Текст книги "Короткая пятница и другие рассказы (сборник)"

Автор книги: Исаак Башевис-Зингер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

2

Доктор Марголин последний раз взглянул на себя в зеркало и вышел из дома. Вздремнув полчаса после обеда, он чувствовал себя посвежевшим. Несмотря на возраст, он все еще хотел производить приятное впечатление на окружающих – пусть даже и сенчиминцев. У него были свои иллюзии. В Германии он гордился тем, что похож на юнкера, а в Нью-Йорке с радостью слышал, что его легко можно принять за англосакса. Он был высоким, худощавым, со светлыми волосами и голубыми глазами. Волосы уже поредели, кое-где начала проступать седина, но Соломону удавалось как-то скрывать эти признаки приближающейся старости. Он слегка сутулился, но в компаниях держал спину прямо. Много лет назад, в Германии, он носил монокль и, хотя в Нью-Йорке это выглядело претенциозно, сохранил в своем облике спокойный европейский лоск. У него были принципы. Он никогда не нарушал клятвы Гиппократа. Со своими пациентами всегда был честен до предела, всеми силами стараясь избежать любой недоговоренности; отклонил несколько предложений вступить в сомнительные ассоциации, объединяющие карьеристов. Гретель утверждала, что его чувство чести превратилось в настоящую манию. Машина доктора Марголина – не «кадиллак», как у большинства его коллег, – стояла в гараже, но он решил взять такси. Во-первых, он плохо знал Бруклин, а во-вторых, не хотел рисковать в такой снегопад. Он поднял руку, и почти сразу же рядом остановилась машина. Он боялся, что водитель откажется ехать в такую даль, как Браунсвилль, но тот ничего не сказал и молча перевел счетчик. Доктор Марголин посмотрел через замерзшее стекло на зимнюю воскресную ночь, но снаружи ничего не было видно. Проносились нью-йоркские улицы, влажные, грязные, тонущие в темноте. Через какое-то время он откинулся назад, закрыл глаза и попытался укрыться в собственном тепле. Его целью была свадьба. Возможно, весь мир такое же такси, несущееся в неизвестности по направлению к своему космическому месту назначения? Возможно, есть космический Браунсвилль, космические свадьбы? Да. Но почему Бог создал Гитлера, Сталина? Почему он сделал так, что этот мир не может обходиться без войн? Зачем существуют инфаркт, рак? Доктор Марголин достал сигарету и, немного поколебавшись, закурил. Что, интересно, думали эти набожные евреи, его дядья, когда их заставляли рыть себе могилы? Быть может, действительно существует бессмертие? И есть такая вещь, как душа? Все аргументы за и против не стоили и щепотки праха.

Такси свернуло на мост через Ист-Ривер, и через какое-то время доктор Марголин смог увидеть небо. Оно казалось низким, тяжелым и красным, как раскаленный металл. Его свод излучал фиолетовое сияние. Тихо падал снег, неся с собою на Землю зимний покой так, как это было всегда – десятки, сотни, возможно, даже миллионы лет назад. За Ист-Ривером ярко блестели колонны, по серым волнам залива, острым как скалы, буксир тянул баржу, заставленную новыми машинами. Стекло рядом с водителем было открыто, и в такси задувал холодный ветер, принося с собою запахи бензина и моря. Быть может, погода никогда больше не изменится? И никто не сможет представить себе тогда летний день, лунную ночь, весну? И так много дает человеку воображение. На Истерн-Парквей машина затормозила и остановилась. Очевидно, впереди случилось какое-то дорожное происшествие? Завывала сирена полицейской машины. Подъехала «скорая помощь». Доктор Марголин поморщился. Очередная жертва. Кто-то неправильно повернул руль, и вот, пожалуйста, все планы на будущее превращены в ничто. Пострадавшего на носилках несли к машине «скорой помощи». На фоне темного костюма, запачканной кровью рубашки и смятого галстука лицо казалось особенно бледным; один глаз был закрыт, другой полуоткрыт, взгляд застыл. Возможно, он тоже спешил на свадьбу, подумал доктор Марголин. Возможно, на ту же, что и я…

