![](/files/books/160/oblozhka-knigi-zhizn-i-strah-v-krestah-ildah-i-koe-chto-esche-372753.jpg)
Текст книги "Жизнь и страх в «Крестах» и льдах (и кое-что ещё)"
Автор книги: Исаак Гилютин
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)
По результатам того самого распределения, о котором я рассказал выше, на свою практику, которая началась 1 сентября 1961 года, я попал в НИИ-303 (Научно-Исследовательский Институт) Министерства Судостроительной промышленности СССР. Это название только для широкой публики, а на самом деле он оказался очень закрытым военным предприятием под названием п/я (почтовый ящик) 128. К нему же относился и территориально там же находившийся опытный завод № 212, он же завод «Электроприбор». Так много названий очевидно, чтобы запутать шпионов всех мастей. На самом деле, две эти части в комплексе представляли собой ведущее в стране предприятие по разработке высокоточных навигационных гироскопических комплексов и систем. В каждом из этих двух частей работало около 5 тысяч человек. Я был направлен в вычислительный отдел под номером 32. Этот отдел имел в своём распоряжении три больших электронно-вычислительных машины (ЭВМ), в сегодняшней терминологии mainframe – одна цифровая (не то «Урал», не то «Минск») и две аналоговых машины «Электрон». Каждая такая машина располагалась в большом зале (площадью – 60 кв. м) с высоким потолком и мощными вентиляторами. Очень скоро стало понятно почему нужно такое большое помещение – ведь все эти машины были созданы на основе электронных ламп, которых там было большое множество и которые нещадно разогревали воздух и потому в летние жаркие дни на них попросту нельзя было работать. Читатель, надеюсь, помнит, что о кондиционерах в то время никто даже понятия не имел, что такие приборы вообще могут существовать.
Молодой читатель может не понять: какие-такие компьютеры на электронных лампах в 1961 году, когда UNIVAC, первый компьютер на транзисторах, появился в США ещё десятью годами раньше? Должен напомнить такому читателю, что СССР в то время жил за «железным занавесом» и, как тогда говорили специалисты, отставал в этой области от Запада на целых два десятилетия. Такое отставание объяснялось ещё и тем, что в самом начале 50-х годов прошлого века кибернетику в СССР вообще называли наукой мракобесов и потому она была попросту под запретом.
Итак, на преддипломную практику я попал в одну из двух групп, занимающихся математическим моделированием систем управления динамических объектов (спутников; ракет, выпускаемых подводными лодками в подводном положении и т. д.) на аналоговой ЭВМ «Электрон». Руководителем моей группы была молодая женщина по имени Недда Харикова, которая пришла в этот отдел всего лишь годом раньше меня после окончания ЛЭТИ (Ленинградский Электротехнический Институт им. Ульянова (Ленина)). Она стала не только руководителем моего диплома, но также и моим начальником на следующие шесть лет. У неё в подчинении было ещё два инженера и три техника. Работать под ней было одно удовольствие: ей психологически было трудно приказывать и требовать от подчинённых результатов работы, очевидно, в силу своего молодого возраста. Ей было удобнее и быстрее сделать самой то, что должны были делать подчинённые, но по какой-то причине они этого не делали или делали плохо. Она была такой безотказной «рабочей лошадкой», которая очень многое делала сама, при этом ещё и отвечала за своих подчинённых.
Теперь о самом дипломе. Я, разумеется, с первого же дня стал искать тему дипломной работы и очень скоро такая нашлась. ЭВМ «Электрон» состояла из трёх секций, каждая размером с большой шкаф. В каждой секции было шесть блоков для воспроизведения до четырёх нелинейных зависимостей каждым блоком. Для математического моделирования систем управления обычно требуется воспроизводить много нелинейных зависимостей и иногда имеющихся 24-х барабанов в секции станции было недостаточно и тогда приходилось нелинейности сверх этого лимита заменять на линейные зависимости. Такая замена, конечно, сказывается на точности решения поставленной задачи. В то же время, моему взгляду новичка бросилось в глаза, что эти блоки нелинейностей сконструированы не самым оптимальным образом и, если некоторые элементы блока передвинуть внутри него, то можно освободить место для ещё двух барабанов, увеличив таким образом их число до шести. Вот именно это и стало моей дипломной работой – увеличить количество нелинейных зависимостей на целых 50 % по сравнению с существующими только за счёт модернизации существующих блоков в пределах их габаритов. Такую модернизацию легко можно было бы осуществить непосредственно на нашем опытном заводе, без обращения к производителю самой ЭВМ.
