![](/files/books/160/oblozhka-knigi-zhizn-i-strah-v-krestah-ildah-i-koe-chto-esche-372753.jpg)
Текст книги "Жизнь и страх в «Крестах» и льдах (и кое-что ещё)"
Автор книги: Исаак Гилютин
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)
Часть 2: Взрослая жизнь
В это время назвать жизнь взрослой можно лишь очень условно: я всё ещё полностью зависел от своих родителей материально, хотя и отдавал свою стипендию маме, жил всё в той же комнате с ними и с Аркадием-студентом 1-го курса ЛИТМО. Однако к этому времени моя жизнь приобрела куда более значимый смысл, чем была до того. Другими словами, в жизни стали появляться новые краски, помимо только белой и чёрной.
Последние университетские годы, 1960–1962
«Корабельное дело», август 1960 годаВ первый же день пятого курса мы узнаём о ЧП (чрезвычайное происшествие), которое произошло в августе со студентами нашего курса. А дело было так:
В этом месяце мужская половина нашего курса была направлена в г. Балтийск, военно-морскую базу Балтийского флота, для прохождения военной стажировки, после которой нам должны были присвоить воинское звание младших лейтенантов запаса. Нас всех распределили по кораблям в соответствии с нашей военной специальностью. Моя, например, называлась «ремонт приборов управления торпедной стрельбой с подводных лодок в базовых условиях». Весь месяц жили мы на сторожевом корабле, но иногда посещали подводную лодку, на которой и были установлены «наши» приборы управления стрельбой. В моей группе никаких ЧП или других событий, достойных здесь упоминания, не произошло. А вот в одной из наших восьми групп ЧП с очень серьёзными последствиями имело место.
Дальнейшее повествование я веду со слов Мэри Функ, бывшей жены Зорьки Функа.
Так уж получилось, что в их группе из 15 человек оказалось 5 русских и 10 евреев. Ещё в институте на военной кафедре Зорьку Функа назначили старшиной группы. А командиром сторожевого корабля, на котором они проходили стажировку, был капитан 3-го ранга Шадрин.
Вот что произошло на этом корабле:
Однажды вся группа была направлена на подводную лодку, где должны были проходить плановые учения. С ними был капитан 3-го ранга Фёдоров, руководивший нашей практикой от военной кафедры ЛИТМО. Когда группа прибыла на место назначения, оказалось, что на лодке не исправен генератор и, соответственно, на ней нет электричества. Тогда Фёдоров приказал группе возвратиться на корабль их постоянной приписки, а сам отправился по своим делам. Когда через час он вернулся на корабль, то студентов там не обнаружил. Оказалось, что студентам уж очень не хотелось возвращаться на ненавистный корабль и они решили воспользоваться ситуацией и позволить себе немного расслабиться. Конечно, согласно военного устава, а именно ему мы должны были подчиняться во всё время этих сборов, это называется «самоволка» и, естественно, заслуживает наказание, но явно не того, которое последовало.
Далее я привожу цитату из дневника очень известного в СССР детского писателя К. И. Чуковского (1930–1969) – М. 1994, стр. 294–295 от 11 ноября 1960 года, где вклеено письмо Ф. Вигдоровой и реакция самого Корнея Ивановича:
11 ноября.
… «Когда они вернулись на корабль, капитан Шадрин спросил:
– Кто зачинщик? У кого собственные машины и папаши на высоких должностях – шаг вперёд!
Студент Бернштейн вместо ответа на этот вопрос сам задал вопрос командиру: – А тем, чьи отцы погибли на фронте надо выходить?
Командир ответил: – Не верю, чтоб у таких как вы, отцы погибали на фронте!
После этого капитан сказал студенту Виктору Костюкову (конечно, в приватной беседе, но, очень подавленный этим разговором, Виктор позже поделился его содержанием со своими однокурсниками):
– Как могли вы, сын русского пролетария, попасть под влияние десяти евреев? Думаю, вас ещё не засосала атмосфера синагоги, в вашем возрасте я бил таких из рогатки. Из 15 человек, присланных на мой корабль – 10 евреев, и так во всех институтах. Я буду делать всё, что могу, чтоб спасти русскую науку.
