Текст книги "Отец Александр Мень: «Люди ждут Слова...»"

Автор книги: Ив Аман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Это открытие ими Бога можно сравнить лишь с тем призывом, который был услышан Авраамом: «Пойди…» (Быт. 12,1). Авраам тут же пускается в путь. Путь этот долог. То же самое происходило с этими людьми. Где отыскать христианина, которому можно довериться, кого попросить, чтобы тебя крестили, но так, чтобы власти узнали об этом? Где найти Библию? Порою на преодоление этого пути уходили годы, и лишь затем он завершался крещением»^[118].

Познакомиться со священником было делом достаточно рискованным, особенно в провинции. Кроме того, из‑за своего происхождения, образования, полученного в семинарии, и вынужденной изоляции обычный священник мог оказаться плохо подготовленным к встрече с новым поколением верующих, которых от традиций Церкви отделяла настоящая пропасть. Священников, умевших разговаривать с этими людьми, жаждущими живого слова, которое непременно соответствовало бы их личному опыту, было немного.

В Москве 60–х годов таким был отец Всеволод Шпиллер, пользовавшийся большим уважением, особенно среди интеллигенции^[119]. Бывший эмигрант, возвратившийся в Россию после Второй мировой войны, он был человеком большой культуры и независимого ума. На пассии в воскресные вечера, во время Великого поста, в его церковь Николы в Кузнецах стекалась многочисленная толпа и внимательно слушала каждое слово.

В эти же годы в районе, далеком от центра города, служил отец Дмитрий Дудко, крестивший немало взрослых. Его проповеди, простые и доступные, привлекали много народу. Он стал особенно известен после того, как в 1973 году каждую неделю по субботам, по окончании всенощной, стал проводить беседы, во время которых свободно отвечал на любые вопросы верующих. Людей здесь собиралось очень много, и это вызвало раздражение гражданских властей. Год спустя они потребовали перевести его в какой‑нибудь приход подальше от Москвы.

Расположенная недалеко от Кремля церковь Ильи Обыденного в течение всех этих лет была для многих надежным местом духовного окормления. Служившие здесь священники, особенно отец Владимир Смирнов^[120], делали свое дело скромно, но необычайно полезно.

В своих духовных поисках кое‑кто из молодежи находил для себя наставников среди мирян, способных руководить духовной жизнью не формально, а в рамках чисто дружеского общения. С прежним пылом, который не ослабили годы ГУЛАГа, исполнял эту роль Анатолий Левитин. Однако в 1969 году он был вновь арестован и, отбыв три года в лагерях, выслан из страны. По–другому поступала одна старая дама по имени Ольга Николаевна^[121]; к ней, в ее комнату в коммунальной квартире в одном из районов старой Москвы, приходили многие неофиты, которых она приобщала к жизни в Церкви.

Отец С. Желудков жил в Пскове, но регулярно приезжал в Москву. В 1968 году в его руки попало письмо группы диссидентов, находившихся под судом, с призывами о помощи. Письмо это сильно его взволновало. И вот в ту же ночь он увидел во сне Папу Иоанна XXIII, умершего пять лет назад, который сказал ему, указывая на диссидентов: смотри, это хорошие люди, но среди них нет священника. С этого момента отец С. Желудков примыкает к правозащитному движению и, по существу, становится свидетелем от лица Церкви среди диссидентов^[122].

Неофиты сумели найти нескольких монахов, известных своей доступностью и приветливостью; среди них были настоятель Псково–Печерского монастыря^[123] и отец Таврион в Латвии^[124].

Главной трудностью в жизни неофитов оказалась их изолированность. В привычной для себя среде, где им зачастую приходилось скрывать свое обращение, они, непонятые окружающими, почти не общались в повседневной жизни с теми, кто разделял их веру. Что же до Церкви, то там практически не было общинной жизни. Закон недвусмысленно запрещал прихожанам устраивать какие бы то ни было собрания, особенно молитвенные и для изучения Библии; равно была запрещена любая благотворительная деятельность. Чтобы как‑то исправить положение, некоторые миряне проявили инициативу.

