Текст книги "Отец Александр Мень: «Люди ждут Слова...»"

Автор книги: Ив Аман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

В Республиканской детской больнице N5. 1990 г.

Глава 10

Время испытаний

Отец Александр старался не совершать неосторожных поступков, которые могли бы скомпрометировать его духовных детей и поставить под вопрос его пастырскую деятельность. «Главное у нас, – писал он в одном письме, – это терпеливая и неустанная работа, направленная вглубь»^[215]. Среди его друзей и духовных детей были диссиденты, но сам он держался в стороне от политической борьбы.

«Разумеется, я уважаю честность и смелость. Но считаю, что мне лично хватает моего непосредственного дела. Кроме того, я убежден, что свобода должна вырастать из духовной глубины человека»^[216].

По его мнению, христиане должны начинать с перестройки собственной жизни. Церковь еще не созрела для свободы, она не готова свидетельствовать. Следовательно, она должна делать акцент на внутренних проблемах прежде, нежели на проблемах отношений с государством.

Какие бы меры предосторожности он ни предпринимал, это не могло избавить его от внимания полицейского аппарата. В 1964 году он едва избежал тюрьмы. Власти не могли не знать про его влияние на молодежь и интеллигенцию. Он всегда был под наблюдением. Через определенные промежутки времени КГБ находил предлог ограничивать его активность, хотя, вероятно, там не знали истинного ее размаха.

В церковной среде на него тоже поглядывали косо. Его талант вполне мог вызвать зависть. Более того, для советского общества был в высшей степени характерен конформизм: если вы действуете не как все, если проявляете независимость, то ваше отличие от коллектива, покорного системе, становится явным. Настоятели храмов, где он был вторым священником, вели себя по–разному. Тот, кто пригласил его в Новую Деревню, был к нему расположен дружески. Другой ограничивался тем, что просто ему не мешал. Третий, напротив, всячески старался помешать его общению с новообращенными. Кое‑кто, как, например, настоятель из Тарасовки, дошел до того, что писал на него доносы. Тогда духовным детям отца Александра давалась инструкция – ее передавали из уст в уста – реже навещать Новую Деревню и временно не приходить к нему в кабинет.

Вероятно, ему следовало остерегаться членов приходского совета (знаменитая «двадцатка») – обычно они были наемными, а нанимала их администрация. Равно следовало проявлять осмотрительность даже в сторожке, поскольку не все участники хора и церковные прислужницы были верными людьми. Иногда из КГБ присылали агентов послушать проповеди отца Александра, чтобы обнаружить в них что‑нибудь антисоветское. Но это было смехотворно – отец Александр засекал их с первого взгляда.

На протяжении всего своего служения отец Александр получал анонимные письма с угрозами. На него регулярно писали доносы. Не чурались и нападок, связанных с его еврейским происхождением.

В 1975 году небольшой самиздатский машинописный журнал «Евреи в СССР» напечатал интервью с отцом Александром об отношениях между евреями и христианами. Оно было перепечатано в «Вестнике русского христианского движения»^[217], русском православном журнале, выходящем в Париже. По правде говоря, это был экспромт, отец Александр ограничился тем, что в общих чертах ответил на некоторые вопросы, заданные ему у входа в храм после службы. Публикация эта вызвала бурный поток критики, хотя о. Александр утверждал в интервью, что лично никогда не сталкивался с проявлением антисемитизма внутри Церкви. Однако впоследствии, уже накануне смерти, он, подтверждая свои слова, уточнил, что так было до конца семидесятых годов, но затем картина полностью изменилась^[218].

Вскоре после публикации против него развернулась новая кампания. В ход был пущен длинный анонимный пасквиль: «Вы меня не знаете, отец Александр, но я давно наблюдаю за вашей деятельностью… Придется объясниться с вами по–настоящему… Дело не столько в вас, сколько в тех видимых и невидимых силах, которые управляют вами… Условное собирательное имя этим силам – сионизм… Иудаизм тщательно скрывает от еврейского народа, что в глубине этой религии совершается поклонение диаволу… Вы являетесь «постовым» сионизма в православии. Между сионизмом и властями Католической Церкви возник самый тесный союз… Заразить православных католическими настроениями…» И т. д. и т. п.

