Текст книги "Отец Александр Мень: «Люди ждут Слова...»"

Автор книги: Ив Аман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Однако в связи с ремонтом церкви отец Александр оказался замешан в другую историю. Работы частично пришлось оплачивать «левым» образом.

Отцу Александру грозил суд. Шло лето 1964 года, он решил воспользоваться отпуском, чтобы взглянуть на мир, не дожидаясь, пока придется глядеть на него сквозь решетку – так он шутя рассказывал позже, – и отправился с женой в поездку по Волге. Внезапно телеграмма от друзей заставила его вернуться в Москву. Отца Александра пригласил к себе уполномоченный Совета по делам Православной Церкви по Московской области, высокий чин КГБ^[93], и закатил ему жуткую сцену, повторяя раз пятьдесят: «Что нам с вами делать?» А потом запретил ему служить.

Но и на сей раз все кончилось благополучно. Антирелигиозное наступление в том виде, в котором оно было задумано Хрущевым и его окружением, близилось к концу. Последней акцией стало, кажется, разрушение именно в то лето церкви Преображения Господня в Москве под предлогом прокладки линии метро, невзирая на протесты верующих, во множестве собравшихся вокруг храма. Но ветер уже дул в другую сторону. Авторитет Хрущева в рядах партии становился все более и более сомнительным. Его противники втайне готовили ему замену. В это же время в Совете проводилось какое‑то совещание. Была ли там выработана и принята новая тактика? Получили ли они новые инструкции сверху? Как бы то ни было, но после этого совещания уполномоченный почему‑то потерял интерес к «виновному» и потребовал только, чтобы отец Александр покинул Алабино. Отцу Александру удалось послужить на Успение Богородицы 28 августа, а затем с помощью секретаря епархиального совета он нашел вакантное место второго священника в Тарасовке^[94], к северу от Москвы, по дороге на Загорск. Эта церковь, как и предыдущие, где служил отец Александр, была под защитой Божьей Матери. Он избежал неприятностей, но «аббатство» перестало существовать. Никогда больше у него не было таких благоприятных условий, как в Алабине. В Тарасовке не было даже места, где он мог бы принимать прихожан; приходилось разговаривать с ними либо в церкви, либо в поезде.

В то же самое время, когда отец Александр создавал «аббатство», возник кружок молодых священников Москвы и Подмосковья, которые столь же пылко желали трудиться над обновлением Церкви. Собралось человек десять, из которых, помимо отца Александра, широкую известность получили отцы Г. Якунин, Д. Дудко и Н. Эшлиман.

Глеб Якунин, окончив учебу в Иркутске, продолжал поиски своего пути. Он стал чтецом в одной из московских церквей, а затем был рукоположен. Якунина отличало острое чувство справедливости и темперамент борца.

Дмитрий Дудко был старше других, он уже прошел лагеря. Крестьянский сын, он на собственном опыте узнал, что такое коллективизация. Когда люди с оружием вломились в избу, где жила его семья, отец лег на единственный мешок муки и закричал: «Нет, нет! Иначе дети мои умрут от голода!» Мужчины оттолкнули старика и унесли мешок. После войны Дмитрий поступил в семинарию, в 1948 году был арестован за то, что написал стихи, которые сочли «антисоветскими», и отправлен в ГУЛАГ. Освобожденный в 1956 году, возвратился в Москву, где закончил семинарию. Затем, после длительного ожидания, был, наконец, рукоположен в священники и назначен в один из московских приходов. Отец Дмитрий – человек простой, умеющий трогать сердца своих прихожан.

Николай Эшлимаи, напротив, принадлежал к аристократическому роду и был женат на внучке царского министра. Человек яркий и талантливый, он учился в школе живописи. К вере пришел поздно, но сразу познакомился с владыкой Пименом, который впоследствии станет Патриархом после Алексия I, но в ту пору только начинал служение как епископ. Владыка взял Николая под свое покровительство, советовал ему стать священником, а затем и рукоположил^[95].