Сандр Рига, латыш, живший в Москве, поначалу вел беспорядочный образ жизни. Вера пришла к нему внезапно. После крещения он очень скоро почувствовал губительность разделения христиан. И вот, начиная с 1971 года, вокруг него, католика, начали собираться новообращенные христиане разных конфессий. Они регулярно встречались маленькими группами на квартирах. Это движение стало называться «экумена», хотя его участники практически не вели диалогов об экуменизме, как это бывает на Западе, а старались сосредоточиться на общей молитве, взаимопомощи и делах милосердия. Сандр Рига и его друзья способствовали раскрытию смысла и важности общинной жизни для всех христиан^[125].

Александр Огородников родился в 1950 году в семье коммуниста. К вере он пришел, увидев фильм Пазолини «Евангелие от Матфея» на просмотре в Московском институте кинематографии, где он учился и откуда его не замедлили исключить. Антиконформизм привел его поначалу к хиппи, но затем он крестился в Православной Церкви и организовал религиозно–философский семинар. Группа, состоявшая из молодых неофитов, собирались постоянно, чтобы усовершенствовать свои познания в области религии, но главное, им страстно хотелось жить «христианской общиной, соединенной любовью». Бывшие участники семинара и сегодня вспоминают, как много получили они от такого общения.

Новообращенных подстерегало немало искушений. Одним нужно было самоутвердиться, и они проявляли чрезмерную активность, принимая ее за подлинную христианскую жизнь. Другие видели в христианстве идеологию в надежде противопоставить его советской идеологии. Третьи искали, как бы спрятаться от советской действительности, и устраивали себе убежище из веры. Наконец, были и такие, кто путал эстетическое чувство, проснувшееся в них от созерцания красоты богослужений, с духовной жизнью. Это приводило порой к глубоким потрясениям.

После отстранения Хрущева от власти прямые и массовые нападки на Церковь прекратились, однако преследования продолжались, пусть и в более скрытой форме, когда главным рычагом стало административное давление. В 1965 году Совет по делам Православной Церкви был преобразован, на его основе создали Совет по делам религий, который получил еще более широкие, исключительные права. Примерно в то же время решено было создать при райсоветах комиссии, которым поручалось наблюдать за деятельностью священников и приходов. Были приняты также постановления, направленные против «нарушений законодательства о религиозных культах».

Новая Конституция 1977 года, хотя и не явно, а целым рядом ссылок на марксизм–ленинизм, возводила атеизм в ранг государственного вероисповедания. К верующим продолжали относиться как к гражданам второго сорта, объекту для разного рода дискриминаций. Если чьи‑либо религиозные убеждения становились известными, человек этот мог быть уверен, что ему будет закрыт доступ ко многим профессиям и что его карьера под вопросом. Если в Москве и Ленинграде люди могли ходить в церковь, не подвергаясь большому риску, но в других местах все было не так. В тех городах, где действующих храмов было один–два, жители не могли посещать богослужения незамеченными, а огласка была чревата разнообразными неприятностями. Так, если молодожены венчаются в церкви или родители крестят ребенка не таясь, то за этим, как правило, следует выговор на работе и обработка на разных собраниях.

Работники идеологического фронта стремились оградить детей от всякого религиозного влияния. Семейный кодекс, утвержденный в 1968 году, обязывал родителей давать детям коммунистическое воспитание, то есть непременно атеистическое. Один советский юрист так комментировал это положение: «Закон не запрещает родителям самим обучать своих детей религии. Но о каком воспитании может идти речь тогда, когда некоторые верующие родители внушают им мысль о божественном происхождении всего сущего, в противовес подлинно научным знаниям, полученным детьми в школе?»^[126]

Наконец, религиозная литература издавалась, как и прежде, весьма и весьма ограниченно: несколько литургических книг для духовенства, ежемесячный «Журнал Московской патриархии», время от времени Библия или Новый Завет, причем тиражи были столь незначительны, что книги эти (их никогда не продавали в книжных магазинах) по–прежнему оставались недоступными большинству населения.

В защиту верующих, ставших жертвами репрессий, правозащитники писали письма и обращения. Отец Г. Якунин создал в 1976 году Христианский комитет для защиты прав верующих. За пять лет этот комитет по каналам самиздата распространил более четырехсот документов, в которых приводились сведения о посягательствах на свободу совести в СССР.

То и дело раздавались голоса, обличавшие пассивность иерархии перед властью. В частности, громкий резонанс вызвало письмо, написанное в 1972 году Солженицыным Патриарху Пимену, который незадолго до того сменил Алексия I, умершего в 1970 году^[127].