Поначалу мне всё очень понравилось на моей (я так надеялся) будущей работе. А уж когда через два месяца я был официально оформлен на должность монтажника 4-го разряда с окладом в 45 рублей в месяц на весь оставшийся период практики и выполнения диплома, радости мой не было предела. За три месяца я скопил достаточно денег и по настоянию мамы купил себе первый в жизни костюм, чтобы было в чём сфотографироваться для выпускного альбома. Жизнь становилась всё прекрасней!
Надо признать, что моя дипломная работа, хотя и имела отношение к вычислительной технике, всё же была чисто конструкторской. Тем не менее, она вполне удовлетворяла требованиям, предъявляемым к дипломным работам, тем более что на первом курсе мы все прошли усиленный курс чертёжной подготовки. Теперь читателю должно быть понятно, что у меня в связи с дипломом много чертёжной работы, а это обстоятельство создаёт новую проблему. Дело в том, что на работе чертить негде, а дома первокурсник Аркадий почему-то не пользуется институтской чертёжной, как это все мы делали на первом курсе, а любит чертить дома. Теперь его чертежи постоянно занимают половину обеденного стола (я уже упоминал, что все наши чертёжные листы были площадью 1 м2), а на оставшейся половине домочадцы принимают пищу. Для молодого читателя поясню, что чертежи сначала исполнялись карандашом, а затем обводились тушью с помощью рейсфедера. Надеюсь понятно, какая осторожность должна была соблюдаться в доме, чтобы не разлить тушь и не испортить ни чертёж, ни стол, ни пол. Ведь помимо чертёжника в доме ещё находились живые люди, которые должны были передвигаться, принимать пищу и дышать, наконец.
Уверен, что теперь читателю стало ясно, что мне совсем негде делать свои дипломные чертежи. Тут опять мне на выручку по дружбе пришла Таня Забегалова. Она, узнав про мою проблему, пригласила меня с моими чертежами к себе домой. Оказалось, что она живёт совсем недалеко от меня, на ул. Добролюбова, со своей мамой, которая целые дни и даже вечера проводит на работе. У них была большая комната в коммуналке такого же размера, как у нас, но только на двоих. В данном случае важнее было то, что в середине комнаты стоял громадный обеденный стол, на котором мы оба легко размещали наши чертежи. Вот так с Таниной помощью удалось решить и эту проблему.
Именно в этот период у нас образовалась дружная компания из студентов и сотрудников ЛИТМО: Таня Забегалова, Толя Кайданов, Лариса Новикова, Лариса Кочкина, Света Кузнецова и я. Тогда же к нам присоединился Саша Дриккер, который был самым молодым из нас. Он только что перешёл на 2-й курс, но уже успел побывать на майских скалах и летом съездить в альпинистский лагерь. В таком составе мы почти каждые выходные выезжали на скалы, не только в Приозёрск, но также в Выборг и другие пригороды Ленинграда с одной лишь целью налазиться вдоволь по скалам. А новый 1962 год мы вообще все вместе встречали у костра в лесу далеко от Ленинграда. Морозы тогда были лютые, но у нас с собой был шатёр, печка, бутылка шампанского и ананас, несмотря на общую бедность. Таня была среди нас самой опытной спортивной туристской и альпинистской, и она же являлась цементом всей группы. А вот и фото встречи нового года:
https://tinyurl.com/murr8sxm.
Теперь вы видите, какое это было прекрасное время – преддипломная практика! Мы спешили жить и наслаждаться молодостью и той свободой, которую нам ещё оставила советская власть!