В конце стажировки командир корабля обязан написать каждому студенту характеристику с обязательной конечной фразой «достоин присвоения звания советского офицера». В результате пять русских студентов оказались достойны этого звания, а все десять еврейских студентов оказались его недостойны.
Политуправление Балтфлота создало комиссию для рассмотрения этого дела и предложило капитану Шадрину написать новые характеристики. Вторые характеристики, такие же несправедливые, опять были «отозваны» политуправлением, адмирал Головко наложил на капитана Шадрина взыскание, да и в разговоре с Вами, если помните, отозвался о капитане очень нелестно. Однако тов. Василевский из Министерства Высшего образования продолжает аргументировать этими аннулированными характеристиками.
Один из исключённых Функ – сын рабочего-столяра, другой – Каган – сын рабочего-гвоздильщика, третий – Долгой – сын портного. Комсомольская организация ходатайствовала за них перед директором института Капустиным, Капустин сначала отказывался их восстановить, а третьего дня сказал секретарям институтского, факультетского и курсового бюро, что восстановит их, если они вернутся в Ленинград. Они должны были сегодня выехать, но только что звонили из Ленинграда, что к ним на дом приходил милиционер с приказом немедленно явиться в военкомат. Армия – дело святое, но прежде всего надо добиться справедливости, а директор института пообещал восстановить исключённых, видимо, в уверенности, что их призовут в армию и это освободит его от необходимости разбираться в этой истории.
Всё это длится три месяца!!!! А ведь дело простое, Корней Иванович. И постыдное…
И нельзя, нельзя его больше откладывать.
Очень важно то, что Вы лично говорили с адмиралом и знаете его мнение не понаслышке.
_________
Сказать по правде, поведение т. Василевского мне совершенно непонятно. Вот какой диалог произошёл между мальчиками и Василевским. Как известно, к т. Елютину (тогдашний Министр Высшего Образования СССР обратился с письмом И. Г. Эренбург (очень известный советский писатель И. Г.):
Василевский: – А кто такой Эренбург?
– Наш депутат.
– А зачем он вмешивается не в своё дело?
_________
Разве у депутата есть дела, которые его не касаются?!
2 декабря. Слева письмо от Фриды Вигдоровой. Вот по этому делу я ходил вчера к Министру высшего образования Вячеславу Петровичу Елютину. Встретил меня с распростёртыми. Заявил, что воспитывался на моих детских книжках. Но помрачнел, когда узнал, что я по этому неприятному делу. Обещал разобраться.
Посмотрим. <…>»
(Конец цитаты из Дневника К. И. Чуковского)
А более подробно события развивались следующим образом: десять «недостойных» характеристик легли на стол ректора ЛИТМО Капустина А. А., и он решил, что в таком виде инцидент выглядит уж очень вызывающе и подозрительно. Тогда он выбрал троих из них для отчисления, а остальные семь получили строгий выговор в личное дело и лишение стипендии на весь текущий семестр, но всё же были оставлены в институте. Этим семи предстояло следующим летом повторно пройти военную стажировку и непременно «заработать» там положительную характеристику, что позволит им получить офицерское звание и, таким образом, избежать 3-годичную службу в армии. Забегая вперёд, скажу, что у этих шести студентов (кроме Боба Бененсона, которого не допустили до повторной практики уже по совсем другой причине) так всё и произошло и они окончили институт со всеми вместе, не потеряв ни одного года. Как говорится, отделались лёгким испугом.