Начиная с 1979 года антирелигиозная политика вновь заметно усилилась. Власть, казалось, вдруг осознала, что у молодежи пробуждается религиозное чувство, и решила противодействовать этому. Кроме того, чтобы московские Олимпийские игры 1980 года проходили без инцидентов, посчитали нужным удалить из столицы всех нежелательных персон. И наконец, общим ужесточением идеологии сопровождалось вторжение в 1979 году советских войск в Афганистан.

Прежде всего, власти попытались напугать и нейтрализовать активных христиан. Были арестованы о. Г. Якунин и другие члены Христианского комитета по защите прав верующих, несколько участников семинара Огородникова (сам Огородников уже был в Сибири), о. Д. Дудко. В июне 1980 года христианские круги испытали неприятное изумление: о. Д. Дудко появился на экранах телевизоров и публично покаялся в своей прошлой деятельности. Его духовные дети были смущены. Он уже прошел через ГУЛАГ, однако во второй раз, после нескольких месяцев заключения и моральной обработки, не устоял. На следующий день после выступления по телевидению его выпустили на свободу.

В те же годы была организована целая серия процессов. Двое из обвиняемых признали свою вину и отделались тем, что были осуждены условно. Кто бросит в них камень? Они просто переоценили свои силы: ведь именно они за пятнадцать лет до этого упрекали отца Александра в том, что он чересчур осторожничает. Один из них дошел до того, что сказал о. Александру: мы принадлежим к разным Церквам. Но остальные держались стойко и были приговорены к нескольким годам лагерей и ссылке. На суде в своем последнем слове о. Г. Якунин достойно и спокойно воздал благодарение за то, что ему позволено было принять участие в защите верующих. Огородникова судили повторно, и во время суда он проявил бесстрашие – бросился к окну, широко раскрыл его и обратился с речью к друзьям, стоявшим снаружи. Оба продолжали борьбу в ГУЛАГе, в частности объявляли голодовки, требуя, чтобы им разрешили читать Библию.

В годы после смерти Брежнева репрессии по всему антирелигиозному фронту усилились. До 1987 года никакой передышки для верующих не наблюдалось.

Глава 7

Пастырь нового поколения верующих

После разгрома «аббатства» и назначения в Тарасовку условия, в которых отец Александр нес свое апостольское служение, больше не менялись на протяжении примерно двадцати лет – до тех пор, пока советская власть в 1988 году не изменила радикально свою политику по отношению к религии. Отец Александр решил продолжать служение скромно, держась в тени и стараясь, насколько это возможно, избегать конфронтации с гражданскими властями. Он поставил себе целью быть доступным для нового поколения советской молодежи, которое начало освобождаться от иллюзий коммунистической идеологии, отвечать на возникающие у молодых людей вопросы, терпеливо вести их ко Христу. Во времена «аббатства» прихожан у него было немного, теперь же людей, ищущих с ним встречи, день ото дня становилось все больше. Молва о нем передавалась из уст в уста. Такая популярность стала волновать настоятеля, который пристально следил за ним. Кончилось это тем, что тот отправил донос в КГБ. Что же касается отца Александра, то он обратился к владыке Пимену, бывшему тогда митрополитом Крутицким и Коломенским (позже он станет Патриархом), с просьбой перевести его в другой приход.

Епископ согласился с его просьбой, однако прихожане не хотели отпускать второго священника и начали слать петиции в тот же адрес, после чего митрополит Пимен сообщил телеграммой, что отменяет свое решение. В результате благодаря популярности среди прихожан отцу Александру пришлось еще целый год служить вместе со стукачом. Особенно тяжело было находиться с ним в алтаре.

В один прекрасный день настоятель соседней церкви, в десяти километрах к северу от Тарасовки, предложил ему поменяться с его вторым священником. Старый и больной, он хотел, чтобы ему помогал молодой и энергичный батюшка. Рокировка состоялась летом 1970 года, о. Александр покидал Тарасовку почти тайно. И вот, попробуйте‑ка это понять, его бывший настоятель весьма огорчился, узнав о его отъезде! В Новой Деревне, куда о. Александр тогда переехал, он будет служить до самой смерти, почти все время как второй священник. Настоятелем он был назначен лишь в 1989 году.

