![](/files/books/160/oblozhka-knigi-zhizn-i-strah-v-krestah-ildah-i-koe-chto-esche-372753.jpg)
Текст книги "Жизнь и страх в «Крестах» и льдах (и кое-что ещё)"
Автор книги: Исаак Гилютин
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)
В июле 1967 года я впервые попал на Тянь-Шань, один из красивейших уголков тогдашнего СССР. Тянь-Шань – это вам не Кавказ, его размеры и красоты поражают. Кроме того, мы жили там в экспедиционных условиях. Это означает, что две наших коллективных путёвки (каждая на 12 человек) мы отоварили в а/л «Ала-Арча», там же получали всё необходимое нам на месяц снаряжение (палатки, верёвки, ботинки, кошки, ледорубы и пр.) и уезжали в соседнее Аламединское ущелье, в котором кроме нас не было ни одной живой души, не считая архаров – горных баранов. Какое это оказалось удовольствие – быть предоставленным самим себе без всякого начальственного ока.
Этот сбор прошёл исключительно успешно для всех его участников. Отчасти, причиной такого успеха как раз и была наша удалённость от всех лагерей и групп восходителей. Именно это обеспечило непрерывную работу сбора без отвлечения на спасательные работы, что редко бывает в условиях, когда сбор работает на базе лагеря. Для меня лично сбор был также очень успешным – я сделал три пятёрки (одну 5А, ещё одну 5А первопрохождение по новому маршруту и одну 5Б), чем и закрыл такой желанный 1-й спортивный разряд, который уже давал формальное право всерьёз называться спортсменом. Так, по крайней мере, казалось мне самому.
Тем не менее, и здесь произошло одно событие, которое врезалось мне в память и которое имеет отношение к заглавию книги, а точнее к страху в горах. У меня таких эпизодов было два и оба связаны с именем Фреда Туника, который в этот раз был начальником нашего сбора. Одним из участников сбора был всеми уважаемый, в том числе и мною, Саша Соколов, выпускник физического факультета ЛГУ (Ленинградский Государственный Университет), большая умница, интеллигентный и очень доброжелательный человек. К тому же мы были с ним ровесники. После тренировочного восхождения подзывает меня Фред, возле которого уже стоит Саша, и объясняет мне ситуацию, которая сложилась у Саши:
– Понимаешь, Исаак, Саше для того, чтобы закрыть 1-й разряд нужно руководство на 4Б, но я вас хочу выпустить на вершину 6-я башня Короны с юга (5А), на которую ты имеешь право руководить, а Саша – нет. Поэтому давай сделаем так: в бумагах оформляем руководителем тебя, на восхождении руководит Саша, а после восхождения, если всё пройдёт хорошо, мы переписываем бумаги, где ставим Сашу руководителем. Ты согласен?
Фред, скажем прямо, подставил меня по полной: если всё пройдёт хорошо, Саша получает руководство и то, что Фред не имел права выпускать его руководителем, уже не имеет значения, по принципу победителей не судят. А, если в группе возникает какое-либо ЧП, тогда отвечать за всё будет Исаак – ведь это он записан в бумагах руководителем. Скажем прямо, я был очень зол за такую подставу, но поскольку это был Саша – ему я отказать никак не мог. Ни для кого другого я бы на такую рокировку не согласился. Грубо говоря, Фред прикрыл свой зад мною. А среди нас была ещё одна девочка. Во всё время восхождения Саша лидировал, я шёл замыкающим, а передо мной шла эта девочка, за которой я неотрывно следил, как за слабым звеном нашей группы. И, как только я замечал, что её нога вот-вот может проскользнуть, я буквально подставлял свои руки под её плохо поставленную ногу, чтобы не дать ей оступиться. Настолько я чувствовал себя плохо в этой дурацкой ситуации, когда от меня практически ничего не зависит, но при этом, если произойдёт что-то плохое, вот тогда я стану главным и ответственным. Мне по-настоящему было страшно всё это восхождение, поскольку дурные мысли не оставляли меня ни на минуту. Слава богу, восхождение прошло без эксцессов и по возвращении Фред поменял бумаги без всякого риска для себя. В условиях лагеря такое сделать было бы невозможно, т. к. там документы хранятся у начальника спасательной службы. А с Сашей мы ещё раз будем в одной группе в 1969 году при восхождении на пик Энгельса на Памире – первую для всех нас 6 к. т., о чём речь ещё впереди. Но ещё через три года, 26 августа 1972 года, этот прекрасный во всех отношениях человек погибнет в моём любимом а/л «Безенги» при восхождении на красивейшую вершину района Гестола по северной стене (5Б к. т.). Их связка была сорвана лавиной, их тела так и не нашли. И как тут ещё раз не вспомнить пословицу о том, что «хорошие люди долго не живут».