Еще один текст, подготовленный более тщательно, также обличал его за его позицию в отношении католицизма и иудаизма. Текст этот неоднократно направлялся гражданским властям и церковному руководству; автор, как всегда аноним, явно имел доступ к источнику информации, куда простому смертному входа нет…

В Пушкине, в соседней церкви, настоятель в проповедях публично предостерегал прихожан против своего собрата. Вскоре наверх пошли петиции против отца Александра.

А позже явилась на свет еще и лукавая клевета. Ах, ах! Вы заметили: сколько лет отец Александр издает свои книги за границей, и с ним ничего не случается. Вы думаете, это было бы возможно, если бы не… Отец Александр – генерал КГБ!

Эти товарищи любили подобные сюрпризы: пускать слух, будто их противники на самом деле их сотрудники. То же самое, кстати, они сделали с Солженицыным.

Отец Александр не позволял себе вступать в полемику, он почти не говорил об этих нападках, чтобы не тревожить своих друзей и духовных детей. Однажды его спросили: «Если ты оказываешься в таком положении, когда люди, от которых невозможно уйти, тебя изводят, как погасить в себе неприязнь, желание отомстить, как не попасть в ловушку «обиды»? Он ответил так: «Нужно думать не об обидчике, а… об Иисусе Христе. Как только мысль об обидчике прокралась в голову, гнать ее. Чаще смотреть на облака, на звезды, устанавливать в себе такую тишину, как там, в вышине. А на обстоятельства смотреть как бы издали и сверху, словно вы умерли и просматриваете свою жизнь из другого мира… Нельзя погружаться в конфликты»^[219].

Отец Александр умел приспособиться к обстоятельствам, он интуитивно ощущал качание политического маятника. Когда чувствовал угрозу, маячащую на горизонте, сразу предпринимал дополнительные меры. В частности, чтобы обезопасить группы, просил их реже встречаться или вообще отложить встречи до поры, пока не пронесется шквал.

Так, в 1979 – 1980 годах, когда запахло арестами, он сразу оценил, откуда дует ветер. В апреле 1979 года Центральный Комитет КПСС принял постановление «О дальнейшем улучшении идеологической, политико–воспитательной работы». Никто не обратил особого внимания на очередное постановление, но он мгновенно понял, что верующим оно не несет ничего хорошего…

И действительно, ему пришлось пройти через ряд допросов, но его не взяли.

К атакам извне добавлялись разочарования в некоторых духовных детях, причем порою в тех, кому он особенно доверял и кому много давал. Одни порвали с ним под предлогом, что он не шел дальше, другие – что зашел слишком далеко… Может быть, их подталкивала воля к самоутверждению, желание, согласно Фрейду, «убить отца»? А возможно, он возложил много надежд на натуры слишком хрупкие, слишком уязвимые?

Несмотря на ответственность перед столькими жизнями, несмотря на трудности, на угрозы КГБ, висевшие над ним как дамоклов меч, на подстерегавшие его неприятности, отец Александр всегда оставался невозмутимо радостным.

Один из его друзей вспоминал размышления Ницше, который находил, что сам вид христиан неубедителен и, когда глядишь на них, трудно поверить, что Христос действительно искупил и освободил их. «Ну что ж! – продолжал друг. – Сказать это об отце Александре он бы не смог!»^[220] И впрямь, его христианство не было унылым. Он даже хотел написать этюд о юморе Христа^[221]. Своей веселостью он был обязан не только характеру, – к тому же в детстве он, говорят, был подвержен приступам меланхолии^[222]. Его веселость являлась результатом работы над собой, она питалась глубокой верой, личными отношениями с Иисусом Христом; она помогала ему забывать, в каких условиях он несет свое служение. Казалось, он наделен необычайной способностью к восстановлению внутренних сил. Случалось, что он приходил к друзьям утомленным и мрачным, но достаточно было короткого мгновения, чтобы на его устах вновь засияла улыбка, и он вновь заражал присутствующих своей энергией.

«Казалось, в могучей музыке его жизни нет никакого самоусилия, никакого преодоления, – рассказывает один врач, с которым он подружился. – Но так не было… Мало кто знал, что физическое его здоровье было далеко не идеальным. При врачебном осмотре непонятно было, на чем он держится. Неистощимость его только казалась телесной, земной. Это был иноприродный заряд»^[223].