Отец Александр предложил им регулярно встречаться, вместе совершенствовать свое богословское образование, обмениваться друг с другом священническим опытом и пытаться решать проблемы, которые вставали перед ними в пастырской деятельности. В среде духовенства ситуация в Церкви вызывала тревогу. Реформа 1961 года начала претворяться в жизнь, и у многих священников появилось чувство, будто епископы о них забыли. Эта изолированность, в частности, удручала отца Александра: «Епископы – это преемники апостолов, а мы, священники, всего лишь их помощники», – напоминал он. От себя и от имени своих друзей он решил обратиться с письмом к владыке Гермогену^[96] и написал ему примерно следующее: «…нам известна Ваша отважная позиция, мы знаем, что Вы противились закрытию церквей и не приняли реформу 1961 года. И хотя мы не принадлежим к Вашей епархии и поэтому не подчиняемся Вам, однако мы просим Вас стать нашим духовным отцом и разрешить обращаться к Вам с возникающими у нас проблемами». Владыка Гермоген согласился и приехал в Алабино.

Тем временем до Москвы дошли слухи о Почаевской лавре на Украине, где власти, намереваясь закрыть монастырь, всячески преследовали монахов.

Им перекрывали воду, отопление, электричество, изымали монастырские бумаги, монахов оскорбляли, помещали в психиатрические больницы, избивали. Одного монаха замучили до смерти, другого избили и, заткнув рот кляпом, увели силой; затем он вообще исчез^[97]. Об этом почаевские монахи написали за границу. Тогда это было внове, но позже такой ход начали использовать все чаще: стало принято взывать к международному общественному мнению. Копия письма из Почаевской лавры случайно попала в руки наших молодых священников. Обращение глубоко их тронуло, хотя написано оно было неумело, людьми, которым прежде ничего подобного делать не приходилось.

Было решено собрать все факты, изложить их в должной последовательности и ознакомить с ними общественное мнение. Обсудив эту идею с А. Левитиным, который часто присутствовал на их встречах и делал все, что мог, для защиты Почаевского монастыря, священники пришли к выводу, что надо идти дальше и доказать, что корень зла – в пассивности епископов и реформе 1961 года. Посоветовавшись с Анатолием Ведерниковым, они решили составить письмо, чтобы затем торжественно прочитать его Патриарху в кафедральном соборе. А. Мень и Д. Дудко считали, что предпринимать что-либо без епископа нельзя. Владыка Гермоген, введенный в курс дела, с ними согласился. А. Левитин составил текст письма, но его сочли слишком резким. Отец Александр предложил другой вариант, многим показавшийся, напротив, слишком мягким. Осуществление плана было на время отложено. Между тем 14 октября 1964 года Хрущева отправили в отставку, а значит, политика могла измениться. К самой идее письма его предполагаемые авторы относились теперь по–разному. Так, владыка Гермоген и А. Ведерников считали ее несвоевременной. В конце концов, отцы Г. Якунин и Н. Эшлиман составили и подписали в ноябре 1965 года два длинных письма, разоблачающих бесчисленные случаи вмешательства государства в церковные дела, и адресовали одно из них Патриарху Алексию I, другое – председателю Президиума Верховного совета СССР^[98].

Этот демарш произвел сенсацию среди духовенства, многие священники его приветствовали. Реакция Патриарха была противоречивой. Несмотря на резкий тон авторов, выступивших против иерархии, против подчинения диктату государства и против «плохих пастырей», Патриарх в узком кругу говорил, что они правы, но в то же время обвинял их в желании поссорить его с советской властью. Один епископ сказал в частной беседе: наконец‑то жизнь стоит того, чтобы жить. Владыка Пимен, второй человек в патриархии, ставший теперь митрополитом Крутицким и Коломенским, отвечающим за Московскую епархию^[99], вызвал обоих священников, упрекнул отца Н. Эшлимана в том, что тот сыграл с ним дурную шутку, и сказал, что стену лбом не прошибешь. Однако настоящего объяснения между ними не произошло, а патриархия, как и следовало ожидать, запретила им служить.

Вскоре шум затих, инициатива отцов Г. Якунина и Н. Эшлимана, вопреки их ожиданиям, никакого движения в церковной среде не вызвала. Сильный по натуре, отец Г. Якунин преодолел этот кризис и продолжил борьбу за свободу религии. А вот отец Н. Эшлиман, который мог бы стать замечательным пастырем, сломался. Он попал под влияние одного странного человека, после чего эта маленькая группа священников, поначалу, несмотря на все различия, действовавшая заодно, раскололась. Отец этого странного человека служил в свое время в ГПУ и даже назвал сына именем Феликс, в честь Дзержинского. В 1937 году его расстреляли. После войны этот Феликс был завербован и стал осведомителем. Ему поручили проникнуть в тайное общество последователей йоги, он увлекся их идеями и заявил, что не станет продолжать эту работу. Посадили всех. В лагере его подозревали в стукачестве. Поэтому однажды его солагерники, обнаружив настоящего стукача, заставили Феликса убить его ударом ножа и тем самым доказать, что он их не предавал. Придя к вере в годы заключения и будучи личностью экзальтированной, он жил в ожидании конца света. Человек с большим обаянием, он мог оказать влияние на верующих, особенно на новообращенных.