Однако пора вернуться на грешную землю. В феврале 1962 года мы все успешно защитили свои дипломы, я даже с оценкой «отлично». В связи с этим событием в «Электроприборе» меня автоматически перевели из монтажника 4-го разряда на должность инженера с окладом целых 90 рублей ($100 по тогдашнему обменному курсу) в месяц. За вычетом подоходного налога и налога на бездетность в месяц получалось 75 рублей чистыми.
Здесь моё фото того времени, сделанное для выпускного альбома, – то, что в США называется Yearbook:
https://www.dropbox.com/s/t5jnpjnmywxi4c5/My%20photo%20from%20Yearbook.jpg?dl=0
В конце февраля наш выпускной курс (что-то около 150 человек) отметил переход в новую инженерную ипостась банкетом в ресторане «Восток» Приморского парка победы на Крестовском острове. Это событие я решил упомянуть здесь только для читателей – моих сокурсников, поскольку уверен, что никто из них уже не помнит, где это происходило. Я же помню это событие, очевидно, потому что сам его организовывал на правах всё ещё ответственного за защиту интересов студентов. На фоне пышных торжеств, которые устраиваются в американских университетах по аналогичным поводам (на одном таком событии мне пришлось присутствовать в качестве родителя в Стэндфордском университете в 2000 году), наше празднование окончания института выглядело куда скромнее. Я знаю, что сегодня и в России, по крайней мере, в крупных университетах, проводятся подобные торжественные мероприятия. В наше время ничего подобного не было, если не считать простого вручения дипломов в деканате университета.
В марте у нас последний заслуженный студенческий отпуск, и мы втроём, Толя Кайданов, Миша Сокольский (с Оптического факультета и тоже альпинист) и я, уехали на две недели кататься на лыжах на Кавказ, а точнее в горную хижину альпинистского лагеря «Алибек», которая находится на высоте 3,000 метров над уровнем моря. На Московском вокзале провожали нас мамы и когда я вернулся, мама мне рассказывает, что Ида Семёновна (Толина мачеха) после того, как наш поезд отошёл от перрона, задала ей вопрос с вызовом:
– А чья вообще это была идея?
Очевидно, задавая этот вопрос, она имела в виду, что это я совратил Толю на поездку. Толя ведь мальчик воспитанный, из хорошей интеллигентной семьи и не способен на такие поступки (?). По крайней мере, так я воспринял этот вопрос, впрочем, моя мама тоже. Потому она и решила мне это пересказать.
Поездка эта была по-настоящему сказкой несмотря на то, что там совсем не было подъёмника и подниматься на гору надо было своими ногами минут двадцать вверх для того, чтобы скатиться вниз за 30–40 секунд. Больше того, в то время мы и слухом не слыхивали о ратраках (специальных машинах типа бульдозеров), которые уплотняют свежий снег и сглаживают склон горы на лыжных курортах. Сегодняшнюю работу ратраков мы тогда делали своими ногами. Зато, это были настоящие большие горы со всеми сопутствующими им прелестями: неописуемые красоты при восходе и закате солнца, загорание на лыжах в плавках, умывание по утрам снегом, самостоятельное приготовление пищи и т. д. А продукты на целых две недели надо было поднять за один раз вместе со слаломными ботинками и лыжами от лагеря, который находился на высоте 2,250 метров. Конечно, эти 750 метров по высоте не были лёгкой прогулкой, но все мы были тогда уже достаточно тренированы, чтобы не «умереть» за эти несколько часов подъёма до хижины. На хижине в единственной большой комнате на двухэтажных дощатых нарах вповалку, было нас там человек сорок. В основном это были студенты, аспиранты и преподаватели университетов из Москвы и Ленинграда, поскольку сам лагерь «Алибек» принадлежал студенческому спортивному обществу «Буревестник». Кстати сказать, годом раньше, но тоже в марте на эту же Алибекскую хижину приезжал кататься на лыжах самый знаменитый из советских бардов того времени Юрий Визбор. В тот год и была им написана по свежим впечатлениям одна из самых известных его песен «Домбайский Вальс»:
Лыжи у печки стоят,
Гаснет закат за горой.