Покинув Алабино, отец Александр должен был найти себе жилище, поскольку в Тарасовке, а потом и в Новой Деревне, дома для священника не было. Тогда‑то он и обосновался в Семхозе, небольшой деревушке неподалеку от Загорска, в деревянном доме с садом. Двери этого дома, к которому он весьма привязался, были широко открыты для друзей, прихожан и даже для людей незнакомых, искавших с ним встречи. Достоевский писал, что каждый человек должен знать, что где‑то его ждут. Ну что ж! Семхоз и был таким местом, где каждого ждали в любое время^[128].

«Если бы меня спросили, как чувствует себя душа, попавшая в рай, – рассказывает один из его друзей, – я ответил бы: точно как в доме отца Александра. Ничего особенного, просто хорошо. Как никогда и нигде. Свободно. Светло. Тепло. Ничего лишнего. Волшебная гармония, надышанная хозяином, исходила из каждого уголка и предмета»^[129]. Можно себя чувствовать очень хорошо в самолете, не отдавая себе отчета, на какой высоте летишь…

Но гораздо чаще он принимал людей у себя в приходе. Семхоз находится более чем в полутора часах езды от Москвы, дом не так просто найти, поэтому там о. Александр пользовался известным покоем, ему, бесспорно, необходимым, чтобы восстановить силы. Он любил возвращаться туда после изнурительного дня, чтобы оказаться наедине не только с собой, но и с Богом. Именно там он писал книги и поэтому часто повторял, что не смог бы их все написать, если бы жил в Москве.

В этом доме все было просто и везде царил безукоризненный порядок. Даже житейские мелочи служили о. Александру для того, чтобы способствовать творческой работе, которая, по его мнению, присуща каждому христианину.

Он радовался тому, что в 1988 году смог расширить свой дом и жить удобнее, разумеется, преодолев все трудности, с которыми неизбежно были связаны такого рода начинания в советской стране. Стараясь хоть чем‑то помочь жене, он не пренебрегал домашней работой и часто ходил за покупками. На нем лежал весь тяжелый труд в доме и огороде. Он умел готовить, поскольку считал, что в наши дни в семейной жизни не может быть обязанностей, лежащих только на жене. Когда Натальи Федоровны почему‑либо не было дома, а у него случались посетители, он сам готовил им еду, при этом смеялся, напевал, читал стихи.

Церковь в Новой Деревне, где он служил двадцать лет, освящена в честь Сретения Господня.

По–русски название этого праздника этимологически связано со словом «встреча». Встреча Нового Завета в лице младенца Иисуса с Ветхим Заветом. Младенец Иисус приходит, чтобы принести свет народам, то есть неверующим. А когда Дева Мария подносит своего сына к Симеону, старец говорит ей: «И Тебе самой оружие пронзит душу»… Разве не является символом всего служения отца Александра тот факт, что храм посвящен Сретению?

Церковь – деревянная, несомненно, одна из самых простых и скромных в Московской области. Любопытно, что построена она была после революции, но в другой деревне, потом ее разобрали и вновь сложили в Новой Деревне, уже после Второй мировой войны. Деревня расположена по обе стороны старой дороги, ведущей из Москвы в Загорск. Позже, в нескольких сотнях метров, параллельно ей, была проложена новая дорога, в стороне от деревень. В конце семидесятых годов эту дорогу привели в порядок перед московскими Олимпийскими играми 1980 года, чтобы иностранные туристы могли проехать по ней в Загорск и дальше, в Ростов и Переяславль, где им показывали шедевры древнерусской архитектуры. Как‑то раз комиссия, принимавшая дорожные работы, обнаружила, что по пути в Загорск иностранцы могут увидеть здесь церквушку, жалкий вид которой, вполне возможно, произведет на них неблагоприятное впечатление. По этой причине храм увеличили, пристроив к нему более просторный притвор, а кроме того, перестроили колокольню и паперть. Сделано это было со вкусом.

Железнодорожная станция, ближайшая к церкви, находится в нескольких километрах, в Пушкине.