В тот год мы сделали ещё две пятёрки под руководством самого Туника. Одна из них Северный Аламедин по СВ стене (5А+1 к. т.), которая позволила нам стать призёрами чемпионата Ленинграда в классе технически-сложных восхождений. +1 в категории трудности означает, что было это первопрохождение, т. е. мы первые пролезли своим маршрутом, никто до нас этого не делал. На самом деле, мы просто заблудились и ушли в сторону от заявленного маршрута. Но Фред решил, представить это, как будто мы, так и планировали пройти. И опять такое было возможно сделать только благодаря тому, что все бумаги были в руках самого Фреда. Вторая пятёрка – 6-я Башня Короны по Западной стене (5Б) позволила нам стать ещё и призёрами ЦС (Центральный Совет) ДСО «Труд».
А в следующем 1968 году этот сбор повторился в тот же месяц, в том же месте, с тем же начальником и был не менее успешным, чем предыдущий. Я опять сделал три пятёрки, из них одну руководителем на пик Лермонтова (5А), другую в двойке с Мишей Ильяшевичем на пик Киргизстан по Западному контрфорсу Северной стены (5Б+1). За восхождение на пик Киргизстан мы с Мишей опять стали призёрами чемпионата Ленинграда в классе технически-сложных восхождений. Это восхождение запомнилось двумя эпизодами. Первое из них – это то, что мы опять заблудились на маршруте и это наверняка была моя ошибка, т. к. почти весь маршрут я шёл первым. Тем не менее, мы вышли наверх, хотя и другим, незапланированным, контрфорсом и Фред по этой причине предложил нам назвать наше восхождение первопрохождение. Второе событие чуть было не закончилось трагедией: поскольку этот маршрут до нас никто не ходил, то однажды, выйдя наверх почти на всю 40-метровую верёвку, я схватился левой рукой за плиту, которая казалась частью скалы, и за которую я собирался подтянуться как на турнике, но, как только я начал её нагружать весом своего тела, она отделилась от скалы и «пошла» на меня. Теперь представьте себе такую картину: внизу в 40 метрах прямо подо мной почти на вертикальной стене стоит Миша, страхующий меня, на меня медленно движется плита весом килограммов 40, которую я теперь всем своим телом прижимаю к стене, чтобы замедлить её сползание со скалы и дать Мише время отойти в сторону, чтобы плита или её обломки не задели его. Слава богу, всё обошлось, и он сумел вовремя передвинуться в сторону от предполагаемого падения. Хорошо, что такая возможность была, а ведь часто её не бывает! Кроме того, он же обеспечивал и мне нижнюю страховку, которую никак не мог бросить. Такое, конечно, не забывается.