А тремя отобранными «штрафниками» оказались Зорька Функ как старшина группы, Марк Каган и Миша Долгой, которые и были отчислены из института в тот же день, 12 сентября. Это означало, что их немедленно должны забрать в армию на 3 года солдатской службы. В тот же день Функ и Каган, оба ленинградцы, отправились в Москву, в Министерство Высшего Образования РСФСР, искать справедливости, а Долгой вернулся в общежитие ЛИТМО. В министерстве им сказали, что сделать ничего не могут и добавили, что их уже разыскивает военкомат по месту жительства. На следующий день всех троих вызвали на военную кафедру ЛИТМО якобы для обсуждения условий, при которых они могут быть восстановлены в институте, при этом упоминалась возможность, что коллектив возьмёт их на поруки. Явился на кафедру один Долгой, поскольку двое других всё ещё находились в Москве. На кафедре их поджидали два военкома, один по месту жительства Функа, другой по месту жительства Кагана, готовые тут же забрать их с собой. По неизвестной причине военком по месту жительства Долгого не явился и ему было сказано, чтобы он назавтра сам явился в свой военкомат, где его уже ждут.
Выйдя с военной кафедры, Миша сразу позвонил Наталье Викторовне, маме Игоря Гессе, которая была не только в курсе этих событий, но и координировала все защитные действия ребят. Она приказала ему немедленно ехать к ним домой на Пушкинскую улицу, дом 18, даже не заезжая к себе в общежитие. С того дня Миша скрывался у них дома и из него не выходил, пока вся эпопея не закончилась. Используя терминологию сегодняшнего дня, можно сказать, что находился он под домашним арестом.
А тем временем Каган и Функ решили обратиться за помощью к Илье Эренбургу, очень знаменитому в те годы писателю-публицисту, кавалеру многих государственных премий и орденов, а по совместительству ещё и депутату Верховного Совета СССР от Даугавпилса Латвийской ССР, родного города Миши Долгова. Илья Григорьевич принял их довольно любезно, выслушал и всё записал в свой дневник. Доподлинного результата этого посещения неизвестно. В эти же дни из Москвы в Ленинград приезжает Регина, подруга Натальи Викторовны, обе они работают в разных печатных издательствах и потому имеют обширные знакомства. Оказалось, что Регина знакома с Аджубеем А. И., который в то время был главным редактором одной из двух самых влиятельных газет СССР, «Известия», а «по совместительству» ещё и зятем Первого Секретаря Центрального Комитета КПСС Никиты Сергеевича Хрущёва. Она немедленно отправляет Аджубею А. И. всю информацию о «корабельном деле» студентов. Аджубей, ознакомившись с ним, называет его «грязным антисемитским делом» и присылает корреспондента своей газеты в ЛИТМО за подробностями. Интересно отметить, что в ЛИТМО не нашлось желающих обсуждать это дело с корреспондентом «Известий», кроме одной женщины, преподавателя диалектического материализма Евгении Львовны Зельмановой.
А в Москве ребята продолжали наносить визиты к «большим» людям. Там они посетили командующего Балтийским флотом, а затем в Переделкино (элитный посёлок советских писателей) самого известного детского писателя Корнея Ивановича Чуковского. Корней Иванович посадил ребят в свою машину и поехал с ними в Москву, к Министру Высшего Образования Елютину В. П. Елютин, выслушав Корнея Ивановича, пообещал, что свяжется с ректором ЛИТМО и уладит это дело.
Итог всех усилий по защите студентов таков:
Спустя три месяца после возникновения «корабельного дела», в начале декабря всех троих студентов вызвали к ректору ЛИТМО Капустину А. А., который огласил окончательный вердикт: до конца учебного года они отправляются работать на производство с тем, чтобы получить там положительные характеристики, а летом следующего 1961 года снова проходят ту же месячную военную практику и, в случае получения там положительной характеристики, они восстанавливаются на 5-й курс с одновременным присвоением им офицерского звания. Именно так и произошло с Мишей Долгим. Марка Кагана не допустили до повторной практики уже по совсем другой причине, выходящей за рамки этого повествования. А вот у Зорьки Функа судьба оказалось иной и на этот раз, прямо как по пословице «нормальные герои всегда идут в обход».