Появление двух писем нашло отклик не только в церковной среде; рано или поздно они привлекли внимание диссидентов, которые начали интересоваться положением Церкви. Солженицын был взволнован и даже вдохновлен отвагой двух священников. «Еще весной бб–го года я с восхищением прочел протест двух священников – Эшлимана и Якунина, смелый чистый честный голос в защиту Церкви, искони не умевшей, не умеющей и не хотящей саму себя защитить. Прочел – и позавидовал, что сам так не сделал, не найдусь. Беззвучно и неосознанно во мне это, наверно, лежало и проворачивалось. А теперь с неожиданной ясностью безошибочных решений проступило: что‑то подобное надо и мне!»^[100]

И разумеется, эти два письма вызвали большой отзвук за границей, где развернулась кампания в поддержку христиан России. Многие думали, что письма составлены отцом Александром, из‑за чего он стал казаться опасным властям. На деле же он восхищался двумя священниками и высоко ценил моральное значение их поступка, но считал, что его призвание как священника заключается в другом^[101]. Своим главным делом о. Александр считал работу с прихожанами, евангелизацию, пастырский труд в общинах среди верующих и среди тех, кто ищет веру. Он полагал, что его призвание – отвечать на духовные запросы, появившиеся в обществе. Как раз в это время, в 1966 году, много молодых и не очень молодых людей неожиданно стали стекаться к нему. В новом приходе он стал свидетелем, как он заметил позже, «демографического взрыва».

Как не повторить здесь слова Спасителя: «Возведите очи ваши и посмотрите на нивы, как они побелели и поспели к жатве». Но «жатвы много, а делателей мало», – говорит также Писание^[102].

Глава 6

Брежневские годы

Хрущев был свергнут в результате «дворцового» переворота. Разумеется, партаппаратчики были ему обязаны: теперь они не боялись, как во времена Сталина, что их разбудят ночным звонком, чтобы, дав несколько минут на сборы, отправить в тюрьму, но чувствовали, что могут лишиться своих мест в результате новых непредсказуемых реформ, которые готовил их кипучий патрон. К тому же они опасались, как бы в итоге намеченных генсеком преобразований, и прежде всего в результате десталинизации, которую Хрущев затеял (хотя накануне своего падения он уже начал давать задний ход), дело не кончилось бы гибелью всей системы. Выразителем стремлений этой касты, имя которой номенклатура, стал Брежнев. Чтобы спокойно пользоваться своими привилегиями, номенклатуре нужна была стабильность. Некоторые из «заговорщиков» хотели, по всей видимости, вернуться к модели «чистого и сурового» коммунизма, но возврат к сталинским методам с их обязательными поисками врагов и чистками таил опасность для самой номенклатуры. Вот почему в те годы перестали обличать преступления Сталина, но реабилитировали его лишь отчасти.

Наиболее ярким знаком, возвещавшим конец оттепели, был суд в феврале 1966 года, приговоривший к суровому наказанию писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Их обвиняли в том, что они публиковали свои сочинения за границей под псевдонимами. Парадоксально, но этот первый после смерти Сталина большой политический процесс отмечен явным и открытым проявлением общественного мнения, чего прежде не бывало. Мало того что обвиняемые отказались признать себя виновными, они получили поддержку внутри страны. Была организована кампания по сбору подписей под петициями, причем подписались сотни людей. Новое руководство решило навести порядок не только у себя в стране, но и в социалистическом лагере, подавив Пражскую весну 1968 года грубым военным вмешательством. На этом «коммунизм с человеческим лицом» благополучно закончился.

Отказ от политики десталинизации и оккупация Чехословакии положили конец надеждам на перемены, которые десятилетие назад породил XX съезд. Однако в стране нарастало смутное недовольство. Еще пассивное, оно было направлено не столько на режим, сколько на повседневные жизненные трудности.