А после месячного сбора шесть человек, из тех, кто имел неограниченный отпуск, переехали в ущелье Баянкол, затем подошли под вершину Мраморная стена (высота 6,400 метров, 5А к.т.), которая находится в перекрестье Сарыджасского и Меридионального хребтов Тянь-Шаня, и взошли на неё с севера. Вершина эта находится на границе трёх государств – Казахстана, Киргизии и Китая. Для всех нас это был первый шести тысячник, к тому же самый северный в отрогах Гималаев. Поскольку по Меридиональному хребту проходит граница с Китаем, а мы имели ночёвку на гребне под вершиной, то позволили себе даже немного подурачиться: поставили палатку не на самом гребне, а на 10 метров ниже на китайской стороне, чтобы потешить себя мыслью, что провели ночь в Китае, не имея китайской визы. По результатам этого сезона я стал кандидатом в мастера спорта.
Дневная аспирантура, 1968–1969
Мои самые счастливые годы в СССРОсенью 1967 года после двух лет пребывания в вечерней аспирантуре мне показалось, что у меня имеются все основания для того, чтобы перевестись из вечерней аспирантуры в дневную. К этому времени была опубликована ещё одна наша статья с Лёвой в журнале «Вопросы Радиоэлектроники», Серия «Электронная Вычислительная Техника» под названием «Контроль аналогового моделирования на основе линеаризованных уравнений», а также моя личная брошюра объёмом в 37 страниц под названием «Автоматизация процесса подготовки задач для моделирования на аналоговых вычислительных машинах, Обзор по материалам зарубежной печати», которая вышла в свет в 1968 году и которую по совету Смолова В. Б. я сделал первой (вводной) частью будущей диссертации. Когда я спросил Смолова В. Б. поддержит ли он мою просьбу о переводе в дневную аспирантуру, он без промедления дал своё согласие. Этого было достаточно, чтобы перевод состоялся, чем я немедленно воспользовался.
Таким образом, с 1 сентября 1968 года я оказался в дневной аспирантуре, т. е. с отрывом от производства, на целых два года и со стипендией 70 рублей в месяц. Это, конечно, меньше, чем инженерные 110 рублей, но полная свобода стоит много дороже. Теперь я мог целиком посвятить себя диссертации, совсем не отвлекаясь на нелюбимую работу, но отвлекаясь на любимый альпинизм в том объёме, в котором потребуется. К этому времени я уже оставил свой пост председателя СМС – ведь у меня теперь был свободный проход через проходную «Электроприбора», и я более не нуждался ни в каком прикрытии. Надо сказать, что эти два года в аспирантуре я как-то без особого напряжения жил на 60 рублей в месяц: 10 рублей я всё также отдавал сестре на оплату коммунальных услуг, а со стипендии не брали подоходный налог и налог на бездетность. И в командировки стало ездить значительно проще – не надо ни у кого отпрашиваться с работы, а расходы на них теперь оплачивала аспирантура. Ещё один плюс аспирантуры – никто не может направить меня в колхоз и тем самым нарушить мои планы.
Эти годы моего пребывания в дневной аспирантуре были самыми счастливыми годами моей жизни в СССР. Судите сами: никаких обязательств ни в личном, ни в общественном плане; полная свобода в составлении своего расписания; целый день провожу в библиотеке БАНа, занимаясь очень интересным интеллектуальным трудом; по вечерам либо тренировки со студентами ЛИТМО, либо консультации с Лёвой; две недели в мае и неделя в ноябре – на скалах со студентами; полтора-два месяца летом – в больших горах; все уикенды зимой – в Кавголово на лыжах. И даже в бытовом плане всё в порядке – отдельная 8-метровая комната в квартире у сестры, куда я прихожу, когда вся её семья уже спит, а просыпаюсь, когда в квартире уже никого нет. Теперь читатель легко может понять то счастливое для меня время.
Пражская весна и её конецДля молодого читателя напомню, что в январе 1968 года первым секретарём Центрального Комитета Коммунистической партии Чехословакии (ЧССР) стал реформатор с демократическими взглядами Александр Дубчек, провозгласивший «социализм с человеческим лицом», который попытался предоставить дополнительные права своим гражданам: свободу слова, свободу передвижения и ослабление государственного контроля над Средствами Массовой Информации.