Годы, последовавшие за смертью Брежнева, начались с повсеместного «закручивания гаек». Сменивший его Андропов в течение пятнадцати лет руководил КГБ и был в этих вопросах крупным специалистом. Он решил урегулировать проблемы страны крутыми мерами. Был пополнен репрессивный арсенал и изменен Уголовный кодекс: теперь судьи могли найти дополнительные мотивы для вынесения приговоров диссидентам и произвольно добавлять сроки тем, кто уже отбывал наказание. Любые контакты с иностранцами могли теперь считаться криминальными. На политических заключенных давили все сильнее и сильнее, чтобы заставить их отказаться от прежней активной деятельности.

В 1983 году Центральный комитет коммунистической партии призвал к усилению атеистической пропаганды, и это было грозным предупреждением для верующих. КГБ пошел в наступление на активных христиан.

Над отцом Александром также сгустились тучи. В этот год был арестован один из бывших его духовных сыновей, который порвал с ним после того, как принял католичество. Впоследствии он стал тайным католическим священником и собрал вокруг себя небольшую общину. В зловещей Лефортовской тюрьме он не выдержал и в своих долгих признаниях скомпрометировал многих людей, близких к отцу Александру, и его самого. На этот раз КГБ, казалось, решил не упускать добычу.

Отца стали вызывать ежедневно на бесконечные допросы, он отправлялся туда как на работу. Несколько раз, когда он задерживался, думали, что теперь его арестовали. В Новой Деревне и в Семхозе проводили обыски. Отец Александр был вынужден прекратить всякую деятельность. Тогда он и впрягся в работу над энциклопедией – Словарем по библиологии. Он считал, что эта работа полезна для России и что она требует меньше душевного спокойствия, чем иной труд^[224].

Многие из его близких спрашивали себя, не следует ли ему покинуть страну. Но он никогда не одобрял тех, кого соблазняла эмиграция. Так, одному писателю, когда тот приехал прощаться с ним перед отъездом, он сказал: «Писателю надо жить дома, рукописи могут бродить где угодно, искать издателя, а наше место здесь. Люди ждут Слова»^[225]. И хотя в это время каналы эмиграции были практически перекрыты, отъезд отца Александра отнюдь не вызвал бы неудовольствия у КГБ.

Когда его иностранные друзья спросили, как ему помочь, он ответил запиской, наспех написанной клинописью, восходящими линиями – правда, на этот раз они восходили не столь резко. На тот случай, если бы послание попало во враждебные руки, он использовал намеки, не расставаясь при этом с юмором, несмотря на грозящие ему опасности: «Болезнь моя, которая угрожающе прогрессирует, есть просто часть общей эпидемии. Лекарств от нее нет, переехать в незараженный район возможности тоже нет (да и желания особенного нет). Остается верить, надеяться и жить дальше»^[226].

Сам отец Александр глубоко верил в Провидение. Он, должно быть, хорошо знал, что Бог пишет прямо, но не прямыми линиями. Сколько раз повторял он: если даст Бог! когда Бог даст! Нет, у него здесь духовные дети, и он не может их бросить. Смирение помогало ему выдержать испытание, он думал о своих предшественниках по вере. «В юности у меня был духовный отец, священник Петр Шипков, он провел в лагерях и ссылках тридцать лет. Когда я думаю о том, через что он прошел, мне трудно говорить о том, что со мной происходит. Я вот что скажу: в трудные годы я познал ценность каждой минуты и благодарю Бога за то, что Он дал мне служить непрерывно в течение четырех десятилетий»^[227].

В конце концов отец Александр направил объяснительные письма: одно – церковным иерархам, второе – в Совет по делам религий.

В марте 1985 года во главе коммунистической партии встал Михаил Горбачев. Поначалу казалось, что он хочет оздоровить страну, укрепляя дисциплину. В течение 1986 года интеллигенция получала от него кое–какие знаки внимания, но в области религии политика оставалась прежней. Так, в сентябре 1986 года «Правда» посвятила передовую статью усилению атеистической пропаганды – как она это делала ежегодно, примерно в одно и то же время, с 1983 года.

