Текст книги "Порно"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 38 страниц)

19. Друзья-товарищи

Псих шмыгает носом, у него соплей еще больше, чем у меня, брат. Текут ручьем, из носа на верхнюю губу. Он постоянно сморкается в эти свои «клинексы», но это мало помогает, ручей – он ручей и есть. А чего ручью делать? Типа тока журчать и струитца. В общем, нос у него журчит, и сам он журчит, бля. Журчит и журчит. Что меня совершенно не беспокоит, ну, то есть обычно не беспокоит, но сейчас – случай особый, ведь Али его слушает. Слушает всю эту пургу. Чиста, цепляется за каждое слово, знаешь. Это была ее идея пойти в «Порт радости» и повидаться с ним, ну не моя же. Может, дурак я был, что пришел сюда накануне, а может, я и вправду был слишком резок с парнем, но у меня сейчас нервы – совсем ни к черту, а он меня знает уже стока лет и мог бы понять и выказать хотя бы какое-то сочувствие старому бедолаге, да. Но нет, этот кекс думает только о себе, а на других ему наплевать. Он так занят собой, что вообще удивительно, как он еще с кем-то общается. Сейчас он болтает что-то о кино, об индустрии развлечений и всей этой байде. Но меня вот что волнует: его болтовня, похоже, производит впечатление на Али, и я чувствую, что между ними что-то было… давно…

Ревнивый муж… Никчемный муж… И то, и другое, брат, И то, и другое.

А Псих и вправду не изменился. Нет, нет, нет. Такой же, как раньше. Со всеми своими великими планами и проектами. Как заведется – не остановишь.

Мы получаем желанную передышку, когда в баре становится людно, и пожилая официантка, которая явно уже зашивается, кричит:

– Саймон!

На третий раз он наконец поднимается и этак расслабленно идет к ней на подмогу. Элисон поворачивается ко мне:

– Классно снова увидеть Саймона, – и она вспоминает всю нашу старую тусовку, Келли, Марка и Томми, да, брат, беднягу Томми.

– Да, Али, я очень скучаю по Томми, – говорю я, и, чиста, хочу поговорить о Томми, потому что о нем как будто, ну, все забыли, а это неправильно. Понимаешь, какая штука: когда я пытаюсь заговорить о нем, народ напрягается и говорит, что я, ну, типа больной, но это не так, я просто хочу о нем помнить, и чтобы другие помнили, понимаешь?

Али сегодня была в парикмахерской и постриглась короче, но оставила длинную челку. Мне больше нравилось, как раньше, но я не хочу ниче говорить. С девушками так всегда, если у вас с ней и так все не очень чтобы хорошо, подобное замечание может, ну, как сказать… пошатнуть равновесие, в натуре.

– Да, – говорит она, прикуривая сигарету, – Томми был классный парень. – Потом она поворачивается ко мне и вздыхает, и во взгляде моей детки холод. – Но на герыче спекся.

А я сижу и не знаю, чего сказать. Надо было бы сказать, что Томми, по правде, не был таким уж нарком, просто ему не повезло, ведь все остальные, все мы, как-то справились, чиста. Но я просто не успеваю ничего сказать, потому что он возвращается, ну, несет еще выпивку, и вот опять все о нем. Все о Психе.

У меня в голове как будто заела пластинка; ЛОНДОН… КИНО… ИНДУСТРИЯ РАЗВЛЕЧЕНИЙ… ОТДЫХ… ВОЗМОЖНОСТИ ДЛЯ РАЗВИТИЯ БИЗНЕСА…

И я ниче не могу возразить, брат, сижу весь такой задрюченный, слушаю весь этот пиздеж, и, чиста, тошно становится, и я говорю:

– Так ведь… гм… ниче у тебя толком не вышло, ну, в Лондоне?

Псих выпрямляется, весь такой напряженный, и смотрит на меня так, как если бы я только что сказанул, что его итальянская мамочка отсасывает полицейским. В его глазах – злость и ненависть, да, самая настоящая ненависть, но он ничего не говорит, просто смотрит так холодно, знаешь.