Пусть и в неявной, скрытой форме, но жители страны стали отказываться от официальных идеологических моделей. Годами их кормили обещанием рая на земле, призывали бросить все силы на коллективное строительство будущего коммунистического общества и т. п., но настало время, когда люди перестали вглядываться в это светлое будущее, поскольку оно отдалялось все более по мере того, как предполагалось его приближение. Личность стала цениться больше коллектива.

С момента прихода к власти нового брежневского руководства лица, ответственные за идеологию, не переставали говорить о своей обеспокоенности скептицизмом и «нигилизмом» молодого поколения, которое, как утверждал Брежнев, знало о великих подвигах советского народа только но кино. Пропаганда то и дело обличала пристрастие молодежи к джинсам и западной музыке. Партия восставала против несознательности, эгоизма, против стремления к приобретательству и накоплению.

В обществе все отчетливее проявлялось желание обратиться к своему прошлому, отыскать корни, восстановить традиции и историческую преемственность в культуре, разорванную большевистской революцией.

Внезапно родился интерес к древнерусскому искусству, к иконам и церковной архитектуре. Впрочем, власть пыталась направить этот интерес в безопасное русло, а то и просто подчинить себе. Так было создано Общество по охране исторических памятников, которое в скором времени стало насчитывать миллионы членов. Литература выдвинула новый тип героя. Прежних строителей будущего, статуи которых стояли на площадях – напряженные мускулы и устремленные вперед тела, – заменили тихие крестьяне и крестьянки. А ведь совсем недавно к ним относились с презрением, видя в них последних свидетелей нищей жизни, своего рода реликты прошлого, той цивилизации, которая исчезла, растворилась в коллективных хозяйствах. Этот литературный тип был введен, в частности, Солженицыным, в ту пору, когда его еще публиковали на родине, до падения Хрущева; он весьма часто встречался в литературе на протяжении всего брежневского периода. Героиня «Матрениного двора» – это образец смирения, самоотречения и милосердия. Бедная женщина, которую никто не замечал, была в действительности, как пишет автор в конце рассказа, «праведницей, без которой, как говорит пословица, не стоит ни одно село, ни город, ни вся наша земля».

Писатели, разрабатывавшие в своих сочинениях эту тему, могли издаваться в СССР. И в то же время за рамками официальной культуры развивалась, хотя, разумеется, в узких кругах, целая параллельная культура – со своими собственными «средствами массовой информации». Самиздат, затем тамиздат (так называли книги на русском языке, изданные за границей и тайно ввезенные в Россию), магнитиздат – песни, записанные на магнитофонные ленты, а потом на кассеты и циркулировавшие нелегально, как и книги самиздата. Сюда же нужно отнести выставки художников, устраивавшиеся на частных квартирах, концерты и показы фильмов в институтских клубах «для своих».

Диссидентство наконец пошло в гору. Оно никоим образом не было организованным движением, которое преследовало определенные цели, ибо главное место в диссидентстве заняла личность, отстаивающая свое право на инакомыслие. Об этом говорило и то имя, которое они сами себе дали: инакомыслящий. Так называли себя люди, рискнувшие в один прекрасный день нарушить правила поведения, предписанные режимом. Советский человек находился в таком состоянии, когда надо было непрерывно следить за самим собой, обуздывать себя и заниматься самоцензурой^[103]. Механизм «двоемыслия» описан с клинической точностью английским писателем Оруэллом: «Знать и не знать, чувствовать себя вполне правдивым и говорить при этом тщательно сочиненную ложь, придерживаться одновременно двух мнений, взаимно друг друга исключающих… Применять логику против логики, отрицать мораль и одновременно ссылаться на нее… Сознательно привести себя в бессознательное состояние, а затем заставить себя забыть тот факт, что вы только что подвергли себя гипнотическому воздействию»^[104].

Коммунистический режим стремился полностью подчинить себе все население. После официальных выступлений или докладов каждый должен был выразить свое одобрение, чтобы таким образом заявить о благонадежности. Надо сказать, что это далеко не просто – полностью отделить свое субъективное мнение от повторяемого чужого. Очень трудно жить, помня постоянно о таких «ножницах». Безусловно, в брежневские времена, по мере того как идеологические выступления все больше состояли из пустых формул, которые просто невозможно было непосредственно внедрять в жизнь, «ножницы» становились все меньше и меньше. Что, кстати, и объясняет, почему официальные призывы и установки утратили свое былое воздействие. При всем том, однако, люди вынуждены были повторять публично то, что им вдалбливали по радио и телевидению, в прессе и на собраниях. Чтобы избежать этих «ножниц» между тем, что говоришь, и тем, что думаешь, многие вступали в сделку с идеологией, пытаясь верить хотя бы в некоторые утверждения пропаганды, иными словами, думать почти то же, что и говорить.