Для отца Александра испытания не кончились. Незадолго до этого, в 1984 году, был арестован еще один из бывших его духовных детей, с которым пришлось расстаться, поскольку его поступки ставили под угрозу весь приход. Во время следствия и на суде этот человек вел себя очень мужественно. Среди прочего его обвиняли в том, что он оказывал на своих друзей религиозное влияние, раздавал им религиозные книги. И только в лагере он не устоял. В начале 1986 года он появился на телевизионных экранах, исхудавший, с бритой головой, и признал, что занимался «политической деятельностью, криминальной в плане гражданском и вредной для Церкви». Но прежде он послал отцу Александру бесконечно длинное и маловразумительное послание, написанное невероятной тарабарщиной и явно вдохновленное людьми в погонах, которые, конечно, желали ему «добра». Он предлагал отцу Александру искать «позитивы» в коммунизме, но главным образом (вот где высунулись кончики ушей КГБ) изобличал организацию малых групп, чтение религиозных книг, изданных за рубежом, использование для катехизации диапозитивов и кассет: все это нелегально и поэтому противоречит учению Церкви!

Вслед за этим, в апреле 1986 года, газета «Труд» напечатала большую статью с обвинениями в адрес нескольких православных: Александра Огородникова, находившегося в тюрьме, о. Глеба Якунина, отправленного в ссылку в Сибирь, и даже о. И. Мейендорфа^[228] – ректора православной духовной семинарии в Нью–Йорке. Словом, стандартная «кагэбэшная» окрошка, составленная по обычному рецепту. В статье не обошли вниманием и отца Александра: его обвинили в «организации религиозного кружка и распространении записей сомнительного содержания»^[229].

Между тем вся эта морока подходила к концу.

И что бы ни думали сегодня о позиции православного епископата в его отношениях с властями, отец Александр был благодарен за поддержку, которую нашел у своего епископа, владыки Ювеналия, митрополита Крутицкого и Коломенского^[230].

В те же дни, 26 апреля 1986 года, произошла Чернобыльская катастрофа, открывшая правящим кругам глаза на подлинное состояние дел в стране. Возможно, именно тогда они осознали, что одним принуждением положение выправить невозможно. В декабре того же года в тюрьме умер известный диссидент Анатолий Марченко. До этого, уже после прихода Горбачева к власти, погибли в заключении шесть человек.

Эти события имели огромный и повсеместный резонанс. Они знаменовали собой конец послебрежневской зимы.

Глава 11

Апофеоз

Через неделю после смерти А. Марченко на квартире у А. Д. Сахарова в Горьком, находившейся под неусыпным надзором, установили телефон. В тот же день академику позвонил Горбачев. Их разговор положил начало освобождению первых политических заключенных. Среди них был отец Г. Якунин. Однако пришлось ждать конца 1987 года, чтобы власти сделали первый шаг в сторону Православной Церкви: было объявлено о возвращении Церкви двух монастырей, один из них – Оптина Пустынь.

Изменение советской политики по отношению к религии началось в 1988 году, когда Православная Церковь праздновала тысячелетие Крещения Руси. Одним из главных сторонников новой политики был недавно назначенный председатель Комитета по делам религий К. Харчев – партийный функционер, который занял этот пост в 1985 году и постепенно открывал для себя значение религиозного феномена. В марте 1988 года, во время закрытого совещания в Высшей партийной школе, он сообщил, что, несмотря на преследования, репрессии и административные принуждения, количество верующих не уменьшилось, а увеличилось^[231].

Он заметил среди прочего, что ежегодно по церковному обряду совершается миллион отпеваний.

По его мнению, это было самым верным признаком религиозности, поскольку при жизни люди, из страха потерять работу, не смели выказывать свои убеждения. «Мы привыкли думать, – продолжал он, – что в церкви одни бабки, но зайдите туда и вы увидите трудоспособное население нашего возраста и много молодежи». Идет интенсивный процесс, который нельзя остановить. Зато партия в силах его направить «в ту или иную сторону, в зависимости от наших интересов».

В одной из статей, опубликованных в атеистическом журнале «Наука и религия», Харчев с воодушевлением говорил о вкладе, который Церковь могла бы внести в жизнь общества – ведь она призывает верующих активно трудиться на производстве, не пьянствовать, укреплять семью, выступает за охрану памятников национальной культуры^[232]. Во время того же совещания он напомнил о сопротивлении, которое встретила в рядах партии идея принять более гибкую политику по отношению к верующим. А когда по телевидению показали православных епископов на какой‑то конференции, в его кабинете раздались многочисленные возмущенные звонки. То же самое было, когда он поднял в верхах вопрос о преподавании Закона Божьего: «Я получил по шапке! «Дожили, – мне говорили. – На семидесятом году советской власти воскресные школы! Ты в своем уме, что скажут люди?» Прошу понять меня правильно. Я против воскресных школ, но ведь что‑то делать нужно»^[233].

