Текст книги "Отец Александр Мень: «Люди ждут Слова...»"

Автор книги: Ив Аман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Членам малых групп отец Александр советовал исповедоваться и причащаться по меньшей мере раз в месяц.

В Православной Церкви давно установился обычай, как раньше это было принято у католиков, причащаться только раз в году или в случае угрозы смерти. При этом в оправдание ссылались на изначальную греховность человека, но практика эта не соответствует обычаям древней Церкви. Справедливости ради надо заметить, что в России были люди, такие как преподобный Серафим Саровский, которые советовали причащаться часто. А после революции, в пору преследований, некоторые священники и маленькие общины мирян сами осознали жизненную необходимость в частом причащении. Общая практика, однако, оставалась прежней.

Отец Александр принадлежал к числу тех, кто в наши дни, в лоне Православной Церкви, ратовал за возврат к частому причащению.

Чтобы подготовить верующих к принятию тела и крови Христовой, Православная Церковь требует от них ничего не есть и не пить с вечера и советует, если причащаешься в воскресенье, накануне быть на всенощной. Кроме того, перед причащением принято исповедоваться. Желательно, чтобы священники исповедовали до литургии, но, как правило, они вынуждены продолжать исповедь в течение почти всей службы, а иногда и вплоть до самого причащения. Если литургию служат в главном алтаре, исповедь проводится в боковых приделах. Когда народу собирается очень много, священник проводит общую исповедь. Однако такие общие исповеди нередко носят в известной степени механический характер: священник перечисляет грехи по списку, а верующие мысленно каются в тех, которые они совершили. Потом один за другим подходят к священнику за разрешительной молитвой.

Отец Александр не довольствовался перечислением грехов и всегда, помогая верующим разобраться в самих себе, произносил проповедь. В ней проявлялись одновременно его талант проповедника, опыт духовной жизни и чуткое отношение к состоянию души каждого прихожанина. Не случайно многих в эти мгновения охватывало чувство, что слова, произнесенные отцом, направлены лично к ним. Подходя к нему за разрешительной молитвой, каждый мог несколько минут поговорить с ним. В свое время такого рода общие исповеди ввел в обиход о. Иоанн Кронштадтский. Позже, после революции, его примеру последовали другие священники, в частности о. Н. Голубцов, бывший духовным отцом о. Александра. Во время преследований религии в годы правления Хрущева о. Н. Голубцов мало проповедовал, поскольку, видимо, это было просто невозможно, зато он прославился своими общими исповедями^[141].

Отец Александр считал, однако, что верующие не могут обходиться одной только общей исповедью, но должны обязательно чередовать ее с исповедью индивидуальной, во время которой у священника с прихожанином может установиться истинный личный контакт; на этом он очень настаивал.

Он придавал исповеди особое значение. В ней находили отражение и его концепция деятельности священника, и контекст, в котором она осуществлялась.

Советская система оказала разрушительное действие на человеческие души. Иногда говорят даже об антропологической катастрофе, подразумевая, что система оказала столь же губительное воздействие на умы и сердца, как Чернобыль – на физическое здоровье. Режим требовал от каждого участия во лжи, оно становилось своего рода проверкой на лояльность, а воспринималось оно многими как тайное унижение и наносило глубокую рану. Сталин называл писателей «инженерами человеческих душ», подчеркивая этим, что личность можно конструировать на манер автомобиля. Чтобы снять эту порчу, нужны были целители душ. Церковь, напоминал отец Александр, сравнивает духовника с врачом. Он и сам был врачом, участливым и терпеливым, который выслушает, ободрит, вселит надежду. Он лечил обильной любовью. Во время исповеди он, наверное, вспоминал слова пророка Осии, дважды повторенные Христом: «Милости хочу, а не жертвы»^[142].

Вот что отец Александр говорил о тех отношениях, которые устанавливаются у верующих с их духовным отцом, со священником, которому они регулярно исповедуются: «Они не должны принимать никаких важных жизненных решений, не получив благословения или, по крайней мере, не посоветовавшись с ним. Они должны пользоваться его указаниями во всем том, что касается молитвы, причащения, постов, служения людям. Следуя этим указаниям, они также ставят свою жизнь в согласие с тем, к чему призывает Церковь»^[143].