Как во всех деревенских церквах, прихожанками новодеревенского храма были главным образом старые женщины. С приходом отца Александра состав прихода обновился. По воскресным и праздничным дням здесь стали появляться новые лица: образованные москвичи, молодежь. Сосуществовать двум этим группам не всегда было просто. Не все новые прихожане знали, как нужно держать себя в православной церкви, как креститься. Некоторые во время службы складывали руки крест–накрест, молодые девушки входили в храм не покрыв голову или даже – о ужас! – в брюках. Конечно, находились бабушки, которые поучали их. Со своей стороны, молодежь поначалу с некоторым презрением относилась к этим «темным» женщинам, не понимая, как они выражают свою веру. Терпением и добрым отношением и к тем, и к другим о. Александр сумел добиться того, что обе группы, несмотря на очевидные различия, приняли друг друга.

Отца Александра часто представляют как священника интеллигенции, но это неверно: он никогда не пренебрегал простыми людьми – прихожанами из своей деревни и ее окрестностей. Они, в свою очередь, уважали его и верили в силу его молитвы. Он ходил по домам, бывал почти в каждой семье: причащал больных, соборовал умирающих, освящал дома. Его общительность и теплоту испытал на себе каждый^[130].

Рядом с церковью находился деревянный домик, где священники, певчие и псаломщики могли подготовиться к службе, приготовить себе еду. Здесь же в случае необходимости ночевали священники – в те дни, когда длительность служб или их число не позволяли им возвратиться домой. В этом домике у отца Александра был маленький кабинет, там стоял диван, на котором он мог спать. Именно в этот кабинет чаще всего приходили к нему люди. Если бы только эти стены умели говорить! Сколько мужчин и женщин, не веривших уже ни во что, обрели там смысл жизни! Сколько тех, кто потерял надежду, ушли оттуда с новыми силами! Сколько их, пространно рассказывая о своем прошлом, впервые исповедали там свои грехи! Сколько тайно крестились и впервые осенили себя крестом, рукою тяжелой и напряженной, словно они преодолевали какое‑то физическое сопротивление!

Кто из духовных детей отца Александра не помнит о своей первой встрече с ним? Это бывало так. Один из ваших друзей рассказывает вам об отце, объясняет, где находится храм. И вот однажды вы приезжаете на Ярославский вокзал, садитесь в поезд на Загорск, выходите в Пушкине, пересаживаетесь в автобус, который довозит вас до большой дороги, и вы идете по нижней, параллельной дороге, вдоль изб, пока не увидите среди деревьев маленький голубой купол. Вы входите в церковь и робко остаетесь в глубине ее, опуская голову в тот момент, когда все крестятся. Возможно, отец Александр заметил незнакомое лицо, пока он выходил к царским вратам, чтобы прочитать молитву, или обходя церковь во время каждения, и подал вам знак головой. После службы, во дворе, вы подходите к нему, он просит вас подождать. Ожидание долгое, очень долгое, несколько томительное. Вы, вероятно, никогда не встречались со священником. Можно ли ему довериться? Наконец вас вводят в домик, а затем в кабинет. И там, с первых слов, которыми вы обмениваетесь, все опасения, вся недоверчивость рассеиваются. Перед вами друг, он вас слушает, и вы чувствуете, что он уже вас любит.

С отцом Александром было связано множество людей, и тем не менее у вас оставалось чувство, что ваша с ним дружеская связь особая, не такая, как у кого‑то другого. Даже если вы видели его совсем недолго, даже если при этом присутствовал кто‑то еще, всегда находился момент для истинной встречи с ним один на один, момент, когда он весь обращен к вам. В каждом видел он неповторимую личность и любил ее неповторимой любовью.

Впоследствии вы не раз возвращались в Новую Деревню. Может быть, напевая что‑нибудь из Галича. Галич крестился у о. Александра. Покинув Россию в начале семидесятых годов, он так и не смог привыкнуть к эмигрантской жизни. В Европе он написал знаменитое ностальгическое стихотворение «Когда я вернусь», одна из строф которого посвящена маленькой церкви в Новой Деревне:

Когда я вернусь,

Я пойду в тот единственный дом,

Где с куполом синим не властно соперничать небо,

И ладана запах, как запах приютского хлеба,

Ударит в меня и заплещется в сердце моем —

Когда я вернусь,

О, когда я вернусь!

Итак, как и в первый раз, вы прошли сто шагов по двору, так же вошли в дом, в главную комнату, которая служит столовой, и те, кто теснятся там вокруг стола, дожидаясь своей очереди, подвинутся и дадут вам место. И всякий раз терпение ваше будет вознаграждено, вас ждет все тот же радушный прием.