В конце концов, после долгих колебаний, власть решила позволить торжественное празднование тысячелетия Крещения Руси и сама присоединилась к торжеству. Этому предшествовали два события, послужившие сигналом. В канун Пасхи, 8 апреля 1988 года, газета «Известия» напечатала интервью с Патриархом Пименом, а 29 апреля Горбачев принял в Кремле Патриарха и вместе с ним высших представителей церковной иерархии.

Для отца Александра эти изменения означали свет в конце туннеля. Уже в 1987 году в «Богословских Трудах», издаваемых патриархией, – разумеется, весьма малым тиражом, лишь для узкого круга специалистов, – была опубликована его статья о библейской науке в Русской Православной Церкви^[234]. А ведь с 1966 года в стране не было напечатано ни одной его строчки! По случаю тысячелетия Крещения Руси он был удостоен церковной награды. А затем, впервые в жизни, ему разрешили поехать за границу, в Польшу, по приглашению православных друзей, которые надеялись, что отец пробудет месяц и они смогут показать ему страну. Но он торопился. Его интересовало, как работают здесь воскресные школы, издательства, центры для духовных занятий. Он много раз повторял, что времени не хватает, что в России очень много дел, и через неделю возвратился в Москву^[235].

Свою первую публичную лекцию он прочитал в Доме культуры Московского института стали и сплавов 11 мая 1988 года. Тема была – тысячелетие Крещения Руси. После лекции он ответил на множество вопросов о ходе торжеств, о канонизации святых, приуроченной к этому событию, об устройстве Православной Церкви, о ее месте в обществе, об отношениях между наукой и религией и т. д. Неслыханное дело! Священник обращается к залу, полному студентов и преподавателей, в государственном учреждении! Бесспорно, ничего подобного не было с двадцатых годов, когда устраивались публичные диспуты между верующими и атеистами.

Известно об устных состязаниях между блестящим вождем обновленцев А. Введенским и наркомом просвещения А. Луначарским. Но потом такие диспуты уже никогда не проводились.

Торжества по случаю тысячелетия Крещения Руси начались в Москве 5 июня. Празднование проходило повсеместно, оно носило официальный характер и довольно широко освещалось в средствах массовой информации. Все это воспринималось как реабилитация Церкви, которая могла теперь заявить о себе публично и выйти из «подполья», куда ее десятилетиями загоняли. У людей появилось чувство, что отныне государство не будет уже препятствовать проявлению религиозных чувств. В это лето многие крестились, – хотя многие, наверное, пришли в Церковь не вследствие подлинного обращения, но потому, что хотели вернуться к традициям предков. Газеты стали публиковать статьи, авторы которых пытались объективно рассказать о религиозной жизни. Все чаще на экранах телевизоров можно было увидеть храмы и фрагменты богослужения. Вскоре духовенство стали приглашать для участия в передачах, особенно если в них говорилось о «духовности»: слово таинственное, но теперь оно постоянно появлялось в прессе.

Законодательство, однако, оставалось неизменным. Местные власти, как правило, по–прежнему были настроены к религии враждебно. Правда, центральная власть сделала недвусмысленный жест, но кто знает, не было ли это временным отступлением под давлением обстоятельств? Будущее выглядело туманным.

Летом один из друзей спросил отца Александра, что он думает о перестройке. Тот ответил, что оценивает ее весьма положительно, так как, пока охотники стреляют друг в друга, зайчик может попрыгать на свободе^[236]. Тогда же о. Александр одним из первых поставил вопрос о том, чтобы в России были изданы произведения Солженицына и чтобы писателю возвратили гражданство, которого его лишили, когда изгнали из страны^[237]. Тем не менее пришлось ждать еще целый год, прежде чем в журнале «Новый мир» смогли начать печатать по частям «Архипелаг ГУЛАГ».

Осенью в одном из клубов Москвы, на Красной Пресне, отец Александр начал читать цикл лекций на тему «Христианство, история, культура». А 19 октября произошло событие, дотоле неслыханное: его пригласили в столичную школу для беседы со школьниками. Даже «Известия» сообщили об этом^[238]. Отныне он все чаще и чаще выступал публично. За два года он прочитал примерно двести лекций, многие из которых были объединены в циклы, посвященные Библии, истории Церкви, мировым религиям в жизни человечества, русским религиозным мыслителям, комментариям к Символу Веры.