Вскоре такси тронулось с места. Они поехали по улицам, которых Соломон Марголин раньше никогда не видел. Это был Нью-Йорк, но мог быть и Чикаго, и Кливленд. Они проезжали индустриальные районы с фабричными строениями, складами угля, дров и железного лома. Негры, удивительно черные, стояли на обочинами дороги и смотрели куда-то вперед; их огромные глаза были полны тупой покорности. Промелькнул бар. Люди, сидевшие там, имели в своем облике что-то потустороннее, как будто были приговорены сидеть там, расплачиваясь за грехи, совершенные в предыдущем воплощении. Когда Соломон Марголин уже решил было, что водитель, хранивший всю дорогу абсолютное молчание, заблудился или специально завез его куда-то не туда, машина въехала в забитый до отказа район Землячества. Они проехали мимо синагоги, похоронного общества, и там, впереди, показался свадебный дом, залитый светом, с неоновой еврейской вывеской и звездой Давида. Доктор Марголин дал шоферу доллар на чай, и тот, по-прежнему не говоря ни слова, уехал.

Доктор Марголин вошел в холл и сразу же почувствовал теплую и близкую атмосферу Сенчиминского Землячества. Все лица здесь были ему знакомы, хотя никого конкретно он узнать не мог. Оставив пальто и шляпу в гардеробной, он надел ермолку и вошел в зал. Зал был полон людей и музыки, столы ломились от яств, а в баре выстроилась целая батарея всевозможных бутылок. Музыканты играли дикую смесь еврейских маршей, американского джаза и восточных мелодий. Мужчины танцевали с мужчинами, женщины с женщинами, мужчины с женщинами. Мелькали белые и черные ермолки, непокрытые головы. Прибывали все новые гости, они прокладывали себе путь через толпу, некоторые все еще в своих пальто и шляпах, ели закуски, пили шнапс. Зал полнился топотом ног, криками, смехом, аплодисментами. Лампочки мигали так ярко, что казалось, где-то здесь прячется целая армия фотографов. Откуда ни возьмись, появилась невеста, поддерживающая свой шлейф, с целой свитой подружек. Доктор Марголин знал здесь всех, и все знали его. Люди говорили с ним, смеялись, подмигивали, махали руками, и он отвечал каждому улыбкой, кивком, поклоном. Постепенно исчезла вся его напряженность, вся депрессия. Он почти опьянел от смешения запахов: цветы, кислая капуста, чеснок, духи, горчица и что-то безымянное, свойственное одному только Сенчимину. «Привет, доктор!» – «Привет, Шлоймо-Давид, ты меня не узнаешь, да? Смотрите, он забыл!» Здесь были встречи, воспоминания о давно прошедшем, сожаления. «Но мы же как-никак были соседями. И ты всегда приходил к нам, чтобы одолжить газету на идише». Кто-то уже целовал его: плохо выбритый подбородок, запах виски и гниющих зубов. Одна женщина так смеялась, что даже потеряла свою сережку. Марголин попытался найти ее, но не смог. «Ты не узнаешь меня, да? Посмотри повнимательнее! Я же Зиссел, сын Хайи Бейлы!» – «Почему ты ничего не ешь?» – «Почему ты ничего не пьешь? Иди сюда. Бери стакан. Чего ты хочешь? Виски? Бренди? Коньяк? Скотч? С содовой? С кока-колой? Попробуй вот это, просто чудо. Не стой как столб. Пока мы здесь, надо веселиться». – «Мой отец? Они его убили. Они всех убили. Из всей семьи остался я один». – «Веришь, сын Фейвиша? Умер от голода в России – его отправили в Казахстан. Его жена? В Израиле. Вышла замуж за литвака». – «Сореле? Застрелили. Вместе с детьми».