Мне от этого как-то не по себе, и я добавляю:

– Ну, брат, я просто подумал… когда ты сюда вернулся, ну, и все такое…

Он все еще напрягается. Мы с Психом всегда доводили друг друга, но мы были близки. То есть по-настоящему. А теперь мы просто доводим друг друга.

– Давай проясним одну вещь, Ур… Дэниэл. Я вернулся сюда ради новых возможностей: делать кино, держать бар… и это только начало.

– Я не назвал бы занюханное заведение в Лейте и какую-то любительскую порнушку грандиозной возможностью, брат.

– Вот только ты, блядь, не начинай. – Он встряхивает головой. – Неудачник ебучий. Ты посмотри на себя! – Он оборачивается к Али. – Посмотри на него! Прости, Али, но я должен это сказать.

Али смотрит на него, вся из себя такая серьезная.

– Саймон, мы все вроде как друзья.

А теперь этот крендель делает то, что у него лучше всего получается: перекладывает вину на других, оправдывает себя и в то же время опускает ближнего.

– Смотри, Али, я вернулся сюда, и все, что я здесь получаю – негативную энергию от неудачников, – говорит он, – как можно работать в такой обстановке?! Все, что я говорю, что я делаю… как будто на стену натыкаюсь. Друзья, говоришь? Я ожидал поддержки от так называемых друзей. – Он шмыгает носом. Потом указывает на меня этаким обвиняющим жестом. – Он тебе говорил, что он был здесь вчера? А до этого мы с ним не виделись черт-те сколько.

Али как бы, ну, качает головой и смотрит мне прямо в глаза.

– Я собирался тебе рассказать… – пытаюсь я объяснить, но Псих меня перебивает:

– И что в итоге? Он не сказал мне даже: «Приветик, Саймон, как твои дела, давненько не виделись», – говорит он ей, всем своим видом изображая обиду. – Нет, кто угодно, но только не он. Он прямо с ходу пытается что-то из-под меня поиметь, не сказав даже сперва: «Привет, как дела»!

Элисон отбрасывает назад челку и смотрит на меня.

– Это правда, Дэнни?

Ну вот. Очередная задница. Когда ты весь замотан и болен, и очень несложно, ну типа, предугадать, что будет дальше. Вот так вот, брат. Я уже вижу, как я встаю, весь дрожу и трясусь, как в тех ранних черно-белых кинах, где все происходит в ускоренном темпе, а кадры плохо подогнаны друг к другу. Я уже вижу, как открываю рот и указываю на него пальцем за секунду до того, как все происходит на самом деле. Потом, ага, я встаю, показываю на него пальцем, на этого мудилу без стыда и совести, и говорю ему:

– Ты никогда не был мне другом, то есть настоящим другом, как Ренте!

Лицо Психа кривится в ухмылке, а его нижняя челюсть выходит вперед, словно, бля, ящик выдвинули.

– Ты о чем говоришь? Этот мудак наебал нас всех!

– Меня – нет! – кричу я в ответ, тыча себя в грудь.

Псих замолкает, то есть совсем замолкает, но при этом таращится на меня, не отрываясь. Ну все, пиздец. Вот я и проговорился. И Элисон смотрит на него, и все такое. Они оба – две пары широко открытых глаз, вопящих о предательстве.

– Так вот оно что, – говорит он жестко, – ты был с ним заодно. – Он смотрит на Али, которая опускает голову и глядит в пол. Али умеет хранить секреты, но не умеет врать.

Я не хочу, чтобы он обвинял ее, пусть даже взглядом, так что я говорю:

– Нет, я об этом ниче не знал, и все пошло на Али и Энди. Взгляд у Психа по-прежнему напряженный, но он знает, что я не вру. Но он также знает, что это еще не все.

Я выкашливаю слова, скребя ногтем промокшую подставку для кружки:

– Уже позже я получил деньги, посланные по почте. Только мою долю, не больше.

Широко распахнутые глаза Психа как будто вгрызаются в меня, и я знаю, что не стоит даже и пытаться его обмануть, он все равно все просечет.

– На переводе был лондонский почтовый штемпель, и он пришел недели через три после того, как я вернулся сюда. Записки не было. Я его больше не видел и не слышал о нем ничего с тех пор, но я понял, что это он послал деньги, потому что больше вроде бы некому, – говорю я и добавляю, ну, малость хвастливо: – Марк меня все же не кинул! Вернул деньги.