Выступал он обычно в черной рясе с наперсным крестом на груди. Жизненные испытания густо посеребрили его волосы и аккуратно подстриженную бороду, но лицо, мудрое, прекрасное, отмеченное печатью нежности, оставалось по–прежнему молодым. В его черных сверкающих глазах читались одновременно доброта и ум. Говорил он мягким голосом (у него был низкий баритон), без каких‑либо записок или бумажек. Обыкновенно он ходил по сцене или по небольшому залу с микрофоном в руке. Лицо его, на удивление выразительное, бывало порою серьезным, порою – озаренным улыбкой, но всегда разной – то нежной, то шутливой, то обаятельной. Рассказывая что‑то слушателям, он словно вел с ними диалог: таким всегда был его тон.

После лекции отец Александр обычно отвечал на вопросы слушателей. Как правило, их писали на бумажках и передавали по рядам, а он одну за другой разворачивал. Даже когда времени оставалось совсем мало, он обстоятельно отвечал на самые трудные вопросы.

Когда ему задавали личный вопрос, он умел найти особый личный ответ. Вот что рассказывает об этом журналистка, которая присутствовала на одной из встреч с о. Александром в пригородном клубе. В тот вечер слушатели сами задавали вопросы, выходя один за другим на сцену. Худенькая женщина стала рассказывать ему о бедах, которые ей довелось испытать. «Отец Александр начинает отвечать ей, и я не слышу ни одного его слова. Он говорит только той худенькой женщине, ей одной. Каким чудом, какой акустической загадкой объяснить: то, что произносит священник, понимает только один человек. Тот, к которому обращена его речь»^[239].

Конечно же, ему задавали и «неуместные» вопросы, на них он отвечал мгновенно и метко, так что аудитория нередко сотрясалась от хохота. Вообще же слушали его жадно. Случались, разумеется, и провокационные вопросы наподобие такого: «Что вы, еврей, делаете в нашей Православной Церкви?» В ответ он спокойно объяснял, что для христианина нет «ни иудея, ни эллина»^[240].

Страна уже шла постепенно к плюрализму мнений, но руководство все еще не отказывалось от коммунистических идей, и коммунистические символы красовались на прежних местах. И вот – как признак зыбкости ситуации и юмора Провидения – цикл лекций по истории религии отец Александр прочел в Доме культуры завода «Серп и Молот». Еще один забавный пример: как‑то он выступал на сцене, над которой из конца в конец был протянут плакат с лозунгом: «Дело Ленина будет жить в веках!» Дважды отец Александр участвовал в диспутах с пропагандистами атеизма, но его оппоненты были столь бесцветны, ничтожны и нелепы, что больше никто не рискнул повторить этот опыт^[241].

В октябре 1988 года один из «светских», то есть изданных не патриархией, журналов впервые опубликовал его статью. Вслед за этой публикацией, в течение двух последующих лет, в разных изданиях, в том числе и в журналах с очень большими тиражами, было напечатано еще около тридцати его статей. Но как это ни печально, при жизни ни одна из его книг не была издана в России. Некоторые недоумевали, почему этого священника, о котором они прежде ничего не слышали, приглашают выступать повсюду? Как он достигает такого успеха, в чем причина его популярности? В прошлом о. Александр не раз повторял слова отца Сергия Желудкова: «Самый трудный момент настанет для Церкви, когда нам все разрешат. Тогда нам станет стыдно, потому что мы не будем готовы «свидетельствовать», мы к этому плохо готовимся…»^[242] Однажды он сказал шутя: «Когда у нас будет что сказать, Бог даст нам трибуну и даже телевидение»^[243].