«Для меня ты навсегда останешься Шлоймо-Давидом, маленьким мальчиком со светлыми пейсами, который наизусть знает целые главы из Талмуда. Ты помнишь это? Кажется, что это было вчера. Твой отец, да покоится он с миром, просто светился весь от гордости…» – «Твой брат Хаим? Твой дядя Ойзер? Они убили их всех, всех. Они взяли целый народ и истребили его почти целиком, с типичной немецкой аккуратностью». – «Ты уже видел невесту? Хороша как картинка, но уж чересчур раскрашена. Только вообрази себе, что это внучка реб Тодроса из Радзина! И ее дед носил две ермолки, одну на затылке, другую на лбу». – «Видишь ту молодую женщину в желтом платье, которая сейчас танцует? Это сестра Ривы – их отцом был Мойше-свечник. Сама Рива? Там же, где и все остальные. В Аушвице. Как мы были близки к смерти! Если хочешь знать, то полагаю, что мы и на самом деле тогда умерли. Нас истребили, стерли с лица земли. Даже уцелевшие носят смерть в своих сердцах. Но это свадьба, а потому давай веселиться». – «Лехаим, Шлоймо-Давид! Хочу тебя поздравить. У тебя есть сын или дочь? Нет? Что ж, это и к лучшему. Зачем рожать детей, если в мире столько убийц?»

3

Уже пришло время начинать церемонию, но кто-то еще не явился. Никто точно не мог сказать был ли это раввин, кантор или кто-то из родственников. Авраам Мехлес, отец невесты, бегал по залу, хмурился, махал руками и что-то тихо шептал гостям. В своем взятом напрокат смокинге он выглядел довольно странно. Мать жениха о чем-то спорила с одним из фотографов. Музыканты никак не могли остановиться, гремели барабаны, стонали скрипки, завывал саксофон. Танцы становились все быстрее и отчаяннее, теперь в них принимали участие почти все гости. Молодые люди били ногами по паркету с такой силой, что казалось, под ними вот-вот провалится пол. Мальчики скакали вокруг, как козлята, а девочки кружились в хороводах. Многие мужчины были уже абсолютно пьяны. Они громко кричали, захлебывались смехом и целовали незнакомых женщин. Стоял такой шум, что Соломон Марголин уже не слышал, что ему говорят, и просто кивал головой направо и налево. Несколько гостей не отходили от него ни на шаг и показывали все новых и новых людей из Сенчимина и Терешполя. Какая-то матрона с бородавками на носу ткнула в него пальцем, подмигнула и назвала Шлоймеле. Соломон Марголин спросил, кто она такая, и ему ответили, но из-за шума он ничего не расслышал. Он снова и снова слушал одни и те же слова: умер, сожгли, застрелили. Один терешполец попытался оттащить его в сторону, но был тут же изгнан несколькими сенчиминцами, сказавшими, что ему тут нечего делать. Появился опоздавший, им оказался сенчиминский извозчик, ставший в Нью-Йорке миллионером. Его жена и дети погибли в Европе, но он уже успел жениться снова. Мимо продефилировала женщина, обвешанная бриллиантами, в платье с глубоким вырезом, открывавшем прыщавую спину до самой поясницы. У нее был хриплый голос. «Кто она такая?» – «Да уж не святая, это точно. Ее первый муж был мошенником, он накопил огромное состояние и умер. От чего? От рака. Чего? Желудка. Сначала ты не хочешь ничего есть, а потом не можешь. Вот и получилось, что он всю жизнь работал на второго мужа своей жены». – «Что такое жизнь? Сплошные танцы на могилах». – «Да, но пока ты играешь в эти игры, то должен соблюдать правила». – «Доктор Марголин, почему вы не танцуете? Вы же среди своих. Мы все из одной грязи. Тут вы не доктор. Вы всего лишь Шлоймо-Давид, сын меламеда…»

Марголин почти не притрагивался к напиткам, но чувствовал себя пьяным. Туманный зал крутился как карусель; пол шатался под ногами. Стоя в углу, он наблюдал за танцами. Какие разные выражения были на лицах у танцующих. Сколько не похожих друг на друга существ собрал здесь сегодня Создатель. Каждое лицо рассказывало свою историю. Они танцевали вместе, эти люди, но у каждого была своя философия, свои привычки. Какой-то мужчина схватил Марголина в охапку, и некоторое время они кружились в дикой пляске. Затем, стараясь освободиться, доктор отошел в сторону. Кем была та женщина? Он случайно встретился с ней глазами, и ему показалось, что они уже виделись раньше. Он знал ее! Она помахала ему. Он стоял совершенно сбитый с толку. Она не выглядела ни молодой, ни старой. Где он уже видел ее – это узкое личико, эти темные глаза, эту девчоночью улыбку? Ее волосы были убраны на старомодный манер, длинные косы уложены, словно венок вокруг головы. В ней чувствовалось типично сенчиминское спокойствие – что-то, что он, Марголин, давно утратил. А ее глаза – ведь он любил эти глаза, любил всю свою жизнь. Он слегка улыбнулся ей, и женщина ответила ему тем же. У нее на щеках появились ямочки. Она казалась чем-то удивленной. Марголин, понимая, что начинает краснеть как мальчишка, подошел к ней.