Курс на изменения в политической и культурной жизни и реформы в исполнительной власти не были одобрены СССР, после чего на территорию ЧССР были введены войска Организации Варшавского договора для подавления протестов и манифестаций, что породило волну эмиграции из страны.
Политические реформы Дубчека и его соратников не представляли собой полного отхода от прежней политической линии, как это было в Венгрии в 1956 году, однако рассматривались руководителями СССР и ряда стран социалистического лагеря (ГДР, Польша, Болгария) как угроза партийно-административной системе Советского Союза и стран Восточной Европы, а также целостности и безопасности «советского блока» (по факту безопасности властной монополии и марксистской идеологии КПСС и гегемонии СССР).
Период политического либерализма в Чехословакии закончился в ночь с 20 на 21 августа вводом в страну более 300 тыс. солдат и офицеров и около 7 тыс. танков стран Варшавского договора. Это событие раскололо нашу страну на две неравные части: громадное большинство, как и всегда в СССР, поддержало эту акцию, в то время как наиболее прогрессивная часть интеллигенции осудило её. Нашлись даже семь смельчаков, которые вышли на Красную площадь в Москве открыто протестовать против военного вторжения в суверенную страну.
В моём тогдашнем окружении были и те и другие. Вот какой диалог на эту тему произошёл у меня с моей бывшей руководительницей в «Электроприборе» Нэддой Хариковой, которую вполне можно было отнести к тогдашней технической интеллигенции, для которой чтение прогрессивного тогда журнала «Новый мир» и других подобных изданий считалось почти обязательным. Она сказала мне:
– Мы же их освободили в 1945 году от фашизма и теперь имеем моральное право настаивать на нашем образе жизни – произнесла она фразу, которую это большинство повсюду использовало в качестве доказательства своей правоты.
А вот, что я ей на это тогда ответил:
– Недда, давай представим, что ты тонешь в озере, я вижу это и бросаюсь тебя спасать. Твоё спасение удалось, теперь ясно, что ты обязана мне своей жизнью, и с этих пор, и до конца твоей (или моей) жизни я буду диктовать тебе как жить, в том числе, за кого тебе выйти замуж, с кем дружить, а с кем нет, и тому подобные очень личные дела. Как ты на это посмотришь?
Это был, конечно, риторический вопрос и ответа на него не последовало. Но я думаю, что она при этом всё равно не изменила своего мнения на обсуждаемый вопрос. И таких людей было очень много даже среди интеллигенции.
А теперь расскажу про персонажа из противоположного лагеря. В дни, когда произошло это историческое событие я почти всё время работал в БАНе (Библиотека Академии Наук) над своей диссертацией. Очень часто в коридоре БАНа я встречал Лидию Ивановну Гликман, которая распознала во мне того тихого еврейского мальчика-«замухрышку» из дома моего детства по Барочной улице, дом 4. Она в те годы тоже проживала в нашем доме со своим мужем Гавриилом Давидовичем Гликманом и дочерью. Сегодня Гликман Г. Д. довольно знаменитый скульптор и живописец-портретист, а тогда он был малоизвестным, но все жители нашего дома знали, что он скульптор. А сама Лидия Ивановна преподавала на Историческом факультете в Университете ЛГУ. Почему-то она проявила интерес к моей личности и мы, регулярно встречаясь в коридоре БАНа, обсуждали с ней все текущие события и, конечно, не могли обойти тему «Пражской весны» и её трагического конца. Излишне говорить, что она принадлежала к прогрессивной части интеллигенции, которая осуждала произошедшее.
Из того разговора мне тогда запомнился её вполне дружеский упрёк в мой адрес, а также и в адрес других инженеров, работающих на ВПК (Военно-Промышленный Комплекс). Вот как она тогда «поддела» таких, как я:
– Вам всем должно быть очень неуютно, если не сказать стыдно, работать не покладая рук на ВПК, тем самым увеличивая силу и влияние партии и правительства, с политикой которых, и внутренней, и внешней, вы, мягко говоря, не согласны.