Но он‑то как раз был готов к свидетельству. Вся его пастырская деятельность, все написанные им книги, знания, накопленные за десятилетия, подготовили его к этой встрече с обществом – в те дни, когда это стало наконец возможным^[244]. А скольких священнослужителей неожиданный приход свободы застал врасплох, совсем как неразумных дев из притчи: пока они ждали жениха на свадьбу, у них погасли светильники, и тут он пришел…

Казалось, что телевидение и впрямь заинтересовалось вопросами религии. Что же оно показывало? Голубые купола в звездах, золотые ризы, хоругви, хоры, исполняющие великолепные песнопения, духовенство, произносящее елейные фразы, отлитые в риторические формы XIX века – напыщенные и возвышенно пустые. Отец Александр так прокомментировал одну из таких передач: «Конечно, спасибо за это. Кто мог бы подумать, что мы доживем до такого… И все же все это вряд ли имеет отношение к религии. Просто распались тоталитарные скрепы. Колоссально возрос разгул преступности. Государство растерялось. Хочет при помощи Церкви установить какие‑то моральные нормы. Обратите внимание – никто, даже иерархи, выступающие по телевизору, никогда не проповедуют Христа, Бога, не говорят о самой сути того, что мы знаем, во что верим. Сладенькие пейзажики с церквами, что продают на Старом Арбате, – вот и вся «духовность». Должен сказать, даже и это может кончиться в любую минуту. Нужно спешить! Нести людям подлинное слово Христа, а не какой‑то эрзац для бедных»^[245].

Отца Александра тревожило и то, что он видел в среде духовенства. Там все отчетливее проявлялись такие тенденции, как тоска по прошлому, враждебность ко всему непривычному, противодействие экуменизму, оппозиция любым реформам. Вероятно, это была реакция на разрушение коммунистическим режимом всех национальных ценностей.

Кстати, естественное и оправданное стремление обрести свои корни, вернуться к традициям характерно не только для православия: его разделяют верующие всех религий в бывшем Советском Союзе. Но воплощение в жизнь этих тенденций чревато опасностями, особенно когда происходит соединение крайнего национализма с клерикализмом, когда православие смешивают с национальностью. Идеализируя прошлое, забывали, что Церковь XIX века несет на себе часть ответственности за катастрофу 1917 года. Советская власть в течение десятилетий могла себе позволить представлять Церковь в виде осколков прошлого мира^[246]. Нет, Церковь не музей! В одной из последних проповедей отец Александр говорил, что он счастлив, когда государство возвращает церкви верующим, когда их реставрируют, но добавил, что, если мы не изменим жизнь, не обратим наши сердца, они останутся пустой скорлупой^[247].

Тем временем с переменным успехом, зигзагообразно шла перестройка. Весной 1989 года был избран новый парламент Советского Союза – Съезд народных депутатов СССР. И хотя коммунистическая партия сохранила свой монопольный статус, впервые за долгие годы на одно место могли баллотироваться несколько кандидатов. Первая сессия, открывшаяся в июне, прошла очень бурно. Некоторые депутаты прямо обвиняли во всем коммунистическую систему. В течение пятнадцати дней жизнь в стране, казалось, замерла: заседания транслировались полностью, и люди не отрывались от телевизионных экранов. Однако незадолго до этого, в Тбилиси, армейские подразделения учинили дикую резню: разгоняя мирную демонстрацию студентов, солдаты пустили в ход саперные лопатки.

Что же касается религии, власть снова заколебалась. В мае 1989 года председателя Совета по делам религий Харчева отстранили от должности, а идеологическая комиссия Центрального комитета партии отклонила проект закона, имевшего целью либерализовать деятельность религиозных организаций. (Закон о свободе совести будет принят только в октябре 1990 года, через месяц после смерти отца Александра.) Возвращение храмов продолжалось, хотя нередко местные коммунистические власти всячески тормозили этот процесс, и верующие, случалось, объявляли длительные голодовки.

В октябре Православная Церковь праздновала 400–ю годовщину установления Патриаршества на Руси. Впервые с 1918 года торжественное богослужение проходило в Кремле, в Успенском соборе, после революции превращенном в музей. Патриархия тогда канонизировала Патриарха Тихона. Надо сказать, что отец Александр испытывал к нему особое почтение и регулярно поминал его на литургии.

На Пасху архиепископ Парижский кардинал Люстиже по приглашению Московской патриархии приехал с официальным визитом в СССР. По дороге в Троице–Сергиеву лавру он настоял на том, чтобы заехать в Новую Деревню, где он смог бы поговорить с глазу на глаз с отцом Александром. «Встретившись с отцом Александром Менем, – вспоминает кардинал, – с первых мгновений я почувствовал, будто знал его всегда, как брата, как друга, и понял, что отныне он мне станет близким навсегда. А между тем мы разговаривали всего лишь минут десять».