К сожалению, сегодня в России некоторые неопытные священники, обычно из числа неофитов, желая подражать старцам, превращают духовное руководство в настоящую тиранию. Отец Александр предупреждал об этой опасности и напоминал, что приходский священник не вправе брать на себя духовное руководство в той же форме, что и старец: «Нередко полагают, что в отношении к духовнику следует придерживаться принципа послушания. На самом же деле этот принцип приложим главным образом к монашескому образу жизни. Монах дает обет послушания и обязуется исполнять любое требование своего духовника. Приходский священник не предлагает мирянину такого подвига, а на себя не берет права давать непререкаемые указания. Он лишь напоминает церковные заповеди, руководит духовной жизнью человека, помогает ему в его внутренней работе»^[144]. Иными словами, священник должен остерегаться патернализма и авторитарности.

Отец Александр хотел привести каждого человека к тому, чтобы тот принимал решения самостоятельно. Он не хотел приказывать и настаивать и сравнивал свою роль с ролью акушера, который лишь помогает матери произвести на свет ребенка. Один из его друзей сказал про него, что он был «выше и одновременно рядом»^[145].

Человек на редкость деятельный, отец Александр постоянно напоминал, что молитва неотделима от христианской жизни, что вера питается молитвой. Он сочинил небольшое практическое руководство к молитве, отпечатал его на машинке и давал читать своим духовным детям, в частности, советовал не унывать перед трудностями, которые могут возникнуть при молитве. Это вопрос терпения. Один психиатр рассказывает, какой диалог завязался между ним и отцом Александром в день их знакомства. Отец Александр спросил: «К вам, наверное, обращаются не только с болезнями, но и с вопросами – скажем, о смысле жизни?» – «Ищу сам, к кому обратиться, – ответил психиатр с легкой иронией. – О смысле смерти…» – «Мы тоже ищем.

У нас, правда, есть одно справочное окошко, в него приходится долго достукиваться. По–нашему это называется молитвой…»^[146]

И еще одно высказывание о. Александра: «В античной мифологии рассказывается о гиганте Антее, он обретал силы, прикасаясь к земле. Мы, наоборот, чтобы обрести силы, должны на мгновение коснуться неба».

Все друзья свидетельствуют о силе его молитвы.

Надо бы собрать свидетельства людей, которые утверждают, что были исцелены по его молитве. Например, один из его друзей, умиравший в отделении реанимации онкологической больницы, рассказал, что сознание стало возвращаться к нему, когда он услыхал голос отца Александра, пришедшего его навестить.

Все, кто знал его, поражались запасу его сил. Он никогда никому не отказывал во встрече, к нему можно было прийти и без предупреждения. И он все бросал, чтобы выслушать пришедшего, – если только не служил.

Как это ему удавалось? Его работа в приходе, встречи с людьми в Новой Деревне и в Москве. Ответственность за группы, катехизация, научная работа, дорога из дома в Новую Деревню и в Москву… А еще он находил время для того, чтобы быть в курсе культурной жизни и работать над богословскими трудами, писать статьи и книги. Его отличали необычайно высокая работоспособность, могучая память, редкое умение сосредотачиваться. С детства он научился не терять времени даром. Как только находилось свободное место в электричке, он садился, доставал из портфеля картонную папку, клал на нее лист бумаги и начинал писать…

Среди его духовных детей были, конечно, преданные люди, на которых он мог положиться. Он бывал рад отправиться с кем‑нибудь из них на машине в Москву из Новой Деревни. Тогда машина превращалась в настоящую штаб–квартиру на колесах!

Отец Александр умел использовать каждую свободную минуту. Если трудишься – трудись, если молишься – молись, если отдыхаешь – отдыхай, советовал он. Но не делайте ничего кое‑как, бестолково. Не пребывайте в праздности, не бездельничайте. Следите за тем, чтобы не убивать время, так как, убивая время, вы убиваете собственную жизнь^[147].

Один священник, неплохо знавший его, однажды воскликнул: «Я тоже пастырь, и у меня полно работы, с утра до вечера. И каждый раз, когда мне попадается какая‑нибудь ваша книга, я одного не могу понять: как, когда вам удается делать все это?» Отец Александр показал глазами на икону и ответил с улыбкой: «А у меня договор. Я отдаю все, что имею, и все свое время, и мне тоже по мере сил дается все успевать»^[148].