Месяц кончается март,
Скоро нам ехать домой.
Здравствуйте, хмурые дни,
Горное солнце, прощай!
Мы навсегда сохраним
В сердце своём этот край.
Нас провожает с тобой
Горный красавец Эрцог,
Нас ожидает с тобой
Марево дальних дорог.
Вот и окончился круг -
Помни, надейся, скучай!
Снежные флаги разлук
Вывесил старый Домбай.
Что ж ты стоишь на тропе,
Что ж ты не хочешь идти?
Нам надо песню допеть,
Нам надо меньше грустить.
Снизу кричат поезда -
Правда, кончается март…
Ранняя всходит звезда,
Где-то лавины шумят.
Трудно передать восторг и память об этой поездке лучше, чем это сделал Визбор своей песней.
Когда пришло время возвращаться в Ленинград, Толя решил, что он хочет ехать к Але Савиновой, впоследствии Кайдановой, в Казань, куда её направили по распределению. Теперь Толя просит меня «прикрыть его» перед его родителями, т. е. по приезде в город, я должен позвонить его родителям и соврать им, что Толя остался в горах ещё на одну неделю. Пришлось взять и этот грех на себя. Так что, Ида Семёновна была не так уж и неправа, когда подозревала меня в совращении Толи. Думаю позже, когда она всё-таки обнаружила эту мою ложь, она всерьёз меня возненавидела. Ведь Толя же врать не способен, а мне можно.
Мой друг Эдик АроновТеперь мне хочется рассказать об одном из наших сокурсников, который, несмотря на свои незаурядные способности, многократно подтверждённые впоследствии, был вполне заурядным студентом, если иметь в виду лишь успеваемость. Звать его Эдик Аронов и я ещё не раз в этом повествовании буду возвращаться к его личности не только потому, что дружил с ним в течение нескольких десятилетий, начиная с 3-го курса, но, главным образом, потому что он был совсем не ординарной личностью среди нас, к тому же наиболее умным, порядочным и честным. В добавок он обладал комплексом изобретателя, что редко приветствуется окружающими, особенно в СССР того времени, а может и в теперешней России тоже.
Итак, несмотря на перечисленные мною добродетели, Эдик оказался единственным ленинградцем из всего нашего курса в 200 человек, которому не нашлось работы в Ленинграде. Его распределили в деревню Сафоново Смоленской области, где только что построили гироскопический завод. Мне неизвестно, в какой организации он писал свой диплом, возможно прямо на своей кафедре гироскопических приборов, зато хорошо известно, что происходило с ним дальше. Я так же не могу исключить, что у него вообще не было дипломного руководителя (если такое вообще могло быть!) и тему для диплома он выбрал себе сам. Я знаю только одно: подходит «защитный» месяц февраль и Эдику нужен сторонний отзыв о его дипломной работе, а он так и не нашёл никого, кто взялся бы его написать. А без такого отзыва он не может быть допущен к защите. Нечто подобное случится и со мной через девять лет, когда я напишу свою диссертацию на соискание учёной степени к. т. н. Я, разумеется, в курсе его проблемы. К этому моменту я, проведя пять месяцев в своём вычислительном отделе, уже неплохо ориентируюсь там на предмет «кто есть кто». Среди сотрудников отдела было несколько кандидатов наук, как технических, так и физико-математических. Но только один человек по имени Яков Моисеевич Цейтлин совсем недавно защитил докторскую диссертацию. Я почему-то решил, что Яков Моисеевич – это тот человек, который лучше всех подойдёт для отзыва о дипломе Эдика. Конечно, не потому, что он доктор наук, а потому что он как-то более других интеллигентен и приветливее других здоровался со мной при встрече в коридоре. Как видите, я хоть и повзрослел в свои 22 года, но моя детская непосредственность и наивность всё ещё были мне свойственны.