Диссиденты же, напротив, пошли в противоположную сторону. Они решили говорить и действовать так, как они думают, рискуя (может быть, не сразу, но совершенно определенно) быть пойманными в хитроумные сети репрессивных органов. Это могло выражаться в неприятностях на работе, ночных анонимных звонках по телефону, угрозах, постоянном наблюдении из черных машин, которые день и ночь напролет стоят перед вашим домом, допросах, обысках. Поединок между человеком и могучим репрессивным аппаратом СССР требовал необыкновенной силы воли. Но героизм таил в себе опасность дестабилизации личности, и это оборачивалось иногда против самой личности – случалось, что борьба становилась самоцелью^[105].

Поэтому среди диссидентов были и такие, кто, проявив удивительную смелость, не смог привыкнуть к нормальной жизни после возвращения из неволи.

Государство довольно долго играло с человеком в кошки–мышки, затем следовал арест, обвинение, допросы. КГБ оказывал на всех моральное, а при случае и физическое давление. Дальнейшее было предопределено: суд, приговор, и человек отправлялся в ГУЛАГ. Борьбу с диссидентством поручили ЮАндропову, который возглавил КГБ, с тем чтобы ликвидировать последствия десталинизации. Процесс Синявского и Даниэля стал первым из целой серии политических дел^[106]. КГБ силился выбить из обвиняемых признание и «чистосердечное раскаяние», как в старые добрые сталинские времена, но достичь этого удавалось редко. Тогда использовали новую форму репрессий: обвиняемых помещали бессрочно в специальные психиатрические больницы, где «пациентов» нашпиговывали сильными нейролептиками и кололи им инсулин в больших дозах.

Тем временем движение протеста, которое начало формироваться на процессе Синявского и Даниэля, не прекращалось. Опытные диссиденты прилагали все усилия, чтобы придать гласности каждый арест, каждый процесс и каждый случай помещения в психиатрическую лечебницу по политическим мотивам. Создавались группы по защите прав человека. В 1974 году благодаря усилиям Солженицына был основан Русский общественный фонд помощи политическим заключенным и их семьям.

Две крупные фигуры оказали существенное влияние на ход этой борьбы. Во–первых, А. Солженицын, который сравнил себя с человеком, стоявшим на коленях и постепенно, по ходу всей своей жизни, выпрямлявшимся в полный рост, с человеком, заговорившим во весь голос после долгих лет вынужденного молчания^[107]. Он первым посмел начать лобовую атаку на советскую идеологию и неоднократно призывал не участвовать во лжи. Свой вызов властям он выражал все громче, а появление книги «Архипелаг ГУЛАГ» произвело эффект разорвавшейся бомбы. В 1974 году Солженицын был арестован и насильно изгнан из страны.

Вторым был А. Сахаров. Он принадлежал к числу советских ученых самого высокого ранга, которых режим лелеял, стараясь удовлетворить малейшее их желание. Но однажды Сахаров почувствовал (вернее, он чувствовал это всегда), что все то обилие благ, которым соблазняют его душу, есть прах, что душа ищет правды^[108]. Он отказался от всех привилегий и целиком отдался борьбе за права человека. Присутствовал на всех политических процессах, оставаясь за дверями, если его не пропускали внутрь. Со всей страны люди разных национальностей приходили к нему за помощью.

На борьбу с диссидентством КГБ понадобилось пятнадцать лет. Кроме репрессий в этой борьбе органы использовали и другое средство.

Начиная с 1970 года в СССР развернулась бурная антисемитская кампания. Несмотря на это, под давлением международного общественного мнения власти ежегодно давали разрешение на эмиграцию в Израиль определенному числу советских евреев. Многие люди, не имевшие ни малейшего отношения к еврейской нации, пытались использовать этот канал для выезда из страны. Чтобы навсегда покинуть Советский Союз, необходимо было сначала раздобыть себе приглашение из Израиля. Порой сам КГБ подталкивал людей к эмиграции, чтобы таким способом избавиться от некоторых диссидентов. Им без обиняков предлагали на выбор: «Либо вы добровольно едете на запад, либо мы устроим так, чтобы вас, не спрашивая согласия, отправили на восток». Иными словами, в лагерь или в ссылку.