Отец Александр не довольствовался тем, что принимал новых или будущих верующих в Новой Деревне. Он часто встречался с ними в Москве. Тем, кто опасался быть замеченным в Новой Деревне, он назначал встречи на квартирах своих друзей. Часто он крестил и взрослых, и детей дома, поскольку в то время каждый, кто крестился или крестил своих детей в церкви, неминуемо привлекал к себе внимание и мог подвергнуть себя серьезным неприятностям. Но и священники, которые крестили тайно, тоже рисковали. Чтобы получить приход, священнику нужно было не только получить назначение от епископа, но и зарегистрироваться у уполномоченного Совета по делам религий. Обнаружив, что священник крестит на дому, местные власти могли лишить его регистрации.

Дружеские встречи и беседы с людьми, ищущими смысл жизни, всегда служили для отца Александра поводом для неформального урока основ веры. Не надо забывать, что в Советском Союзе не существовало таких мест, где христиане могли бы общаться вне богослужений, как это принято на Западе; более того, это было запрещено законом.

Встречи эти имели некоторое сходство со встречами первых христиан. Конечно, они были далеки от идеала, который мы находим в Деяниях святых апостолов; тем не менее и они включали в себя элементы общинной жизни.

«Будучи священником, я стремился сплотить приход, сделать его общиной, а не сборищем случайных малознакомых людей. Старался, чтобы они помогали друг другу, молились вместе, вместе изучали Писание и основы веры, вместе причащались», – писал отец Александр^[131].

Всем, кто к нему обращался, он оказывал помощь, одновременно духовную, моральную и материальную. Если он кого‑нибудь крестил, то в дальнейшем регулярно его исповедовал, причащал, крестил его детей, освящал квартиру, когда человек переезжал. Он давал советы, как должно строить супружескую и семейную жизнь и отношения на работе, помогал в научных занятиях, находил адрес нужного врача, соединял людей, способных оказать другим ту или иную услугу; при случае помогал материально – но всегда делал это незаметно, например положив деньги в книгу, лежащую на столе. Из своего толстого, битком набитого портфеля извлекал нередко маленькие подарки, причем ему всегда удавалось найти именно то, что вам было нужно и приятно. Такие знаки внимания оказывались каждому.

Летом многие его друзья снимали дачи поблизости от Новой Деревни. Это не очень далеко от Москвы, поэтому, живя там, можно ежедневно ездить на работу в столицу. Мать о. Александра тоже снимала в деревне комнату с верандой у одной старой женщины, и многие заходили к ней, особенно по воскресеньям, после литургии. Она, как и сын, была открыта каждому, сердечно встречала всех. Благодаря этому узы дружбы, вообще свойственные небольшой новодеревенской общине, в летние месяцы еще более укреплялись.

Поначалу это была просто группа друзей. Отец Александр прибегал к их поддержке, и особенно к помощи своей матери, чтобы помочь новообращенным. Он очень тревожился за них, предоставленных самим себе в трудное время, когда новая вера еще так хрупка и сочетать ее с жизнью во враждебной советской среде так трудно. В те годы новообращенные зачастую не рисковали довериться родным и даже ближайшим друзьям – те бы их не поняли. Часто вполне самостоятельные молодые люди, старше двадцати лет, скрывали от родителей, что поверили в Бога.

К концу шестидесятых годов этот кружок, еще не имевший определенной структуры, уже не мог отвечать запросам всех, кто приходил к отцу Александру, а таких становилось все больше и больше. Тогда о. Александр стал создавать маленькие группы, с тем чтобы они собирались регулярно, как правило, раз в неделю^[132]. Эти группы имели главной целью общую молитву и взаимопомощь, но при этом у каждой было свое лицо. Одни предназначались специально для катехизации тех, кто недавно крестился или еще только готовился к крещению. В других занимались богословием и историей Церкви, изучая те книги, которые удавалось отыскать, – как правило, дореволюционные или изданные на русском языке за границей и тайно привезенные в СССР. Использовали и книги на иностранных языках, но их нужно было сначала перевести. (Кстати, таким образом возникла целая серия самиздатских переводов из современной мировой христианской литературы.) Собирались обычно дома у одного из членов кружка – иногда у одного и того же, а иногда, из соображений осторожности, то у одного, то у другого, чтобы не привлекать внимания недоброжелательных соседей, которые могли и донести.