Упрёк, конечно, был справедлив, но в той системе, в которой мы тогда жили, другого выхода нам не оставляли. Однако и я не остался в долгу перед Лидией Ивановной. Вот мой ей ответ:
– А вы, имея в виду инженеров человеческих душ, как тогда называли писателей, философов и историков, ещё хуже нас – вы «засоряете» головы молодёжи идеями, ничего общего не имеющими с реальностью.
После такого обмена любезностями мы вполне удовлетворённые вернулись к нашим повседневным занятиям.
Мой дядя – известный физик Иоффе М. С.В мои аспирантские годы мне часто приходилось бывать в командировках в Москве. Общеизвестно, что в то время, 1966–1970 г. г., получить номер в гостинице простому инженеру было совершенно невозможно. Мне же очень повезло, что там жили родственники, мамины двоюродные брат и сестра, Леопольд (Леонид) Львович Горелик и Фира Львовна Иоффе. Несмотря на то, что Леопольд и его близкий друг, Михаил Соломонович Иоффе, перед войной закончили Физический факультет ЛГУ, они оба после четырёх лет фронтовой службы в Ленинград не вернулись. Они были вызваны в Москву, в Институт Атомной Энергии (ИАЭ), который был создан всего двумя годами ранее с одной лишь целью – как можно быстрее создать атомную бомбу, и учёные-физики там нужны были «позарез». Совсем рядом с ИАЭ для его сотрудников в срочном порядке построили комфортабельные по тем временам так называемые «сталинские» дома. В одном из таких домов по одной лестнице на втором этаже в двухкомнатной квартире жил Леопольд со своими родителями, а в точно такой же квартире на восьмом этаже жила его сестра Фира Львовна с мужем Михаилом Соломоновичем и их дочерью Ритой. Вот у них-то я и останавливался каждый раз, когда приезжал в Москву по своим диссертационным делам. Мало того, что они давали мне приют и ночлег, так я ещё получал огромное удовольствие от общения с самим Михаилом Соломоновичем. Как раз в эти годы он часто бывал в Европе с докладами на многочисленных физических конгрессах и у него всегда находилось, что рассказать.
Теперь, чтобы дать понять читателю что за человек был Михаил Соломонович, я, с позволения самого автора, привожу здесь отрывок из рассказа «Зальцбург 1961 г.», который опубликован в книге ленинградского учёного-физика Березина Арсения Борисовича под необычным названием «Пики – Козыри», изд. 2009 г.:
(Здесь необходимо ввести читателя в содержание его рассказа: после успешного выступления делегации советских физиков, возглавляемой академиком Арцимовичем Л. А., на конгрессе, посвящённом управляемой термоядерной реакции в Зальцбурге, делегация прибыла в аэропорт Вены, чтобы лететь в Москву. Далее привожу слова самого Березина А. Б. – И. Г.)
«При посадке в самолёт советской компании «Аэрофлот» случилось непредвиденное: на рейс было продано на один билет больше, чем было мест. С нами летела наша сборная по футболу, которая накануне проиграла австрийцам. Предстояло решить, кого оставлять в Вене на неделю до следующего рейса: футболиста или учёного. Решали долго. Сначала в аэропорту, потом у самолёта. Мы сидели внутри. Лев Андреевич сказал:
– Пошли на воздух, мне душно.
Мы вышли. У колеса стояли Представитель (от Аэрофлота), начальник Главка, куратор (очевидно, от КГБ) и Гавриил Качалин, начальник проигравшей команды. Поодаль кучковались хмурые футболисты с баулами. Спор был в самом разгаре.
– А вот и Лев Андреевич, – обрадовался начальник Главка. – Подходите к нам!
И Качалин с ходу обратился к новому лицу:
– Вот вы, товарищ академик, знаете всех своих. Вы за них ручаетесь?
И Лев Андреевич, не почувствовав ловушки, гордо ответил:
– Ручаюсь, как за самого себя!