При очередной с ним встрече в коридоре я объясняю ему ситуацию с моим другом Эдиком: нужен отзыв о его дипломной работе и не мог бы Яков Моисеевич взять на себя труд просмотреть её и написать отзыв. На моё удивление, Яков Моисеевич, вместо того чтобы послать меня «куда подальше», дал мне свой домашний телефон и сказал, чтобы Эдик ему позвонил для беседы по телефону. На следующий день Яков Моисеевич сам подходит ко мне в коридоре и говорит:
– Звонил мне ваш друг и из разговора с ним я понял, что у него много интересных мыслей в голове. Я пригласил его на завтра приехать ко мне со своим дипломом. После встречи с ним расскажу вам о своих впечатлениях.
Через пару дней Яков Моисеевич опять подходит ко мне и с улыбкой произносит:
– Виделся я с вашим другом и с его дипломом. Должен вам сказать, что такого неряшливого почерка и так неряшливо оформленной работы мне в жизни видеть не приходилось (в этом месте он рассмеялся – И. Г.). При всём этом, работа очень интересная и я хочу написать в отзыве, что этот диплом написан на уровне хорошей диссертации, ну разве что немного подработать и можно её защищать.
Тут я решил, что надо Якова Моисеевича слегка охладить, – он ведь не знает, в какой ситуации находится Эдик из-за своего нестандартного характера. У него ведь были проблемы и с преподавателями своей кафедры тоже. Короче, я говорю ему:
– Яков Моисеевич, я вас умоляю не делать этого, а то с таким отзывом у него на кафедре проблем будет ещё больше и кто знает, чем это может закончиться. Напишите что-нибудь попроще, чтобы как у всех, я уверен, это будет лучше для него.
Слава богу, Яков Моисеевич внял моим словам и его отзыв был больше похож на десятки других, что помогло Эдику защититься без проблем. Я был на его защите и мало что понял, но я обратил внимание, что его преподаватели тоже поняли далеко не всё, о чём говорил Эдик. Но, по крайней мере, он их не сильно разозлил своими знаниями.
После защиты диплома перед Эдиком стоят сразу две задачи:
1) Как не поехать по распределению в деревню Сафоново Смоленской области? И, если это всё-таки удастся, то
2) Как найти работу в Ленинграде?
Для начала он поехал в Москву, в Министерство Высшего Образования, с целью получить открепительный талон от своего распределения. Неожиданно оказалось, что ему это легко удалось: после того, как он потребовал от министерства письменную гарантию о предоставлении ему жилплощади по месту распределения, ему тут же предложили открепительный талон, который он с радостью принёс в ректорат ЛИТМО и теперь оказался совершенно свободным человеком на рынке труда. Но где же теперь найти работу по специальности, да ещё в приличной бы конторе?
А в это время я выхожу на свою работу, теперь уже в облике настоящего инженера, и в первый же день решаюсь зайти в отдел кадров, поговорить за Эдика. Напомню, что на дворе 1962 год, контора, в которой мне предстоит трудиться, скорее всего, до конца жизни (так обычно происходило с людьми моей профессии в то время в СССР), относится к военно-промышленному комплексу, а полное имя Эдика Эдуард Лазаревич Аронов. Меня это, конечно, смущает, но, если вы помните, я уже давно пользуюсь своим правилом: как бы абсурдно ни выглядел мой поступок, я всё равно должен его совершить, чтобы потом не пришлось жалеть, что я даже не попытался это сделать. Итак, я излагаю суть дела начальнику отдела кадров, который, без сомнения, имеет определённые указания и от первого отдела (где сидят местные агенты КГБ), и от партийных органов различных рангов об ограничениях на национальный состав сотрудников фирмы. Тем не менее, миссия моя оказалась вполне успешной: начальник, узнав, что у Эдика есть открепительный талон от министерства (иначе это было бы серьёзным нарушением правила приёма на работу молодых специалистов, на которое он точно бы не пошёл), признался, что при распределении они не смогли заполнить все свои вакансии и потому готов его принять на работу. Уже на следующий день Эдик был принят на работу в качестве инженера, но не в институт, где, казалось бы, с его способностями самое ему место, а в цех № 57 нашего опытного завода. Но всё равно это была победа.