– Полную долю? – спрашивает он.

– До последнего пенни, брат, – говорю я с долей ликования, потом сажусь на место, потому что я вдруг устал. Али укоризненно смотрит на меня, а я лишь пожимаю плечами, и она опять опускает глаза.

Видно, что Псих лихорадочно соображает. Чиста штопор в башке. Мне представляется, что у него в мозгах должно быть что-то типа тех крутящихся хреновин с шариками, ну, которые для лотереи или жеребьевки Кубка Шотландии. У него такой вид, как будто ему вправду больно, он не просто притворяется обиженным, но потом он вдруг улыбается, только улыбочка больше похожа на оскал крокодильчика, в точности как на логотипе на его голубой лакостовской рубашке.

– Да неужели? И хуеву тучу добра это тебе принесло. Али поднимает голову, смотрит на меня.

– Те деньги, что ты принес тогда для малыша… они были от Марка Рентона?

Я молчу, ничего не говорю.

Псих поднимает свой стакан виски и осушает одним глотком, потом начинает постукивать пустым стаканом по столу.

– Да, это ты правильно делаешь, что сидишь всю дорогу в ебучем ступоре, – говорит он с издевкой. – Ты ничего в жизни не сделал, ты ничего никогда и не сделаешь.

И я уже не могу сдержаться, я выпаливаю ему все; я говорю, что я делаю, делаю – я пишу историю Лейта. Псих разве что не смеется мне в морду.

– Наверное, охуительно получается, – восклицает он на весь бар, так что кое-кто из народа косится на нас.

Теперь Али смотрит на меня как на идиота или что-то типа того.

– Ты о чем говоришь, Дэнни? – спрашивает она.

А мне просто надо уйти отсюда, выйти на воздух. Я встаю и направляюсь к выходу.

– Негативная энергия, говоришь? Ладно, буду иметь в виду. В общем, увидимся.

Псих вздергивает брови, но Али идет следом за мной к двери, и мы выходим на улицу.

– Ты куда? – спрашивает она, обнимая себя за плечи.

– Мне на занятия надо, – говорю. Дует пронзительный ветер, и ей холодно; дрожит, хотя на ней теплая кофта.

– Дэнни… – начинает она, теребя пальцами застежку молнии у меня на куртке, – я вернусь туда и поговорю с Саймоном.

Я смотрю на нее и, чиста, не могу поверить.

– Ему плохо, Дэнни. Если он что-нить скажет про эти деньги, или про Второго Приза… – она в нерешительности умолкает, но продолжает: – …или про Френка Бегби…

– Ладно, иди к Саймону. Нельзя же, чтобы он из-за нас расстраивался, ведь правда? – огрызаюсь я, но ебись все конем, я ведь все помню. Мы тогда все были в Лондоне: я, Ренте, Псих, Второй Приз и Бегби, и Ренте, чиста, всех кинул. Всех нас. Но мне он деньги вернул. Теперь уже ясно, что Психу он не вернул ни хрена, но об остальных я ниче не знаю. Наверное, Бегби он ничего не вернул, Бегби ведь шизанулся, грохнул этого кекса, Донелли, и сел, хотя этот Донелли был та еще сволочь.

– Возвращайся сегодня пораньше, – говорит она, целует меня в лоб, разворачивается и снова заходит в паб.

Типа пошла утешать Саймона.

Вот так оно все и случилось, и я, ясный перец, был возбужден и встревожен, и волновался, как хрен знает кто, и когда я пришел на встречу, я им все это рассказал, всю эту лейтскую историю. А эта девчушка, Эврил, она была просто счастлива, знаешь, брат, просто счастлива. Оно того стоило, ну, просто чтобы увидеть ее улыбку. В общем, я все-таки проговорился, что я типа как вижу себя писателем, человеком ученым, нах. Самый обычный парень, но мужик с головой, выдающийся местный историк, двигатель прогресса, сотрясатель основ.

Но это, ну, не про меня. Тот парень по ящику, который рассказывает обо всех этих древних цивилизациях, ведь он никогда не скажет: эй, брат, я лучше гляну на этого кренделя из Лейта, на этого новенького. Я лично не имею, чтобы этот псих рыскал вокруг всех моих Пирамид, только оно того – ну, без мазы.