– А я, – осклабился Качалин, – не могу поручиться ни за одного! Все они пьяницы и фарцовщики. Оставишь без присмотра, он или напьётся, или сбежит. Вот и выбирайте сами!
– По-моему, всё ясно, – сказал представитель Аэрофлота. – Кого будете оставлять, товарищ академик?
Лев Андреевич был в ярости. Его сделали как мальчишку. Но от суровой советской действительности деваться было некуда. И он сказал:
– Тогда останется Михаил Соломонович Иоффе.
В глубине души я надеялся, что он назовёт меня.
Но он назвал человека, которому всецело доверял. В самолёте это известие вызвало бурю протеста: все считали, что справедливо было бы оставить футболиста, тем более проигравшего. Один Михаил Соломонович (М. С.) спокойно взял свои вещи и вышел на лётное поле. Грусти на его лице мы не заметили.»
А теперь вторая, главная, история, которая хорошо отражает тогдашнюю атмосферу в СССР и ради которой я решил, что будет уместно поместить эту главу в мою книгу. Тот Зальцбургский конгресс 1961 года стал поворотным пунктом в общении между учёными-физиками СССР и их зарубежными коллегами. Поскольку никто из них не нарушил «кодекс строителя коммунизма» в первой из своих поездок в зарубежную страну капиталистического мира, все они вдруг стали «выездными». И М. С. был одним из них. Теперь не проходило и года, чтобы он не летал в одну из стран Западной Европы либо для участия в физическом конгрессе, либо для чтения лекций в одном из тамошних университетов. Этот процесс значительно расширил его научные контакты и, как следствие, знакомство зарубежных коллег с его собственными достижениями в области увеличения времени жизни высокотемпературной плазмы в магнитном поле.
Дальнейшее повествование я веду со слов самого М. С.: 6-го февраля 1969 года он начинает получать многочисленные телефонные звонки и телеграммы от советских коллег, которые работают в восточной части страны (Владивосток, Томск, Новосибирск), поздравляя его с присуждением американской премии «Атом на службе мира». Премия эта в области физики атома считалась второй по значимости после Нобелевской и учреждена фондом Форда в 1955 году. Её первым лауреатом в 1957 году стал знаменитый физик Нильс Бор, а из советских физиков её получил академик В. И. Векслер в 1963 году. Оказалось, что всесоюзная радиопрограмма «Время» (или «Маяк»?) в утренней новостной программе сообщила это радостное для СССР известие, ссылаясь на своего корреспондента в Вашингтоне. Какого же было удивление самого М. С., когда утро пришло в европейскую часть СССР, а в программе «Время» этого сообщения не оказалось!? Теперь стало очевидно, что кто-то в её московской редакции в срочном порядке откорректировал новостную программу, получив такое указание откуда-то «сверху». А чуть позже в течение дня начали названивать и московские корреспонденты западных газет с поздравлениями и вопросом: «вы принимаете премию и поедете в США для её вручения?». М. С. «изворачивался» как мог, чтобы не сказать ни «да», ни «нет». Ведь это было время, когда над каждым из нас стояли партком, райком, первый отдел (читай КГБ), дирекция института, и т. д., и только они знали, как следует ему поступить. Но в данном случае и эти органы управления всего и всем в нашей стране тоже не знали, что ему сказать, поскольку вопрос был международного уровня. Наконец, в первом отделе института ему сказали, что надо повременить с ответом – они ждут решения с «самого верху».
А через неделю по почте приходит следующее письмо на двух страницах из Комитета по присуждению премии «Атом на службе мира» за 1969 год из Бостона:
https://tinyurl.com/2p829b83
https://tinyurl.com/ykyknt6d
Как видно из этого письма, премия присуждается в девятый раз и будет поделена между семью лауреатами из Дании, СССР, Великобритании и США. Каждый из этих семи лауреатов получит традиционную золотую медаль и чек на $15,000 (1/7 часть от полной премии в $105,000). Церемония вручения состоится в Национальной Академии Наук в Вашингтоне 14 мая 1969 года и непременным условием является её получение на территории США. Письмо также содержит просьбу сообщить телеграммой до 26-го февраля о своём прибытии для получения премии, чтобы у них было достаточно времени для подготовки церемонии вручения.