Объем деятельности отца Александра нельзя, конечно, измерить в цифрах, но, если уж на то пошло, кое–какие данные можно привести. В семидесятые годы в его окружении насчитывались десятки групп, и вокруг каждой из них, в ее орбите, были еще десятки человек. Он крестил в среднем человек пятьдесят в месяц, в основном взрослых. Благодаря духовной открытости, энциклопедическим знаниям, любви к литературе и искусству, интересу к наукам он был идеальным собеседником для интеллигентов, от вопросов которых никогда не уклонялся, отделываясь общими фразами. Сколько известных людей – ученых, писателей, художников – он сумел приобщить к Евангелию? В наши дни, когда былые предосторожности уже ни к чему и можно обо всем говорить открыто, мы с удивлением узнаем эти имена. Как‑то на выставке одного живописца, должно быть, примерно в 1966 году, когда о. Александр еще служил в Тарасовке, женщина, одетая во все черное, подошла к нему и сказала: «Похоже, вы очень хорошо умеете обращать людей, а у меня есть несколько человек, которых нужно обратить». Это была знаменитая пианистка Мария Юдина. Они подружились и в дальнейшем нередко встречались, вели нескончаемые разговоры, часами вышагивая вокруг церкви в Тарасовке.

В те же годы он познакомился с Солженицыным. Прочтя одну из его книг в самиздате, захотел увидеть его. Один из друзей отца Д. Дудко тайно организовал эту встречу, поскольку Солженицын, работавший над очередной книгой, вынужден бывал таиться. Трое мужчин приехали к нему. «Кто там?» – спросили из‑за двери. «Тот, кто нужен, тот, кто нужен», – ответил друг, не осмеливаясь назвать пришедших по именам. Их ввели в дом. Судя по фотографиям, отец Александр представлял себе, что увидит человека угрюмого и сурового, однако все оказалось не так: Солженицын был весел, улыбался во весь рот и был полон сил. Казалось, он излучает энергию. «Я встречал известное число писателей, но никто из них не был так умен. Он воспринимал все мгновенно и обладал юношеским энтузиазмом, строил множество планов». В дальнейшем они встречались регулярно. Солженицын крестился в детстве, но вера в нем пробудилась позже, хотя в христианстве он видел скорее этическую систему. Он прочитал некоторые из книг отца Александра еще до их публикации^[149].

Отец Александр был связан с Надеждой Мандельштам, вдовой великого поэта^[150]. Она нередко причащалась в новодеревенской церкви. Он посещал ее в Москве, соборовал за день до смерти.

Из своих знакомств отец Александр никоим образом не пытался извлечь себе славы. Он не старался предстать в выигрышном свете, всегда был предельно смиренным и предпочитал оставаться простым сельским священником.

«Если писателю скажут, что он «единственный», – это его триумф, а для нас, священников, катастрофа. Мы рядовые, живущие присягой. Мы из той породы, которая «в одиночку в поле не воины». Кроме того, от чувства самости успешно оберегают неудачи, ответственность, утомление и опасность. Увы! И вообще у меня научный склад ума, а наука учит смирению. Ну сделал то‑то и то‑то. Ну одной книгой больше. Что это в сравнении с безмерностью задач?»^[151]

Глава 8

«В чем моя вера»

Незадолго до смерти отец Александр прочитал лекцию о христианстве. Вот как он ее закончил:

«И если мы еще раз зададим себе вопрос, в чем же заключается сущность христианства, мы должны будем ответить: это Богочеловечество, соединение ограниченного и временного человеческого духа с бесконечным Божественным. Это освящение плоти, ибо с того момента, когда Сын Человеческий принял наши радости и страдания, нашу любовь, наш труд, – природа, мир, все, в чем Он находился, в чем Он родился как человек и Богочеловек, – не отброшено, не унижено, а возведено на новую ступень, освящено. В христианстве есть освящение мира, победа над злом, над тьмой, над грехом. Но это победа Бога. Она началась в ночь Воскресения, и она продолжается, пока стоит мир. Вот на этом закончу…»^[152]

Это были последние слова отца Александра, произнесенные им публично.