– Я вас знаю, но вы не из Сенчимина.

– Нет, из Сенчимина.

Он слышал этот голос много лет назад. Он любил этот голос.

– Из Сенчимина? Но тогда кто вы?

Ее губы дрогнули:

– Ты уже успел забыть меня?

– Прошло много времени с тех пор, как я уехал из Сенчимина.

– Ты часто приходил к моему отцу.

– Как его звали?

– Мелех-часовщик.

Доктор Марголин вздрогнул:

– Или я сошел с ума, или у меня начались галлюцинации.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что Рейцель мертва.

– Я и есть Рейцель.

– Ты – Рейцель? Здесь? О Господи, если это правда, значит, в мире нет вообще ничего невозможного. Когда ты приехала в Нью-Йорк?

– Некоторое время назад.

– Но откуда?

– Издалека.

– Мне говорили, что вы все погибли.

– Мой отец, моя мать, мой брат Хершль…

– Но ты замужем.

– Была.

– Если это правда, значит, в мире нет вообще ничего невозможного, – повторил доктор Марголин, все еще не придя в себя после случившегося.

Кто-то, должно быть, хотел подшутить над ним. Но почему? Он был уверен, что здесь есть какая-то ошибка, но никак не мог понять, какая именно.

– Почему ты не хочешь узнавать меня? После всего, что было…

Он молчал. На секунду она тоже замолчала.

– Я потеряла все, но сохранила гордость.

– Пойдем куда-нибудь, где тише, – куда угодно. Это самый счастливый день во всей моей жизни!

– Но сейчас ночь…

– Значит, это самая счастливая ночь. Почти как если бы пришел Мессия и мертвые восстали из могил.

– Куда ты хочешь идти? Ладно, пойдем.

Марголин взял ее за руку и снова почувствовал давно забытый трепет юношеской страсти. Он аккуратно вел ее среди гостей, боясь, что она может затеряться в толпе или что кто-нибудь толкнет ее и разобьет ее радость. Все вернулось в один момент: смущение, волнение, веселье. Он хотел забрать ее с собою, побыть где-нибудь с ней наедине. Выйдя из шумного зала, они поднялись вверх по лестнице и оказались перед часовней, где должна была проходить брачная церемония. Дверь в часовню была открыта. Внутри, на небольшом возвышении, стоял переносной свадебный балдахин. Лежали заранее приготовленные бутылка вина и серебряный бокал. Все скамьи были пусты, и только слабый мерцающий свет слегка разгонял тени. Музыка, такая громкая внизу, здесь казалась тихой и далекой. Они оба помедлили на пороге. Затем Марголин показал на балдахин:

– Давай встанем туда.

– Давай.

– Расскажи мне о себе. Где ты теперь живешь? Что делаешь?

– Это не так просто.

– Ты одна? Или связана с кем-то?

– Связана? Нет.

– Почему ты не давала знать о себе? – спросил он.

Но она не ответила.

Глядя на нее, он чувствовал, как с прежней силой к нему возвращается любовь. Его уже бросало в дрожь от одной только мысли, что они могут снова расстаться. Его охватили юношеские ожидания и нетерпение. Он хотел обнять ее и поцеловать, но в любой момент в комнату могли войти. Он стоял рядом с ней, стыдясь того, что женился на другой, что поверил слухам о ее смерти. «Как я мог жить без этой любви? Как мог представлять себе мир без нее? И что теперь будет с Гретель? Я оставлю ей все, все до последнего цента». Он снова посмотрел в сторону лестницы, не поднимается ли сюда кто-нибудь из гостей. Ему пришло в голову, что постольку, поскольку у них с Гретель была только гражданская церемония, по еврейским законам он не женат. Он повернулся к Рейцель:

– Согласно еврейским Законам, я все еще свободный мужчина.