«Бедный» М. С., от которого уже ничего не зависело, продолжал с трудом отбиваться от иностранных журналистов в ожидании своей судьбы. Наконец, через две недели после начала этой эпопеи его вызвал начальник первого отдела и озвучил вердикт, который пришёл «с самого верха»: он должен отказаться от премии по причине агрессивной войны, которую США ведёт во Вьетнаме. Ещё через пару дней он узнал, что по его вопросу собиралось Политбюро ЦК КПСС (!?) и на него был приглашён директор ИАЭ академик Л. А. Арцимович, тот самый, который в предыдущем рассказе так высоко оценил моральные качества М. С. Самое интересное, что, как удалось узнать самому М. С., проблема вовсе не состояла в пятом пункте его анкеты, как легко можно было бы предположить в то время. Выступление академика на Политбюро звучало так, что М. С. вообще-то всего лишь кандидат физмат. наук, даже не доктор, и сам академик не разделяет столь высокой оценки работы М. С. Как видите, даже этот вполне заслуженный учёный-академик был не лишён банальной зависти, которая заключалась в том, что какой-то к. ф-м. н., работающий в его институте получит довольно престижную международную премию, а он, академик, вроде, как и ни при чём.
Очевидно, чтобы сгладить неуклюжесть сложившейся с М. С. ситуации, когда его заслуги признаны мировым научным содружеством, но не в самом СССР, в следующем 1970 году ему предлагают защитить докторскую диссертацию без самой диссертации. Да-да, я не ошибся, для этого он пишет лишь реферат на нескольких страницах. На самом деле и защиты, как таковой, не было, а было присвоение докторского звания по совокупности заслуг. Это был редчайший случай такой чисто формальной защиты и присвоения звания д. ф-м. н. Другой известный мне подобный случай произошёл в 1935 году с будущим академиком и Нобелевским лауреатом по экономике Л. В. Канторовичем, которому в тот год исполнилось всего 22 года. И чтобы окончательно подсластить пилюлю, М. С. в том же 1970 году получает ещё и Государственную премию за руководство исследованием «неустойчивости высокотемпературной плазмы в магнитном поле и создание метода её стабилизации «магнитной ямой»». Это в дополнение к уже имеющейся Сталинской премии 1953 года за «разработку и внедрение в промышленность электромагнитного метода разделения изотопов и получение этим методом лития-6». Здесь следует ещё добавить к перечисленному, что в мире управляемой термоядерной реакции М. С. известен ещё так называемыми «магнитными палками Иоффе», названными в его честь.
А вот и ещё одна нестыковка в этом скандальном деле. Когда я раньше (в 2017 году) готовил материл для этой главы, я обратил внимание, что в русской версии Википедии на странице, посвящённой М. С., вообще ничего не было сказано про премию «Атом на службе мира», в то время как в английской версии, где перечисляются все её лауреаты с 1957 по 1969 года -
https://en.wikipedia.org/wiki/Atoms_for_Peace_Award
– его имя упоминается со сноской о том, что Советское правительство заставило его отказаться от премии. Когда же я проверил ту же страничку в Википедии годом позже (август 2018), я уже обнаружил в ней такую запись:
«Премия «Атом на службе мира» 1969 г. присуждена за оригинальные эксперименты в области горячей плазмы. Под давлением правительства СССР (М. С. Иоффе (И. Г.)) был вынужден отказаться от премии».
А чуть ниже я нашёл такое этому факту подтверждение: «В последний раз эта страница редактировалась 1 июня 2018».