В главе «Первый курс – он самый трудный» я упоминал про двух своих друзей, одним из которых был Зорик, а другим Валера Бутман, которого отчислили из института после первой же экзаменационной сессии. С тех пор мои отношения с Валерой прекратились навсегда, а, как только сейчас выяснилось со слов Мэри Функ, Зорик продолжал поддерживать с ним связь ещё много лет. Надо же было так случиться, что во время 2-й попытки прохождения месячных военных сборов Функом, Бутман проходил свою 3-годичную службу в армии недалеко от военной базы Функа. Они списались, и Валера сумел приехать на встречу с Зорькой. Зорьке пришлось повторить «подвиг» прошлого года – уйти в самоволку – теперь уже в одиночестве. Но и результат этого поступка тоже повторился – он получил новую характеристику, но с той же концовкой «недостоин присвоения звания советского офицера».
Нынешняя ситуация сильно разнится с той, которая случилась годом раньше: вместо коллективной самоволки теперь она индивидуальная и антисемитизмом это не объяснить. Короче, Зорьке дают возможность вернуться на 5-й курс без присвоения офицерского звания. Он заканчивает институт весной 1963 года, а ещё через год его берут в армию для прохождения 2-годичной (к этому времени срок службы был уменьшен с 3-х до 2-х лет) солдатской службы.
Пятый курс – он самый лёгкийА лёгкий он по двум причинам: во-первых, теперь уже все предметы непосредственно по нашей специальности и очень интересные, такие как теоретические основы управления, цифровые и аналоговые вычислительные машины и т. д.; во-вторых, за плечами уже восемь экзаменационных сессий и появилась какая-никакая уверенность, что и две оставшихся сессии тоже каким-то образом будут сданы успешно. Как видите, я уже научился применять метод экстраполяции к своей будущей судьбе.
Конечно, весь пятый курс я продолжал самозабвенно тренироваться в альпинистской секции, не пропустив ни одной тренировки, в том числе и за городом по воскресеньям в Кавголово, лыжной Мекке всех ленинградских спортсменов. И вот на подходе майские праздники 1961 года. Естественно, вся секция, как и в прошлом году, отправляется на скалы озера Ястребиное на целых две недели. Для этого приходиться пропускать какие-то лекции и занятия, но мы все имеем на это официальное разрешение ректора. На этот раз расстояние в 18 км с не меньшим рюкзаком, чем в прошлом году, от станции Кузнечное преодолевается несравненно легче. Мы лазили на скалах с верхней страховкой каждый день по восемь часов невзирая на погоду – солнечная она или дождливая. Исключения были сделаны только для двух дней соревнований внутри спортивных обществ и г. Ленинграда. По результатам тренировок на скалах у меня не было никаких сомнений, что путёвку в альплагерь я получу.
Теперь я хочу рассказать о забавном эпизоде, связанном с именем одного из наших студентов-отличников Толи Кайданова. Его имя уже упоминалось в моём повествовании, и я ещё не раз буду возвращаться к нему и его семье на страницах этой книги.
Итак, в мае 1961 года, непосредственно перед последней экзаменационной сессией, состоялось распределение студентов на преддипломную практику, которая должна была начаться с нового учебного года. Помимо самой практики, до февраля следующего 1962 года следовало выполнить дипломную работу и в феврале её защитить. Это распределение – довольно значимое событие для студентов, поскольку было хорошо известно, что в подавляющем большинстве случаев организация, в которой студент успешно выполнил и защитил диплом, автоматически берёт его к себе на работу при окончательном распределении уже после защиты диплома.
Как я уже упоминал, начиная с 3-го курса я был членом комсомольского бюро курса, ответственный за связь с администрацией института. Поэтому я был приглашён в деканат присутствовать на этом распределении. В этот раз председателем комиссии был сам декан нашего факультета Точной Механики проф. Кадыков В. И. Помимо его и меня там присутствовали представители отделов кадров лучших НИИ (Научно-Исследовательских Институтов) Судостроительной промышленности Ленинграда, которые выбирали для своих институтов, естественно, лучшие молодые кадры. Честно признаюсь, что я понимал свою роль в этом заседании в качестве пешки, которая необходима, чтобы всё выглядело демократично. Смешно думать, что я как-то мог повлиять на чьё-то распределение или заставить (уговорить) представителя отдела кадров какого-либо НИИ взять к себе на работу молодого специалиста, которого он не хочет. Но, конечно, мне было любопытно узнать, как всё это будет происходить на самом деле.