– И что из этого?

– Согласно еврейским Законам, я могу встать с тобою под балдахин и стать твоим мужем.

Казалось, она понимает огромное значение этих его слов.

– Да, я понимаю…

– Согласно еврейским Законам, не нужно даже кольцо. Можно заменить его монеткой.

– У тебя есть монетка?

Он полез в нагрудный карман пиджака, но бумажника там не было. Он проверил другие карманы. «Неужели меня ограбили? – удивился он. – Но как? Я все время сидел в такси. Может, кто-нибудь вытащил его уже здесь, на свадьбе?» Он был не столько огорчен, сколько удивлен. Он сказал:

– Странно, но, кажется, у меня вообще не осталось денег.

– Ничего, обойдемся и без них.

– Как же я поеду домой?

– Домой? Зачем? – спросила Рейцель. Она улыбнулась ему той своей загадочной улыбкой, которую он так хорошо знал. Внезапно его мозг пронзила догадка: это не может быть Рейцель. Она слишком молода. Возможно, это ее дочь, и она играет с ним, обманывает его. «Я попался, как дурак, прости, Господи!» – подумал он. Он стоял смущенный, пытаясь вычислить ее возраст. Сделать это по чертам лица было невозможно. Глаза ее были все такими же глубокими, темными и грустными. Она тоже казалась смущенной, будто догадывалась о его подозрениях. «Это все ошибка», – твердил себе Марголин. Но в чем именно она заключается? И что случилось с бумажником? Не мог ли он оставить его в такси, после того как расплатился с водителем? Ему никак не удавалось вспомнить, сколько там было денег. «Должно быть, я слишком много выпил. Эти люди напоили меня, я смертельно пьян». Долгое время он стоял молча, находясь в какой-то прострации, гораздо более глубокой, чем наркотический транс. Вдруг он вспомнил то дорожное происшествие, свидетелем которого стал по пути на свадьбу. Странная мысль пришла ему в голову: а что если он был не просто свидетелем? Что если он и был жертвой? Лицо мужчины показалось ему тогда удивительно знакомым. Доктор Марголин начал обследовать себя, как если бы был одним из своих пациентов. Он не мог найти следов пульса или дыхания. И чувствовал какую-то странную пустоту, словно его покинула какая-то физическая величина. Казалось, исчезло все: чувство тяжести, мускулатура, суставы. «Этого не может быть! – бормотал он. – И что теперь будет делать Гретель?»

Он выпалил:

– Ты не Рейцель!

– Нет? А кто же тогда?

– Они застрелили Рейцель.

– Застрелили? Кто тебе это сказал?

Она казалась одновременно и испуганной, и удивленной. Не говоря ни слова, она низко опустила голову, словно услышала плохую новость. Доктор Марголин продолжал размышлять. Очевидно, Рейцель и сама не понимает того, что с ней произошло. Он слышал о таких случаях, – как это называется? – парение в сумеречном мире. Астральное тело, отделяясь от физического, находится в состоянии полусознания и, не имея возможности достичь своих целей, цепляется за фантазии и прошлое. Но неужели эти суеверия действительно являются правдой? Нет, как бы ему ни хотелось в это поверить, этого не может быть. К тому же такие «уцелевшие» должны терять память.

«Я просто напился, – решил доктор Марголин. – И это все одна большая галлюцинация, возможно, даже результат пищевого отравления».

Он поднял глаза, но она никуда не исчезла. Тогда он наклонился к ней и прошептал:

– Какая разница? Главное, что мы теперь вместе.

– Я ждала этого все эти годы.

– Где ты была?

Она не ответила, а он больше не спрашивал. Он огляделся. Пустое помещение заполнилось, все места были заняты. Начавшаяся церемония заставила гостей замолчать. Тихо играла музыка. Кантор нараспев читал Благословения. Авраам Мехлес торжественно вел свою дочь к балдахину.