Можно подумать, что кто-то узнал о моём намерении посвятить М. С. целую главу в этой книге и потому решил привести этот факт его жизни в полное соответствие с действительностью.
В связи с М. С. мне вспоминаются два эпизода, которые связаны с Театром на Таганке, который в конце 1960-х годов был чрезвычайно популярным в Москве, да и во всём СССР. Слава его была велика, а вот зал там был очень маленький для театра такой популярности и купить билет на его спектакли для москвичей не представлялось возможным. Что уж тут говорить про заезжих на несколько дней командированных. Тем не менее, мне удалось там побывать дважды и оба раза даже бесплатно. Для этого я использовал свой обычный приём – приезжал за пол часа до начала спектакля и начинал себя убеждать, что я должен попасть в зал во что бы то ни стало, одновременно внимательно наблюдая за происходящим вокруг. Первый раз это происходило зимой в лютый мороз, когда я заметил, что некоторые зрители, которые уже прошли с билетами внутрь и сдали свою верхнюю одежду в гардероб, выходят обратно через контроль чтобы покурить на свежем воздухе. Когда же они возвращаются, контролёрша, видя, что они без верхней одежды, больше не просит предъявлять их билеты, поскольку очевидно, что их одежда сдана в театральный гардероб. Тут то я и понял, что это обстоятельство и есть мой шанс попасть внутрь. Надо только решить, как избавиться от моей верхней одежды, но так, чтобы не простудиться на таком морозе. Быстрая рекогносцировка местности показала, что слева от театра имеется небольшой ресторан, в который я и побежал. После того, как я отдал гардеробщику свою куртку, пришлось изобразить вид, что ищу посадочное место в зале ресторана, а сам наблюдал за гардеробщиком и, как только он отвернулся, я бросился на улицу и прямиком в такой вожделенный Театр на Таганке. Проскочил я в зал в толпе покуривших без всяких проблем, как и было запланировано. Ну а дальше всё было проще простого: поскольку там всегда было много официальных блатных безбилетников, которые сидели на ступеньках лестницы, то я просто присоединился к ним. В тот раз я попал на спектакль «Добрый человек из Сезуана» по Бертольду Брехту. Это тот самый первый спектакль, с которого начался Театр на Таганке. Я, конечно, был счастлив своей удаче, но не мог полностью насладиться спектаклем, поскольку всё время, которое он шёл, а это было больше 3-х часов, меня не покидали мысли:
– а вдруг ресторан закроется раньше, чем закончится спектакль?
– и что я тогда буду делать без куртки на таком морозе?
– и какая судьба будет у моей куртки?
Второй раз такой метод уже не мог сработать, поскольку происходило это летом и нужно было придумать что-то пооригинальнее. В тот день давали тоже очень известный их спектакль "Десять дней, которые потрясли мир" по роману Джона Рида. На этот раз я стал внимательно наблюдать за всеми людьми, проходящими через контроль, а особенно за теми, кто делал это не имея билета. Надо сказать, что на этот раз удача пришла даже быстрее, чем в первый раз. Я заметил, что уже второй человек на вопрос ваш билет, ответил контролёрше, что он идёт к Марии Михайловне. Тогда я решил, что ведь я тоже могу идти к той же самой мифической Марии Михайловне. Вопрос только в том, что лицо при этом должно выглядеть очень наглым, а я никогда не обладал актёрским мастерством, и ещё хорошо бы знать, где же находится эта мифическая женщина, чтобы после прохождения через контроль не дай бог не направиться в сторону, противоположную её реальному нахождению – ведь тогда я буду разоблачён и с позором изгнан. В результате мне повезло – случайно я выбрал правильное направление к Марии Михайловне и опять, как и многие другие блатные безбилетники, занял своё почётное место на ступеньках лестницы. На этот раз получилось даже лучше – т. к. мне не пришлось переживать за возможные последствия моей придумки (куртки у меня на этот раз всё равно не было), то я легко расслабился и сполна насладился игрой актёров.