Члены этих групп постоянно участвовали в богослужениях Сретенской церкви в Новой Деревне, но не могли бывать там каждое воскресение – и потому, что ездить далеко, и чтобы не слишком привлекать внимание. Однако отец считал необходимым, чтобы они приезжали сюда регулярно. Все собирались в дни больших праздников, и, разумеется, с особой радостью в праздник Пасхи, называемый в Православной Церкви «праздником праздников».

Таким рождалась приходская жизнь в особых условиях Советского Союза, где разрешено было только богослужение, а все иные формы церковной деятельности верующим были запрещены и могли существовать только подпольно.

Нельзя не отметить, что эти группы возникли одновременно с теми малыми общинами на Западе, в которых столь остро был поставлен вопрос об объединении верующих вокруг таинства Евхаристии, – одновременно, но независимо от них^[133].

Отец Александр придавал большое значение таинству крещения и считал, что к нему надо готовиться.

Взрослым, приходившим к нему с просьбой крестить их, он обычно говорил: подождите. Не торопитесь, читайте и перечитывайте Евангелие, надо им пропитаться!

«Когда вы действительно будете готовы, я это почувствую и сам назначу дату крещения»^[134].

«Приходит в церковь взрослый человек и хочет принять крещение, – писал отец Александр. – Это, конечно, хорошо, но радоваться еще рано. Вспомним, что сказал Господь: «Кто будет веровать и креститься, спасен будет»^[135]. Спасен, то есть приобщен ко Христу. Заметьте – сначала он должен веровать, а не смотреть на Таинство как на добрый старый обычай, который мать в свое время не успела или не смогла выполнить. Крещение не только дар благодати Христовой, но и принятие на себя ответственности перед Богом; оно выражает намерение жить по Его воле»^[136].

Что же касается маленьких детей, то эти обязательства от их имени берут на себя их родители. К несчастью, родители, приходящие крестить своих детей, часто сами едва умеют осенить себя крестом. И тем не менее священники их никогда не отсылают прочь, потому что детям нужна Божья благодать.

«Одно желание приобщить дитя Церкви, пусть смутное и безотчетное, Господь вменяет людям в веру. Нам же остается только молиться об этих детях, чтобы Сам Бог просветил их в дальнейшем»^[137].

Крещение – решающий этап в духовной борьбе, и иногда это проявляется очевидным образом. Один из друзей отца Александра вспоминает о сомнениях, которые неожиданно овладели им накануне дня крещения.

«Да что же ты делаешь?! – спросил он себя. – Носить крестик, лобызать иконы, ставить свечки со старушками, говеть… Какого рожна? Как я мог дойти до жизни такой? По доброй воле отдать себя в объятия Церкви, поддакивающей государству во всем… Отец Александр Мень – просто исключение. А я, как всякий человек, не вписавшийся в систему, ищу утешения, способ забытья. Еще вопрос – есть ли эта вечная жизнь, Царствие Небесное?»

Решено, он не едет в Новую Деревню. Лег спать, но сон не шел. Вдруг у него началось своего рода помутнение разума. В глазах стали мелькать черные и белые полосы. Ничего подобного с ним никогда не было. Наконец его взгляд упал на стену, где висел образ Спасителя. Он с трудом перекрестился и мгновенно обрел спокойствие. Как и было договорено, на другой день отец Александр его крестил. Тот поделился с ним всем, что испытал несколько часов назад. Тогда отец извинился, что не предупредил его: это случается нередко, типичное нападение темных сил. Бывало, что люди, ехавшие креститься, засыпали в вагоне, а просыпались, уже проехав остановку, а бывало, садились не в тот поезд и оказывались совсем в другом месте^[138].

Отец Александр самым тщательным образом наставлял тех, кто хотел креститься, старался всеми силами привести их ум и сердце в должное состояние. Для этого, в частности, он проводил их через долгую исповедь. Одна из его прихожанок вспоминает, как она удивилась, когда он предложил ей сесть в кресло напротив и довериться ему как другу. После этого они встречались несколько раз, и она поведала ему всю свою жизнь^[139]. «Во время моей первой исповеди, – рассказывает другой прихожанин, – он мне объяснил, что такое призвание, христианская ответственность, которую мы берем на себя, становясь учениками Христа. Крещение для него никогда не было просто обрядом. Он истинно крестил нас во Христе, Сыне Божьем, ставшем человеком»^[140].