И НЕ БУДЕТ ПОДЧИНЕНИЯ МОЕГО НИКАКОМУ ЧЕЛОВЕКУ

1

С того самого дня, как люди начали говорить о назначении его на должность явровского раввина, у рабби Ионатана Данцигера из Ямполя не было ни минуты покоя. Его ямпольские враги злились, что он может переехать в большой город, но в то же время не желали и чтобы он оставался здесь, потому что уже нашли ему замену. Ямпольские богачи хотели, чтобы раввин уехал из Ямполя, но не получил места и в Яврове. Они пытались помешать этому, распространяя о нем разные сплетни. Они хотели сделать с ним то же, что сделали с предыдущим раввином: изгнать из города с позором, на запряженной быками телеге. Почему? Не потому, что он сделал кому-то что-нибудь плохое, это точно. Раввин никого не оскорбил и был неизменно вежлив с горожанами. Просто каждый имел на него зуб по собственной причине. Один утверждал, что он плохо толкует Талмуд; зять другого сам метил на место раввина; третий подозревал, что рабби Ионатан является последователем одного из хасидских лидеров. Мясникам не нравилось, что раввин слишком многих животных находит некошерными; ритуальным резникам – что он дважды в неделю проверяет их ножи. Смотритель миквы жаловался, что как-то раз, накануне праздника, раввин объявил ритуальную баню нечистой, и мужчины из-за этого не смогли в ту ночь лечь со своими женами.

На улицах люди поговаривали о том, что раввин слишком много времени проводит за Святыми Книгами и слишком мало внимания уделяет простым людям. Бездельники в шинках высмеивали то, как он кричит, читая «Услышь, о Израиль», и как плюется, едва заговорит об идолах. Образованные подмечали, что он делает много ошибок в ивритской грамматике. Женщины насмехались над реббецин из-за ее великопольского произношения и еще из-за того, что она пила цикорий и кофе без сахара. Ничто не ускользало от их взгляда. Они не любили ее еще и за то, что она пекла хлеб каждый четверг, а не раз в три недели, как все. Они с подозрением смотрели на Йентель-вдову, дочь раввина, говоря, что она слишком много времени тратит на вязание да вышивание. Перед каждым Песахом из-за мацы в городе происходил погром, и враги раввина бежали к его дому, чтобы побить камнями окна. А после Суккота, когда многие дети болеют, набожные матроны кричали, что раввин не защищает город от грехов, позволяет девушкам ходить с непокрытыми головами и что за это Ангел Смерти карает своим бичом ни в чем не повинных детей. Не одно, так другое. Раввина ругал чуть ли не весь город, а сам он продолжал получать свое законное содержание, пять золотых в неделю, и жил в постоянной нищете.

Друзья тоже не слишком-то его радовали. Они охотно пересказывали ему все городские сплетни. Раввин говорил им, что это грех, и цитировал Талмуд, в котором было сказано, что в злословии виноваты все три стороны: тот, кто злословит, тот, о ком злословят, и тот, кто это злословие пересказывает. Это рождает гнев, ненависть, кощунство. Раввин просил друзей ничего ему не рассказывать, но это не помогало. Если же он выражал свое неудовольствие, друг немедленно переходил в стан врагов. Рабби не мог больше спокойно молиться и изучать Священные Книги. «Сколько еще мне жить в этом Аду? – спрашивал он и Бога. – Даже заключенный мучается всего двенадцать месяцев…»

Теперь, получив предложение из Яврова, он убедился, что и там дела идут немногим лучше, чем в Ямполе. Там у него тоже уже были недруги. Там тоже был богач, чей зять претендовал на место раввина. К тому же, хотя в Яврове раввин и имел монополию на продажу свечей и теста, несколько торговцев предлагали эти товары в своих лавках и не собирались от них отказываться, даже под угрозой исключения из общины.