Процедура распределения проходила следующим образом: Кадыков называл очередную фамилию студента, его средний академический балл и ждал, пока кто-то из представителей НИИ не скажет, что желает взять его к себе на диплом, а затем (подразумевалось) и на работу. После этого он переходил к следующему студенту по списку. А, как выяснилось, Кадыков был большой шутник. И вот подходит очередь Толи, которого декан хорошо знал, поскольку он был один из немногих отличников все институтские годы. И вот он произносит:
– Сейчас я вам назову одного из лучших наших студентов-отличников, его, правда, профессор Дульнев Г. Н. хочет оставить у себя в аспирантуре, но вопрос этот пока не решён. Кайданов Анатолий …
Здесь он делает длинную паузу, во время которой все присутствующие представители повскакали со своих мест и стали наперебой кричать, что берут его к себе. Вволю насладившись произведённым впечатлением, он, наконец, заканчивает свою фразу:
– … Израилевич.
Наступает немая сцена, ну прямо, как у Н. В. Гоголя в комедии «Ревизор». Все кричавшие мгновенно заняли свои места и, потупив свои взоры в пол, замолчали. Тогда Кадыков обращается к представителю, который кричал громче всех (был он, кажется, из НИИ-49) и говорит:
– Ну так берёте, вы же очень хотели?
Тому ничего не оставалось, как согласиться, хотя радости его лицо совсем не выражало.
И снова горы или если очень захотетьМоё альпинистское лето 1961 года оказалось ну очень удачным – у меня получилось пробыть в горах две смены подряд в двух разных районах Кавказа. А произошло это так:
На этот раз даже Боб Бененсон не был против меня, и я легко получил в секции ЛИТМО путёвку в лучший альп лагерь страны «Алибек» на лучшую 2-ю смену в июле. Но мне этого было мало. Поскольку я уже серьёзно «заболел» альпинизмом, всё последнее время моя голова была занята лишь тем, как получить ещё одну путёвку – уж очень захотелось расти профессионально как можно быстрее, чтобы наверстать упущенное за многие предыдущие годы. Оказалось, что если много думать, то что-нибудь придумать всё-таки можно. Помните, немного выше я уже говорил, что все путёвки в альп лагеря оплачивались на 70 % профсоюзами, а каждый профсоюз имел своё ДСО (Добровольное Спортивное Общество), через которое эти путёвки распространялись среди низовых альпинистских секций. Например, все ВУЗы (Высшие Учебные Заведения) относились к ДСО «Буревестник», откуда я уже получил свою заветную путёвку.
И вдруг меня осенило: мой отец хоть и работает в утильной конторе, но ведь и у них там должен быть свой профсоюз, а у того своё ДСО. Оказалось, что их профсоюз относится к ДСО «Спартак». К этому времени я уже знал, что «Спартак» – это общество, в которое входят физики из Физико-Технического Института АН СССР, и трубочисты, но мне в голову не могло прийти, что туда же могут входить и утильщики. Вот только теперь от отца я узнал, что этот профсоюз, оказывается, объединяет такие разные организации, как работников государственной торговли, промкооперации, лёгкой и пищевой промышленности, гражданской авиации, автотранспорта, просвещения, культуры, здравоохранения и др. В конце концов, меня мало заботило, какие именно организации объединяет этот профсоюз. Мне нужна была путёвка в любой альп лагерь. Здесь следует заметить, что, хотя мои родители совсем не были счастливы моим увлечением (даже и они понимали, что это далеко небезопасный вид спорта), но при этом и не пытались мне мешать. Возможно, что они уже поняли, что их влияние на меня давно закончилось. Неожиданно для меня отец очень серьёзно отнёсся к моей просьбе. Не исключаю, что он увидел в моей просьбе тот редкий шанс для себя, наконец-то, поучаствовать в моей жизни помимо хлеба насущного.