О том, как Эдик трудился в этом цехе, на заводе ходили анекдоты далеко за пределами цеха, доходящие даже до меня, а ведь я на заводе не работал.
После того, как Эдик получал очередное задание от начальника цеха, он проводил день или два в раздумье, затем возвращался к нему со своими предложениями, как улучшить технологический процесс, чтобы увеличить выпуск продукции при одновременном сокращении времени для её изготовления. Это повторялось каждый раз и, наконец, после целого месяца, который начальник цеха терпеливо переносил Эдикину, так называемую, работу, вынужден был ему наедине объяснить, что он совсем не заинтересован в увеличении выпускаемой продукции, потому что уже на следующий месяц ему повысят нормы выпуска, а фонд заработной платы при этом оставят без изменения. Терпение начальника цеха окончательно иссякло, когда Эдик не внял его объяснениям и продолжал свою работу в том же духе. Тогда начальник приказал ему весь рабочий день вообще не думать о производственных проблемах; вместо этого он разрешил ему сидеть тихо в укромном углу цеха за чтением любой книги и более ни с какими рационализаторскими предложениями к нему не обращаться.
Но надо знать Эдика и его характер! С одной стороны, он, конечно, наслаждался создавшейся ситуацией – свободным чтением научной литературы – но, с другой стороны, не мог же он сидеть целый день на одном месте, – надо же было и ему размять затёкшие от длительного сидения свои ноги. Тогда он прохаживался вдоль цеха, наблюдая за техниками, а особенно за теми, кто занимался сборкой уникальных приборов. И всё повторилось, как и прежде: он опять отправлялся к начальнику цеха (будто и не было прежней просьбы и договорённости!) и излагал ему, как надо изменить тот или иной технологический процесс, чтобы повысить производительность труда. Сначала начальник пытался объяснить Эдику, что он плохо учил политэкономию социализма, но, в конце концов, он просто запретил ему появляться в его кабинете. Закончилась эта заводская эпопея ко всеобщему удовлетворению: через год мучений начальник с радостью отпустил Эдика в один из теоретических отделов института. На самом деле, это был редчайший случай, когда заводской инженер с согласия своего начальника сумел перевестись в институт, где работа, конечно, значительно интереснее и престижнее.
В институте Эдик попал в хорошие руки: начальник, который взял его к себе, уже хорошо знал его самого и его способности и потому он там довольно быстро продвинулся профессионально. А ещё через пару лет Эдик настолько уверенно чувствовал себя на работе, что распоряжался большими деньгами для раздачи проектов за пределами нашего института. Забегая вперёд, скажу, что этот его статус очень помог мне в начале 1970 года, когда я после успешного завершения аспирантуры остался без работы. Но об этом будет рассказано позже в соответствующей главе.
А пока что Эдик часто появлялся и в нашем отделе, где некоторые доктора и кандидаты наук тоже оценили глубину знаний этого молодого, немного чудаковатого учёного, правда без учёного звания, но ведь хорошо известно, что можно быть хорошим учёным и без звания! А вот младший персонал нашего отдела, мягко говоря, его недолюбливал. Наша секретарша мне часто с обидой говорила:
– Ваш друг Эдик проскакивает мимо и никогда не здоровается, совсем нас не замечает.
К сожалению, это так и было, его голова всегда была занята решением очередной задачи, а что происходило вокруг, его в это время мало интересовало. Безусловно, эта черта характера сильно осложняла его жизнь, хотя сам он этого не замечал.
В те годы нашего совместного труда в «Электроприборе» Эдик «носился» с ещё одной идеей, которая вот уже несколько лет не давала ему покоя. Дело в том, что его отец вернулся с фронта инвалидом – одна его нога осталась на фронте. Вот Эдик и мечтал сделать для него протез, но такой, каких тогда в СССР не делали, но для этого ему нужны были чувствительные элементы, которых в СССР тоже не делали, а он всё надеялся отыскать их на нашем предприятии.