Все, чему он учил, было сосредоточено на Иисусе Христе. Один из его духовных детей вспоминает: «Отец Александр мог бесконечно говорить о Христе как о близком человеке, всякий раз находя в нем новые живые черты. В наше время, когда все слова уже сказаны и перестали работать, отец умел находить свежие и действенные слова, волнующие душу и зажигающие сердце»^[153]. Христианство, повторял он, это не сумма догматов и моральных заповедей, это в первую очередь Сам Иисус Христос^[154]. «Заметьте, – подчеркнул он по ходу этой лекции, – Христос не оставил нам ни одной написанной строчки, как Платон – свои диалоги. Он не оставил скрижалей, на которых начертан закон, как Моисей. Не продиктовал Коран, как Мухаммед. Он не образовал ордена, как сделал Гаутама Будда. Но Он сказал ученикам: «Я с вами остаюсь во все дни до скончания века…» Весь глубочайший опыт христианства на этом строится»^[155].

Вся христианская жизнь основывается на личном духовном опыте, на личной встрече с Иисусом Христом. Именно на встрече.

В этот же день он объяснил смысл известной христианской молитвы, основанной на повторении простой формулы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного!»

«Повторяя различные молитвы, христианские подвижники могут быть уподоблены восточным, индийским, которые повторяют разные мантры. Здесь есть сходство и параллель. Но одна из главных молитв христианского подвижничества называется «Иисусовой молитвой», где повторяется постоянно имя Родившегося, Жившего на земле, Распятого и Воскресшего. И вот эта христоцентричность главной христианской молитвы радикально отличает ее от всех остальных медитаций и мантр, потому что здесь происходит встреча, не просто концентрация мысли, не просто сосредоточение, не просто погружение в некий океан или бездну – духовность, а встреча личности с Лицом Иисуса Христа, который стоит над миром и в мире»^[156].

В этой последней лекции он употребил термин «богочеловечество». Слово это введено было русским богословом Владимиром Сергеевичем Соловьевым, оказавшим большое влияние на отца Александра. Этим неологизмом Владимир Соловьев обозначил основополагающий догмат христианства – о сочетании Бога с Его творением через воплощение Иисуса Христа. «Истина Богочеловека, уже пришедшего во плоти и еще грядущего в славе, эта единая истина содержит в себе всю полноту новозаветного откровения»^[157].

Отец Александр настаивал на обязательном взаимодействии человека и Бога, рожденном в этом союзе.

«Здесь, – добавлял он, – коренное отличие христианства от йоги, которая думает, что человек может добраться до Бога и вломиться к Нему, так сказать, по собственному желанию. Христианство говорит: ты можешь себя усовершенствовать, но до Бога добраться невозможно, пока Он сам к тебе не придет»^[158].

И в то же время благодать Божия недостижима без участия человека. Она не действует на манер волшебной палочки. Или как таинственный газ в одном фантастическом романе, который распространяется по земле, и все люди тут же делаются хорошими. Этот союз требует от человека постоянной активности, вовлеченности.

Евангелие делает нас участниками Божественного творения. Делает нас соработниками, соучастниками, соответственными.

Отец Александр любил приводить размышление одного французского философа–позитивиста XIX века. В один прекрасный день он случайно зашел в церковь, и музыка органа его убаюкала; он испытал чувство блаженства. Ему стало казаться, будто он находится на неподвижном корабле. Все проплывало мимо, а он оставался на корабле с небесной музыкой. Его проблемы, да и все мировые проблемы, показались ему ничтожными. Надо только дать этой музыке нести тебя…

И тут отец Александр восклицал: это не христианство, это «опиум для народа»! Для христиан, которые пытаются сделать себе из веры удобную лежанку, убежище, тихую пристань, формула Маркса содержит предостережение!

Нет, христианство – это не печка для праздных. Принимая христианство, мы принимаем на себя риск. Риск кризисов, богооставленности, борьбы. Мы вовсе не получаем гарантированного душевного покоя.

«Истинное христианство – это, если хотите, экспедиция. Экспедиция необычайно трудная и опасная. Именно поэтому так часто происходит подмена, и многие люди остаются у подножия горы, на которую надо взойти. Сидят в теплых шалашах, читают путеводители и воображают, что они уже на вершине этой горы. Так получается иногда и у нас, когда мы читаем писания мистиков и, повторяя их слова, воображаем, что все, в общем‑то, уже достигнуто»^[159].