Как бы там ни было, но на следующий день отец приходит с работы явно довольный и, я бы даже сказал, счастливый и, смеясь рассказывает, что в его профкоме долго не могли понять зачем ему, 50-летнему инвалиду без левого глаза, отцу трёх взрослых детей, путёвка в альпинистский лагерь, о существовании которого никто там раньше никогда и слыхом не слыхивал. Почему-то до него ни один из утильщиков не приходил с такой просьбой, а всё больше спрашивали путёвки в желудочные санатории и дома отдыха, которые ведь тоже распространялись через те же профсоюзы. Давно мои родители так не веселились. Отсмеявшись вдоволь, отец вручает мне направление на бланке своего профкома к знаменитому Буданову П. П., который распределяет все путёвки среди альпинистов «Спартака», с просьбой выдать столь необходимую мне путёвку. Поскольку никогда раньше из утильной конторы к Буданову П. П. с такими просьбами не приходили, он долго изучал эту бумагу, потом также долго подозрительно смотрел на меня, очевидно, пытаясь образно вписать моё лицо и тело 20-летнего юноши в утильный ларёк, но, в конце концов, решил не связываться и выдал мне путёвку на самую невостребованную 5-ю смену в сентябре. Я не стал с ним припираться – не мог же я сказать, что вообще-то я не утильщик, а студент и потому путёвка эта мне не подходит – он бы тогда точно послал меня в студенческое общество «Буревестник», откуда я уже получил свою первую путёвку.
Ясно, что в сентябре я не смогу воспользоваться этой путёвкой, и тогда я пошёл к не менее знаменитому в ленинградском альпинистском мире Кершу С. М., который занимался тем же, чем Буданов П. П., но в ДСО «Труд». Все ленинградские альпинисты знали, а в тот момент и я сумел убедиться, что Семён Михайлович был добрейшей души человек и всегда и всем готов был помочь. Я попросил его обменять мою «спартаковскую» путёвку 5-й смены на путёвку 3-й смены в любом лагере Кавказа, чтобы я смог успеть добраться туда после 2-й смены в лагере «Алибек». Добрая душа Керш нашёл для меня такую путёвку в альплагерь «Торпедо», который находился в Цейском районе Кавказа, т. е. после «Алибека» мне придётся перебираться с Западного Кавказа на его Восточное крыло. Вот таким непростым образом мне удалось за одно лето пробыть в горах две смены подряд.
Итак, я прибыл в а/л «Алибек», о котором так много уже слышал и знал, что это самый комфортабельный альп лагерь СССР. Посмотрите сами на него, каким он был в тот 1961 год, и я уверен, что он понравится и вам:
https://tinyurl.com/2p8b5bte.
За смену в Алибеке я сделал четыре восхождения (1Б, две 2А и 2Б к. тр.), а затем переехал в а/л «Торпедо». Там я сделал ещё четыре вершины (две 2А, 2Б и 3А), чем не только выполнил 3-й спортивный разряд, догнав своих товарищей по институту, но дополнительно сделал ещё задел для 2-го разряда – совсем неплохо для значкиста, коим я был до начала сезона. К этому времени у меня в активе было уже десять восхождений. Надо сказать, что я немного побаивался того, как меня примут в а/л «Торпедо», поскольку я должен был раскрыть секрет, что уже побывал в а/л «Алибек», но был приятно удивлён, что там никто этим не заинтересовался. Даже наоборот, я почувствовал некоторое уважение – ведь инструктора – люди сами спортивные и хорошо относятся к тем, кто вкладывает сил и времени больше, чем это обычно требуется. А до профсоюзных проблем никому в лагере дела нет, для инструктора куда важнее подготовка участника, а я, конечно, был лучшим в группе из пяти человек, т. к. был уже прекрасно акклиматизирован после первого лагеря.