Репрессии особенно усилились после вторжения советских войск в Афганистан в 1979 году и по случаю Олимпийских игр в Москве 1980 года. Именно тогда А. Сахаров был выслан на жительство в город Горький, под надзор. Высшей точки репрессии достигли после смерти Брежнева в 1982 году, когда во главе партии встал Андропов.

За годы, прошедшие после падения Хрущева, заметно изменилось отношение людей к религии. В одном из самиздатовских текстов, датированных началом восьмидесятых годов, автор предлагал такой эксперимент: расспросите десяток ваших друзей, заведомо неверующих, и спросите их, существует ли Бог. Они вам не раздумывая ответят: «Нет, Бога нет!» Затем, поразмыслив минутку, девять из десяти добавят: «Бога нет, но что‑то, конечно, есть…» Это свидетельствует, продолжает автор, не об их суеверии и не о предосторожностях «на всякий случай», но о чувстве более глубоком: люди полагают, что существует духовная реальность вне видимого мира. Только не осмеливаются назвать это Богом. Сделать это им так же трудно, как первый раз осенить себя крестом. Однако у них появилось чувство, которое обязывает, если, конечно, имя Бога произносится без насмешки, к серьезному размышлению. Это только первый шаг, он повлечет за собой целый ряд других, и рано или поздно человек придет к пересмотру всей своей жизни. Люди, которые говорили, что существует нечто неосязаемое, добавляли обычно: «У каждого своя вера». Часто под этим понимались духовные принципы, моральные правила, определявшие, что хорошо и что плохо, но также и некоторые религиозные идеи, в целом довольно смутные, но содержащие порой и вполне определенные убеждения, например касательно того, что ребенка надо крестить, родителей и близких отпевать в церкви, а над могилой ставить крест.

Отказавшись от проекта коллективного будущего, индивидуум замыкался в себе, его заботили главным образом карьера и личный комфорт, но многие начинали задумываться о цели и смысле существования. Не все ставили перед собой эти вопросы четко, но в их отношении к вере, религии, Церкви все явственнее чувствовалось нечто новое. Презрение и насмешка уступали место любопытству, даже уважению^[109]. «Молодежь наша, – писал А. Левитин, – часто безрелигиозна, часто заражена антирелигиозными предрассудками, вследствие которых она рассматривает религию как порождение темноты и невежества. В ней, однако, нет антирелигиозного фанатизма и озлобления ее дедов, и все попытки профессиональных антирелигиозников во времена Хрущева раздуть антирелигиозный фанатизм окончились полным провалом. В ней нет и полного нежелания знать или замечать религию, в ней нет того холодного, презрительного равнодушия, которое характерно для отцов. Средний представитель молодого поколения относится к религии со смешанным чувством недоверия и интереса»^[110].

Молодые люди стали носить не только джинсы, но и кресты – к великому огорчению газеты «Комсомольская правда», органа коммунистического союза молодежи. Разумеется, газета обличала это явление, объясняя его – весьма странным образом – успехами атеизма: «Что религия – это опиум для народа, знают все. Для большинства молодых эта формула столь очевидна, что ее смысл не доходит до глубины их сознания. Разве не в этом причина, по которой часть молодежи «открывает» религию не как обскурантизм, а как красивое прошлое, как привлекательный обряд? Над современной, полированного дерева мебелью стены украшены иконами. А тот или иной надевает крест, конечно, как предмет искусства, как дань моде…»^[111]

Вот еще знак того, что отношение к религии изменилось: «коммунистические» надгробные памятники в форме пирамиды или обелиска, увенчанные пятиконечной звездой, в эти годы начали понемногу выходить из употребления. На кладбищах над многими свежими могилами вновь стали появляться кресты. В конце 70–х годов в СССР неожиданно возник новый обычай: множество людей на Пасху отправлялись на кладбища. В Москве, например, дошло до того, что городским властям пришлось организовывать специальные автобусные рейсы^[112].

В те же годы заметно возрос интерес к йоге, парапсихологии, аномальным явлениям, неопознанным летающим объектам, астрологии, оккультизму, словом, ко всему тому, что представляет собой суррогат веры. И это стало еще одним проявлением растущего стремления людей к духовному. Им всегда внушали, что в церкви можно увидеть только старушек. Но и бабушки теперь были уже не те, что прежде! Женщины, которым в годы индустриализации и коллективизации было лет по двадцать, до старости следовали общим атеистическим курсом, а дорогу в церковь нашли лишь в преклонном возрасте, выйдя на пенсию, когда их уже ниоткуда не могли ни исключить, ни уволить.