Отец Александр неоднократно возвращался к вопросу о двойственности отношений христиан с миром.

Когда в своем Первом послании апостол Иоанн говорит: «Не любите мира, ни того, что в мире»^[160], то под «миром», напоминал отец Александр, он разумеет царство греха. Но в Евангелии у того же апостола мы читаем: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную»^[161].

Новый Завет аскетичен в том смысле, что учит нас забывать самих себя, бороться с грехом, очищать наши мысли, чувства, поступки, но он не отворачивает нас от земной жизни. Тем не менее со временем появились христиане, вдохновленные идеями манихейцев, которые ненавидят все земное и этим более походят на брахманов–самоистязателей, чем на учеников Христовых^[162].

Берите пример, говорил отец, со святого Франциска Ассизского, который бросил все и стал нищим бродягой. На определенном уровне он отказался от мира; но на высшем уровне он принял его как никто иной. Он любил природу, людей, животных, траву, воду так, как не способен любить ни один язычник. Моя сестра – луна, брат мой – солнце. Но это отнюдь не античные боги, это совсем иное. Святой Франциск совершил «диалектический круг», он покинул мир, чтобы в него вернуться, освятить его своей любовью и верой.

Отец Александр учил своих слушателей открывать присутствие Бога в мире. Все, что есть прекрасного и доброго в людях, все то хорошее, что они делают, – это от Бога, даже если люди этого не подозревают. Потому что человек создан по образу и подобию Творца. Мы должны научиться видеть сокровенное действие Христовой благодати в мире, говорил он. Мы никогда не должны отвергать добра, даже если его совершает неверующий. Напротив, мы должны этому радоваться.

Он не хотел, чтобы его духовные дети из числа новообращенных отрезали себя от жизни, подавляли свои стремления, переставали заниматься своей профессиональной или общественной деятельностью, что зачастую кажется весьма соблазнительным. Наоборот, вера должна освятить все то положительное, что было в их жизни. «Христианин в современном мире» – в этих словах, считал отец Александр, заключена целая программа. Если бы нам следовало вести себя как людям XIX века, говорил он, Бог сделал бы так, чтобы мы родились в XIX веке.

На этом он настаивал по двум причинам.

Во–первых, потому что в восточном христианстве очень большое место занимает аскетизм. Дурно понятый, он может выродиться в презрение к миру и привести к полному отказу от культуры. Эта тенденция описана Достоевским в романе «Братья Карамазовы»: монах Ферапонт, который проводил свою жизнь в постах и веригах, противопоставляет себя несущему традиции Оптиной Пустыни отцу Зосиме с его открытой духовностью. Непримиримый аскет, Ферапонт до такой степени ненавидит кроткого Зосиму, что, не колеблясь, устраивает после его смерти скандал у гроба покойного. Во–вторых, такой отказ от мира мог показаться новообращенным единственной формой христианской жизни и по той причине, что они с трудом находили себе место в системе советского общества. Часто они вынуждены были скрывать свою веру даже от близких и поэтому рисковали стать «внутренними эмигрантами», оказаться чужими в своей профессиональной и общественной среде. Когда мы общаемся с нашими друзьями, такими же, как и мы, христианами, не надо воображать, советовал отец Александр, будто мы под стеклянным колпаком. Находясь в церкви, не будем забывать, что мы принадлежим нашему времени и живем в этом мире. С другой стороны, на работе не следует подчеркнуто афишировать нашу принадлежность к христианству, но при этом всегда надо чувствовать себя членами Церкви и ни на минуту не забывать, что мы свидетели. Нужно, чтобы люди понимали, что мы немножко не такие, как все… Но так, чтобы в тот день, когда они узнают о нашей принадлежности к Церкви, это стало бы для нее честью.

Отец Александр писал:

«Я плохо понимаю резкое деление на «светское» и «религиозное». Для меня эти термины в высшей степени условные. Хотя в детстве мне объясняли, что есть «особенные» предметы и темы, но это скорей вытекало из условий жизни среди чуждых по духу людей. Постепенно это деление почти потеряло смысл, поскольку все стало на свой лад «особенным». Любая сторона жизни, любая проблема и переживание оказались непосредственно связанными с Высшим.