Рабби Ионатану исполнилось всего пятьдесят лет, но он уже был седым. Его высокая фигура была особенной. Борода, некогда рыжая, как солома, стала белой и редкой, как у старика. Брови были кустистыми, а под глазами темнели огромные мешки. Его мучили всевозможные недуги. Он кашлял зимой и летом. Все, что осталось от его тела, – это кожа да кости: он был таким легким, что когда шел по улице в ветреную погоду, казалось, еще немного, и фалды лапсердака поднимут его в воздух. Его жена жаловалась, что он слишком мало ест, слишком мало пьет, слишком мало спит. По ночам его мучили кошмары. Ему снились преследования и погромы, и из-за этого он подолгу постился. Раввин верил, что несет наказание за свои грехи. Иногда он резко отзывался о своих врагах, сомневался в путях Господних и даже в Его милости. Он надевал талес и филактерии, и внезапно в его мозгу проносилась мысль: «А что, если никакого Создателя нет?» После такого богохульства раввин не притрагивался к пище целый день, до появления на небе первых звезд. «Горе мне, – шептал он, – куда мне бежать? Я конченый человек».

На кухне сидели его жена и дочь, и у каждой из них были собственные проблемы. Ципора, реббецин, происходила из богатой семьи. В молодости ее называли настоящей красавицей, но долгие годы нищеты наложили свой отпечаток на ее облик. В старомодном чепце и платье времен короля Собеского она выглядела сутулой и уставшей; ее лицо стало морщинистым и по цвету напоминало незрелую грушу. Руки были большими, покрытыми густой сетью вен, как у мужчины. Единственным спасением от всех несчастий для нее была работа. Целыми днями Ципора стирала белье, рубила дрова, таскала воду из колодца, мыла полы. Люди в Ямполе шутили, что она так усердно драит свои тарелки, что вскоре протрет их до дыр. Она столько раз штопала старые простыни и скатерти, что на них уже не осталось ни одной собственной ниточки – все сплошные заплаты. Она чинила даже шлепанцы своего мужа. Из шести ее детей выжила только Йентель.

Йентель пошла в отца: она была высокой, рыжеволосой, светлокожей, с веснушками и плоской грудью. Она была не менее аккуратной, чем ее мать, но Ципора не позволяла дочери выполнять никакую работу по дому. Муж Йентель, Ойзер, был ешиботником и умер от туберкулеза. Девушка целыми днями сидела дома, вышивала, вязала или читала книги, купленные у бродячего книгоноши. Первое время после смерти мужа брачные маклеры просто не давали ей прохода, но она быстро сумела их всех отвадить. Она не переставала оплакивать Ойзера. Стоило кому-нибудь завести разговор о новом замужестве, как тут же начинала биться в судорогах. По Ямполю ходили слухи, что этот Ойзер, лежа на смертном одре, заставил жену поклясться в том, что она больше никогда не выйдет замуж. Во всем городе у нее не было ни единой подруги. Летом она часто брала корзину и уходила в лес собирать ягоды и грибы. Такое поведение считалось в высшей степени неподходящим для дочери раввина.

Переезд в Явров, казалось, был куда как хорошим планом, но и Ципора, и Йентель скорее боялись его, чем радовались. Ни у той, ни у другой не было новой, нештопаной одежды или каких-нибудь украшений. За годы, проведенные в Ямполе, они так отвыкли от общества, что реббецин часто жаловалась мужу на то, что уже начинает забывать, как звучит человеческая речь. Она молилась дома, избегала участия в свадьбах и обрезаниях. Но ведь Явров – это же не Ямполь! Там дамы гуляют по улицам в модных платьях, дорогих мехах, шелковых париках, в туфлях на высоком каблуке и с острым носом. У каждой есть золотые цепочки и брошки. Как они могут поехать туда в своем тряпье, с переломанной мебелью и залатанным бельем? Йентель наотрез отказывалась покидать Ямполь. Что ей там делать? Она не девушка и не замужняя женщина; тут у нее, по крайней мере, есть клочок земли и могильный камень.

Рабби Ионатану оставалось только качать головой. Он получил приглашение из Яврова, но не получил никакого задатка. Был ли это обычай, или над ним решили посмеяться, посчитав наивным простаком? Просить денег самому ему было стыдно. Да к тому же это было не в его правилах – использовать Тору ради собственной выгоды. Рабби мерил шагами свой кабинет и шептал: «Отец Небесный, помоги. Обтаяли меня воды до души моей…»