Пора бы уж с этим завязывать, да. Но, знаешь, все-таки надо попытаться, может быть, доказать Али, что я способен на что-то большее. Им всем доказать.

Когда я впервые встретил Алисой, она была эдакой странной, чудесной девушкой, с таким классным загаром, длинными темными волосами и зубами, ну прямо жемчужно-белыми. Крутая цыпочка, прямо как я, но иногда мне казалось, что будто какой-то невидимый вампир присасывался к ее шее, выпивая из нее энергию.

Она никогда не обращала на меня внимания. Она всегда была с ним. Потом, я помню, однажды она мне улыбнулась, и сердце у меня в груди разлетелось, ну, на осколки. Когда мы стали встречаться, я думал, что это так, временно, и что когда-нибудь мы разбежимся, что ей быстро со мной надоест, и ей захочется двинуться дальше. Но потом родился малыш, и она, типа, просто осталась. Вот, наверно, и причина, брат, наш ребятенок, наверняка единственная причина, почему она осталась со мной.

Но сейчас она снова похожа на ту высосанную вампиром Али, и догадайся, кто этот вампир? Это я, брат. Это я.

Интересно, она все еще там, в «Порте радости»? Я бы сходил – посмотрел, но не хочется снова с Психом встречаться. Я поворачиваю в другую сторону и направляюсь в город, где натыкаюсь на Кузена Доуда, выходящего из «Старой Соли», и мы идем к нему пыхнуть, у него квартира на Монтгомери-стрит. Довольно клевая, кстати, квартира: совсем крохотная, ну, как съемные комнаты, зато и плата не в пример меньше, чем за большую. Он ее снял уже с мебелью, со всеми прибабахами, брат, за исключением большой картины Хана, эпохи Сунь, что висит на стене над камином. И кушетка у него очень уютная. Куда я и падаю чиста в изнеможении.

Мне, пожалуй что, нравится Кузен Доуд, хотя иногда он – такой зануда, и после пары косячков и пива я рассказываю ему о своих личных проблемах.

– Ничего, приятель. Omnia vincit amor, любовь все побеждает. Если вы друг друга любите, все получится, а если нет – пора двигать дальше. Вот и все, – говорит Доуд.

Я говорю, что не все так просто.

– Есть один парень, мы с ним раньше дружили, и он с ней хороводился, и он теперь снова в городе, вернулся на сцену, ну, ты понимаешь. Мы тут увиделись, парень держался достаточно самоуверенно, ну я и высказал кое-что, что вообще-то не стоило говорить, понимаешь?

– Veritas odium parit, – говорит Доуд эдак глубокомысленно. – Правда порождает ненависть, – поясняет он для меня.

С моей стороны это чистое сумасшествие – пытаться написать книгу, хотя я свое имя пишу с трудом, и вот вам Кузен Доуд, парень как будто специально латынь изучал, а он еще и Уиджи к тому же. По Уиджи вообще-то не скажешь, что они вообще в школу ходили, но, наверное, все же ходили, да и школа эта получше нашей будет. Так что я говорю умному Кузену:

– И откуда ты столько всего знаешь, Доуд, ну, латынь и все такое?

Он пускается в объяснения, пока я сворачиваю очередную сигаретку с анашой.

– Я занимался самообразованием, Урод. Ты воспитан в другой традиции, не так, как мы, протестанты. Я не говорю, что ты не можешь быть таким же, как я, – ты можешь. Просто от такого, ну, как ты, потребуется больше усилий, потому что ты вырос в другой культуре. Видишь ли, Урод, мы неизменно придерживаемся Ноксианской традиции образования рабочего класса Шотландского Протестантства. Вот так я и стал инженером.

Что-то я ничего уже не понимаю, чего этот удод там бормочет.

– Но ты ведь охранником работаешь? Доуд трясет головой.

