте двенадцати лет и решил, что должен служить Богу как священник^[53]. Матушка Мария благословила его на это^[54].

Он отправился в семинарию, которая в это время как раз организовывалась. Его принял инспектор – то есть заведующий учебной частью – Анатолий Ведерников, человек открытый и приветливый, и сказал, что охотно внесет его в списки, как только Алик достигнет совершеннолетия.