Со всей очевидностью религия перестала быть достоянием старых необразованных женщин. Молодежь, интеллигенция, не только женщины, но и мужчины тоже обратились к Богу.

Состав присутствующих на богослужениях в семидесятые годы заметно изменился. В Москве и Ленинграде ходить в церковь было не так опасно, как в провинции. И хотя немолодые женщины по–прежнему составляли большинство, число мужчин, особенно молодых и среднего возраста, значительно возросло. Люди в возрасте от 18 до 30 теперь составляли в церквах заметную группу.

Те, кто пришел к вере, не получив домашнего религиозного воспитания, а часто и против воли семьи, составляли примерно третью часть присутствовавших на службах в обеих столицах^[113].

«Когда вы видите свежие непривычные лица, уже неприметно вписавшиеся в пейзаж православных храмов в крупных городах, то можете быть уверены, что это не бабушки затащили сюда своих подросших внуков, что те сюда пришли сами, едва ли получив какой‑либо толчок извне… В семьях новообращенных атеизм не выветрился еще, вероятно, с тридцатых годов. Они пришли сюда из внутренних биографий, они вышли из истории своих душ», – так пишет Владимир Зелинский в одной из работ о путях нового поколения христиан, к которому принадлежит он сам^[114].

Все чаще и чаще в Москве крестились дети коммунистов и даже старых чекистов. И еще, как сообщал А. Левитин, дети из еврейских семей. Он с удивлением отмечал, что эти юноши и девушки, еще совсем недавно не думавшие ни о какой религии, становились христианами, что обычно вызывало резкие конфликты с родителями, нередко доходившие до разрыва.

Их обращение большей частью совершалось стихийно^[115]. Толчком для одного становилось чтение Достоевского, для другого – Бердяева, для третьего – изучение икон, для четвертого—упражнения по системе йогов. Одна студентка рассказала, что, занимаясь йогой, она случайно наткнулась на учебник, в котором предлагалось непрерывно, автоматически, без всякого выражения повторять «Отче наш» – так, как полагается повторять мантру. Она была потрясена. «Не то чтобы моим глупым умом, но всем своим существом я поняла, что Он существует»^[116].

Один священник рассказывал, что до сих пор не может объяснить свое обращение: почему к двадцати годам он начал ходить в церковь, почему однажды после литургии осмелился подойти к священнику и попросить крестить его? Его семья решила, что юноша переутомился, измотан, сошел с ума, наконец, и должен лечиться. Он пытался найти объяснение. Может быть, он обрел веру благодаря молитвам своей прабабушки. Может быть, это произошло потому, что он полностью отверг официальную коммунистическую доктрину вместе с ее «священными» авторами. А возможно, из‑за того, что слишком рано и слишком сильно полюбил Достоевского и В. Соловьева. «Со стороны поглядеть – все рождаются и умирают довольно просто и почти одинаково… но уверен, ни один наш рассказ о чьем-то рождении или смерти нимало не соответствует внутреннему опыту… Таков и путь каждого к Богу, каждое крещение, полагаю. Типология и социология сами по себе, а жизнь души сама по себе… Почему и как пришел – не знаю»^[117].

Французский священник Жак Лёв, сам обратившийся в зрелом возрасте, несколько раз приезжал в СССР, когда это было трудно и требовало большой осторожности, приезжал специально, чтобы встретиться с христианами. Он был потрясен тем, что от них услышал: большинство из них обратилось к Богу неожиданно, без какого‑либо предзнаменования. «Я встречал мужчин и женщин от двадцати до тридцати пяти лет – живых, умных, образованных, нередко это были ученые, это были отнюдь не избранники судьбы и в то же время далеко не самые несчастные, люди, выросшие в атмосфере, стерильно очищенной от всякой религии. Имя Иисуса было им так же чуждо, как чуждо для нас имя какого‑нибудь индийского божка. Но в один прекрасный день они «схватили» Бога, подобно тому, как можно схватить грипп, не зная, где, от кого и как… Эти люди однажды во время прогулки или занятий йогой полностью уверовали в Бога, и не в какого‑то теоретического Бога как в понятие, а именно в личного Бога.