– Это только на время; до тех пор, пока я не вернусь на Средний Восток и не заключу новый контракт. Понимаешь, эта работа в охране, она не дает мне скучать. Не хочу тебя обидеть, приятель, но все же скажу… Тебе можно сказать, потому что в тебе есть потенциал. Понимаешь, это как раз тот случай, когда черт делает свое дело. Otia dant vitia. В этом-то и разница между предприимчивым протестантом и беспомощным католиком. Мы будем задницу рвать, чтобы удержаться на плаву, пока нам не представится шанс пробиться. Я ни за какие коврижки не буду сидеть здесь, проебывая оманские денежки.

А я думаю про себя: интересно, а сколько бабла этот удод затарил в свою ячейку в Банке Клайдсдейла.

20. Афера № 18738

Было приятно снова увидеться с милой Алисой, даже притом, что перебранка с этим больным торчком, явно сидящим на героине, этим обтрепанным и оборванным неудачником, с которым она связалась, очень сильно меня расстроила. Он стал довольно-таки шустрым. Тощий нагероиненный мудак. Надо было его вышвырнуть прямо на улицу вместе со всем остальным старьем, чтобы его подобрали мусорщики и сожгли в печи. Жизнь – штука такая: может быть лучше, а может быть хуже. И сейчас, думая об Уроде, я прихожу к выводу, что худшее позади. Но нет, все стремительно летит на хуй. Входит он.

– Псих! Оратор хуев! Ты теперь держишь паб в Лейте? Так и знал, что ты не сможешь прожить вдалеке отсюда.

На нем немодная коричневая летная куртка, старые найковские кроссовки, левисы и что-то похожее на полосатую рубашку от «Paul and Shark» удручающе древнего модельного ряда. Естественно, общий вид во весь голос вопит: тюряга. Может, и есть проблески серебра на висках и парочка лишних «Марсов» на фасаде, но парень выглядит очень даже ничего. Совершенно не постарел, как будто проводил время в загородном клубе здоровья, а не в местах не столь отдаленных. Может, качался по двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Даже мазки серебра кажутся неестественными, словно киношный грим, который актеру накладывают, чтобы он выглядел старше. Я буквально, блядь, онемел.

– Вот уж не думал, что дождусь этого дня! Я же тебе говорил, что ты, мудила, все равно вернешься! – говорит он, демонстрируя мне, что его мания на избитые, явно отрепетированные фразы жива, как и раньше, возможно, даже развилась, пройдя длительный инкубационный период в каталажке. Представляю себе, каково было его сокамерникам. Ставлю все, что у меня есть, – дикий зверь улепетнул бы первым.

Мои челюсти как будто смыкаются в замок, зубы скрипят. И это совсем не от кокса, который я принял, когда заходил Мэрфи-Смэрфи. Я выдавливаю натянутую улыбку и пробую оживить свой язык.

– Франко! Как дела?

В лучших старых традициях: этот крендель никогда не дает ответов, когда у него есть свои вопросы.

– Ты где остановился?

– За углом, – говорю.

Он смотрит на меня таким взглядом, будто шкуру сдирает, но я вовсе не собираюсь распространяться перед этим кренделем. Потом его взгляд скользит по залу и возвращается ко мне.

– Пиво будешь, Франко? – ухмыляюсь я.

– Думал, ты, блядь, и не спросишь, – говорит он, оборачиваясь к еще одному долбаному неудачнику, который пришел вместе с ним. Я знать не знаю этого придурка. – Парень может позволить себе держать паб, он может позволить себе угостить пивком своего старого друга Франко. Правда, Псих?

– Ага… – Я снова выдавливаю улыбку, поднимая стакан к крану, и стараюсь подсчитать в уме, сколько бесплатных кружек этот мудак опустошит за неделю и как это все отразится на почти нулевом доходе, который эта дыра мне почти приносит. Я треплюсь с Франко, подбрасывая информацию и имена, которые вздрючат его больную голову. Прямо видно, как крутятся шестеренки у него в мозгах, как ему становится все более и более не по себе. Имена и наполовину обрисованные схемы толпятся, пытаясь пробиться в нужном направлении, как поток машин, столкнувшийся с приближающимся аварийным заграждением. Как бы мимоходом я произношу одно конкретное имя. До меня вдруг доходит, что я одновременно встревожен и странно воодушевлен повторным появлением Франко, и я стараюсь сложить в голове черновой баланс возможностей и опасностей. Я пытаюсь оставаться стабильно нейтральным и терпеливо выслушиваю пургу, которую он тут несет, разве что иногда язвительно усмехаюсь. Я так думаю, найдется немало народу, который не так равнодушно, как я, отнесется к возвращению Бегби.