Жить так, будто религия остается каким‑то изолированным сектором, стало немыслимым. Поэтому я часто говорю, что для меня нет, например, «светской литературы». Всякая хорошая литература – художественная, философская, научная – описывающая природу, общество, познание и человеческие страсти, повествует нам об одном, о «едином на потребу». И вообще, нет жизни «самой по себе», которая могла бы быть независимой от веры. С юных лет все для меня вращалось вокруг главного Центра. Отсекать что‑либо (кроме греха) кажется мне неблагодарностью к Богу, неоправданным ущерблением, обеднением христианства, которое призвано пронизывать жизнь и даровать «жизнь с избытком». Мне всегда хотелось быть христианином не «при свечах», а при ярком солнечном свете»^[163].

С особым вниманием отец Александр относился к культуре. Среди его друзей и духовных детей насчитывалось немало людей из мира искусства. В подлинном творчестве человек реализует Божий дар. Кстати, в одном византийском литургическом тексте сам Бог назван «изрядным художником». Любая творческая работа вписывается в Божественное творчество, продолжая его.

Однако работа, деятельность человека не должны быть самоцелью. Наша короткая жизнь – это школа вечности, объяснял в одной из своих проповедей отец Александр^[164]. Наша душа, личность, сознание, все то, что есть в нас Божественного, должно расти и совершенствоваться.

Вот почему нужно избегать суеты, не давать увлечь себя потоку существования, надо уметь остановиться и прислушаться к Божьему зову.

Приглашая увидеть все прекрасное в мире, он отнюдь не смотрел на него сквозь розовые очки. Он отлично знал, как много в мире зла.

Однажды его спросили: «Существует ли дьявол?» Он ответил: «Увы! Я не только уверен, что он существует, но думаю, что в жизни это видно. Есть зло от несовершенства, от страдания, от невежества, от голода и от многих других причин… Но есть и зло, которое не имеет природного происхождения, сатанизм, сидящий в человеке, который пытался описать Достоевский… Оно – темное до конца, иррациональное до последней глубины… Мне кажется, что осатанение человека происходит не путем непосредственного заражения инфекцией зла, а путем открытия собственной воли навстречу этим темным силам. Всякий грех сначала человеком допускается, он открывает ему ворота, а когда сатана в нем поселяется и правит бал, тогда и рождается одержимость»^[165].

Если отец Александр призывал христиан жить нынешним днем и не тосковать по прошедшим временам, это не значит, что он подслащивал для них евангельские истины. Нет, он считал, что мы должны убеждениями, умом, всей нашей жизнью оставаться истинными христианами.

«Я не сочувствую попыткам создать «секулярное христианство», которые кое–где предпринимаются на Западе. Путь компромисса, связанный с именем епископа Робинсона^[166] и других «модернистов», ничего «модерного» не содержит^[167]. Все это очень наивно, поверхностно. Просто люди заворожены и оглушены «духом века сего». Это далеко не ново и пройдет, как всякая мода»^[168].

Отец Александр призывал не смешивать Предание с «преданиями». Он напоминал, что формы богослужения на протяжении веков менялись и что оставаться абсолютно неизменными они не могут.

«Евангелие отнюдь не отменяет обрядов. Ритуал – это живая плоть таинств, русло духовной жизни, ритм, объединяющий людей и освящающий повседневность. Он соответствует самой природе человека. Угрозой и тормозом обряд становится только тогда, когда в нем начинают видеть самодовлеющую ценность, когда за вечное и Божие выдают то, что – само по себе – имеет земное происхождение»^[169].

В то же время правила, установленные Церковью, играют в известной мере ту же роль, что и наследственная устойчивость в жизни организмов. Никакое нововведение не принесет плода, если оно полностью оторвано от традиции.

Хотя дисциплина и не должна стать самоцелью, для духовного роста она необходима. Отец Александр не одобрял тех ортодоксов, для которых главная забота на время поста – составлять списки разрешенных и запрещенных продуктов. В то же время он находил, что Католическая Церковь слишком далеко ушла в сокращении и послаблении поста. Но она вернется к старому, говорил он.