Этот второй незнакомый парень, широкоплечий такой, мельком поглядывает на меня. Он похож на чуть более худосочную, менее здоровую версию самого Франко: тело накачано на тюремном железе – да, но потом заполировано наркотой и алкоголем. Его глаза – дикие, психопатические щелки, они как будто ищут, что бы испортить хорошего и к какой бы дряни примкнуть. Коротко остриженные волосы покрывают крепкую черепушку, по которой можно хоть целый день колошматить, и только пальцы себе отобьешь.

– Так ты и есть Псих, что ли?

Я просто смотрю на него, наливая пиво. Мое выражение – обнадеживающе неискреннее, вызывающее, когда молчаливое «и?» висит в воздухе и идет битва двух воль, кто – кого. Я молчу, жду, пока этот кретин скажет еще что-нибудь. Но я теряю контроль: все, что я получаю, – улыбка этого пройдохи, и кокаиновый кайф сходит на нет, и я думаю про тот сверток у меня в кармане, в куртке, что висит в офисе наверху. К счастью, он прерывает паузу.

– Меня зовут Ларри. Ларри Уили, – говорит он и смотрит по-деловому, оценивающе. Я пожимаю протянутую руку с явным облегчением. Я прямо вижу, как моя лицензия уже тихонько смывается в унитаз – из-за таких вот уродов, как этот.

– Слышал я, мы тут шарились в одном и том же месте, – говорит он с нехорошей улыбкой.

О чем, блядь, речь?

Этот тип Ларри, видимо, уловил мое замешательство и решил пояснить.

– Луиза, – говорит он. – Луиза Малколмсон. Она мне говорила, что ты пытался втянуть ее в грязные игры.

Гм. Звоночек из прошлого, вот оно что.

– Да? – Я киваю, глядя сперва на кран, а потом на него. Ненавижу стоять за стойкой. Нет у меня терпения кружки наполнять. Хорошо еще, эти братцы-алкаши не спросили «Гиннесса». Да, теперь я припоминаю его лицо, вроде бы я его видел в одном притоне, куда обычно ходят поиграть или развеяться.

– За тебя, приятель, – улыбается он. – Я знаю, потому что я тоже там подвизался и все такое.

Бегби переводит взгляд с меня на этого Ларри и обратно на меня.

– Мудачье вонючее, – говорит он с самым что ни на есть настоящим отвращением. И мне вдруг становится страшно – в первый раз с той минуты, как он вошел. Мы стали старше, и я не видел его сто лет, но Франко – это все еще Франко. Смотришь на этого дурачка и знаешь, что он никогда не продвинется; и семьи у него никогда не будет – семья это не для таких, как он. Для этого Нищего Духом – только смерть или пожизненное заключение, и он утянет с собой en route[6]5
  «Human Traffic» – в российском прокате шел под названием «В отрыв». – Примеч. пер.


[Закрыть] столько народу, сколько получится. В общем, он и вправду ни капельки не изменился.

С мягким протестом Ларри поднимает ладони.

– Эй, это же я, Франко, – улыбается он, потом оглядывается на меня. – Вот как оно, приятель. Если уж я приладился к цыпочке, которую имеют все кому не лень, да при этом еще проигрался в хлам, единственное, что можно сделать, чтобы как-то поправить положение и вернуть себе денежки, – это стать ее сутенером. Вот этот парень тебе все расскажет, да, приятель?

Этот урод думает, что я такой же, как он. Но нет. Я – Саймон Дэвид Уильямсон, бизнесмен, предприниматель. Ты – толстый бандит с большой дороги, и у тебя нету будущего. Я киваю, но улыбку оставляю при себе, потому что этот мудила выглядит как человек, которому лучше не противоречить. Классный кореш для Франко, два сапога пара. Им надо бы пожениться прямо сейчас, потому что они никогда не найдут для себя никого более подходящего. Как и Бегби, он не ученый, занимающийся освоением космоса, но хитрость уличной гиены у него прет прямо изо всех дыр, и он знает, когда на него смотрят свысока – чует за сотню ярдов. Так что я гляжу на Франко и киваю на какую-то мелюзгу, что сидит за столом у музыкального автомата.

– А это кто такие, Франко?

Взгляд его голодных глаз перекидывается на молодую тусовку, мгновенно высосав весь кислород из воздуха.

– Да так, молодняк. Кое-какие делишки прокручивают, но так, по мелочи. Хотя среди них попадаются шибко крутые, – объясняет он. – Так что если на тя кто наедет, дай мне знать. Мы друзей не забываем, – добавляет он важно.

Друзья, ебать меня в задницу.

Я думаю про Урода, которого подбил на обман этот рыжий вор Рентой. Ублюдки. А вот интересно, а знает ли Франсуа об этом уютном маленьком бизнесе, мистер Мерфи? Ох, Дэнни, мой мальчик, вовсе не исключено, что трубы могут вострубить очень скоро. И вострубить весьма не хило. Да, я уже почти слышу сей трубный глас. И мелодия, которую они играют, напоминает мне похоронный плач по одному мелкому наркоману из Лейта. Ну да, точно, скорбный плач по безвременно почившему.

Но пока что мне не имеет смысла лезть на рожон.

– Спасибо, Фрэнк. Я малость выпал из лейтской жизни, ну, понимаешь, столько лет прожил в Лондоне и все такое, – я, замечая, как в бар входит еще одна кучка этих молодых оборванцев. Они направляются к стойке, прямо ко мне, не заметив Мораг, которая читала в углу, и теперь со скрипом поднимается на ноги.

– Клиенты, блядь. Потом поболтаем, ага?

– Ладно, – говорит Франко, и они с этим типом Ларри усаживаются в углу рядом с игровым автоматом.

Юные мудаки заказывают по пиву и пьют прямо у стойки. Я слышу весь их разговор, про разборки, про звонки тому-то и тому-то, и все в том же духе. Я замечаю, что Франко и Ларри ушли. Это слегка поднимает им настроение, этим мелким придуркам, и они начинают говорить громче. А этот урод Бегби даже не потрудился принести пустые стаканы обратно на стойку. Он что, думает, я тут официантом работаю для каких-то там люмпенов типа него?

Я иду за стаканами, думая о конфетках, которые я прикупил у Охотника и которые сейчас дожидаются наверху в ящике с наличностью. Очевидно, что кокаин я приберегу для себя, любимого. Я собираю стаканы в стопку, как блядский халдей, и подхожу к самому наглому из этой тусовки, парню по имени Филипп.

– Все нормально, приятель?

– Ага, – отвечает он подозрительно. Подходит его толстый приятель, как бишь его зовут, Кертис, который, кажется, в этой компании служит мишенью для всех идиотских шуток. Как и у остальных, у него все пальцы – в золотых перстнях.

– Клевые у вас кольца, ребята, – говорю я. Жиртрест отвечает:

– Ну да, у меня их пя-пя-пять, и я хочу еще т-т-три, так чтобы было по одному на каждом па-па-па-па-па… – Он стоит с открытым ртом и моргает, пытаясь выговорить слово, и я думаю, что я мог бы пока протереть все стаканы или послушать Богемскую Рапсодию по музыкальному автомату в ожидании, когда он закончит фразу.

– …па-пальце, вот.

– Ага, так будет удобней ходить по Бульвару. Предохранит костяшки от ссадин, когда будешь цепляться за мостовую, – улыбаюсь я.

Пустоголовый придурок смотрит на меня с открытым ртом.

– Э… ага… – говорит он, совершенно офигевший, а его приятели ржут до упаду.

– А ты посмотри на мои, – говорит этот недоносок Филипп и предъявляет мне полный набор. Ура, есть контакт. Чего я, собственно, и добивался. Этот мелкий пиздюк напряжен, как член, и в его взгляде явно сквозит намек, что он – мальчик очень плохой. Он стоит так близко ко мне, что козырек его бейсбольной кепки почти тычется мне в лицо. Не люблю, когда люди стоят так близко. Он упакован в этот дорогой, но безвкусный прикид, который так любят все эти мелкие рэпперы.