Известно, что с приходом к власти коммунистов Православная Церковь не смогла успешно завершить реформаторский труд, начатый в первые годы XX века. Даже сама идея реформы надолго была скомпрометирована сговором между «обновленцами» и большевиками. Тем не менее появление нового поколения верующих, не приобщенных к христианской культуре, в среде, полностью лишенной христианской веры, вновь и очень остро поставило вопрос о реформе. В первую очередь – о богослужебной реформе, уже потому, что язык, которым пользуются при богослужениях, малопонятен большинству. Такое положение не могло удовлетворить отца Александра. Тем не менее он не позволял себе действовать «партизанскими» методами и по личной инициативе предпринимать какие‑то действия, не согласованные с предписаниями Церкви. К тому же он остерегался любых перегибов и считал, что верный путь лежит где‑то посередине между крайними точками зрения^[170].

Он вообще придавал большое значение иерархическим принципам в Церкви и видел в них «свойство структуры деятельного организма, имеющего практическое призвание на земле»^[171]. Памятуя о том, что в Православной Церкви священник действует только как помощник епископа, только в единении с епископом, он старался не нарушать связей с епископатом.

Разумеется, отец Александр отдавал себе отчет в слабостях иерархии, но говорил об этом редко. Он понимал всю трудность положения, в котором находились епископы, и необходимость распределения ролей: иерархия вела переговоры с гражданскими властями и шла на компромиссы, чтобы обеспечить выживание духовных институтов, в то время как священники и миряне могли занимать более активную позицию^[172].

Отец Александр был открыт по отношению к другим христианским конфессиям, в частности к католицизму. Его экуменические убеждения, окончательно сформировавшиеся к 1958 году, явились результатом долгих размышлений и поисков. Бесспорно, на него оказали определенное влияние труды В. Соловьева. Сильное впечатление произвела на него также личность Папы Иоанна XXIII: он много читал о нем, когда был студентом^[173].

Он любил цитировать слова владыки Платона, митрополита Киевского, умершего в 1891 году, который говорил, что «наши земные перегородки до неба не доходят».

Разделение Церкви он объяснял причинами политическими, национальными, этнопсихологическими, культурными. «Я пришел к убеждению, – писал он, – что Церковь по существу едина и что разделили христиан главным образом их ограниченность, узость и грехи»^[174]. Отец Александр считал, что свое разделение христиане должны переживать как всеобщий грех и нарушение воли Христовой. Этот раздел будет преодолен отнюдь не путями превозношения, гордыни, самодовольства и ненависти, но в духе братской любви, без которой не может быть осуществлено христианское призвание^[175].

Конечно, чтобы восстановить реальное единство между христианами, нужно чудо. И отец Александр верил, что оно произойдет. «Но пока все же возможно преодолевать непонимание, агрессивное отношение друг к другу. Если члены разных общин будут лучше знать друг друга, это со временем принесет добрые плоды»^[176].

К сожалению, не все христиане способны признать достоинство других конфессий. Те, у которых вера не очень тверда, предпочитают замыкаться в себе, не чувствуя твердой почвы под ногами. Как‑то один молодой человек стал посещать собрания баптистов и попросил у отца Александра совета, как ему быть. Отец не стал его отговаривать, только объяснил, что тот может оставаться православным, даже если он открыт другим конфессиям. «Ах, как мне неуютно!» – ответил ему молодой человек. В конце концов он стал баптистом. Отец Александр так прокомментировал эту историю: «Видите ли, этот молодой человек мог быть баптистом, не признающим православных, или православным, проклинающим баптистов. Ему нужна была своя маленькая норка. Существует психическое заболевание – боязнь пространства. Кажется, царь Петр Алексеевич страдал им. Он всегда велел себе строить маленькие дома, маленькие комнатки. Ну что ж! Эта болезнь существует также в истории религий»^[177].

Этот случай он привел в своем последнем интервью, за несколько дней до убийства. И добавил, что совсем недавно два или три человека покинули его приход, чтобы стать католиками. Тогда журналист спросил его, не думал ли он сам когда‑нибудь о такой возможности. Отец Александр ответил короткой фразой: «Для меня Церковь едина, и я не считаю это осмысленным»^[178].

Он не одобрял переход из одной христианской конфессии в другую и считал, что межконфессиональные проблемы не могут быть решены индивидуальными переходами. Также он обращал внимание на то, что крупные и действенные центры католицизма находились вне России, в частности в Балтийских странах, и что в России гипотетический переход в католицизм не позволил бы вести активную церковную жизнь^[179].