Я киваю ему, мол, давай отойдем, надо поговорить. Мы отходим в уголок, к музыкальному автомату.

– Надеюсь, колеса вы не продаете, – говорю я шепотом.

– Не-а, – отвечает он, агрессивно тряся головой. Я еще понижаю голос.

– А купить не хотите?

– Ты что, шутишь? – Губы сжимаются, глаза как щелки.

– Ни в коем разе.

– Ну… ага…

– У меня есть голубки, по пятерке за штуку.

– Пойдет.

Крендель достает деньги, и я отсчитываю ему двадцать голубков. Потом торговля идет, как на ярмарке. Мне даже приходится звонить Охотнику, чтобы прислал еще. Конечно, бар он своим присутствием не почтил, прислал вместо себя похожего на хорька курьера. Я продал сто сорок штук, а до закрытия оставался еще час. Потом эти придурки съебались по клубам, и в баре почти никого не осталось за исключением пары одышливых старых пьянчуг в углу за домино. Я откладываю шесть таблов и убираю их в отдельный целлофановый пакетик.

Я смотрю через стойку на Мораг, которая уже помыла стаканы и снова уселась читать.

– Мо, присмотри тут за баром полчасика. Мне надо сбегать по делам.

– Угу, не волнуйся, сынок, – бормочет услуживая старая перечница, не отрываясь от чтения.

Я не спеша иду к Лейтскому полицейскому участку. Обдумываю по пути грандиозную фразу: «Лейтская полиция освобождает нас». И кто ее только придумал?! Вхожу в участок, подхожу к низкорослому копу, сидящему за столом. Резкий запах лечебной мази несется от него, как резвый страйкер – от тяжелого центрального защитника. У парня такой вид, словно он гниет заживо, весь – сплошная экзема, покрытая струпьями кожа дрожит у него на шее, удерживаясь на месте только благодаря жирному, ядовитому поту. Да, все-таки хорошо увидеть настоящего полицейского. Этот кусок шашлыка смотрит на меня и нехотя спрашивает, чем он может мне помочь.

Я бросаю ему на стол пакетик с шестью таблетками.

Теперь его глубоко посаженные глаза загораются концентрированной энергией.

– Что это? Где вы это взяли?

– Я буквально на днях получил лицензию на «Порт радости». Туда ходят всякие люди. Молодые ребята. Сидят, выпивают. Ну, я ничего не имею против, они тратят там свои деньги. Но сегодня я заметил, что двое ведут себя подозрительно, и последовал за ними в туалет. Они зашли в одну кабинку вдвоем. Я толкнул дверь, замок на ней был сломан, надо бы его починить, все никак не соберусь. В общем, я им сказал: «Я только-только лицензию получил, мне тут не нужно никаких безобразий». Ну, я отобрал у них эти таблетки и выгнал их.

– Понятно… понятно… – проговорил Коп-Шашлык, переводя взгляд с таблов на меня и обратно.

– Я сам в этом не разбираюсь, но это могут быть те фантастические таблетки, о которых пишут в газетах.

– Экстази…

Парень выучил слово «экстази» по созвучию с «экземой», что примерно одно и то же.

– Да как угодно, – говорю я, само нетерпение бизнесмена и налогоплательщика. – Дело в том, что я не хочу, чтобы их посадили, если они невиновны, но я никому не позволю продавать наркотики в моем баре. Чего я хотел бы от вас: чтобы вы протестировали эти таблетки и сказали мне, действительно ли это запрещенные наркотики. Если да, я вам сразу же позвоню, если эти придурки снова появятся у меня в баре.

Шашлычок явно впечатлен моей бдительностью, но в то же время ему явно не хочется заморачиваться. Как будто две силы тянут его в разные стороны, и он качается неваляшкой на одном месте, пытаясь выбрать, на какой же блядский путь встать.

– Хорошо, мистер, если вы нам оставите свои координаты, мы отошлем эти таблетки в лабораторию на анализ. Мне кажется, это экстази. К сожалению, большинство нынешних молодых людей их потребляют.

Я решительно встряхиваю головой, как старший детектив в «Полицейском».

– Только не в моем баре.

– Про «Порт радости» тоже ходили такие слухи, – говорит он.

– Этим, возможно, и объясняется, почему я его получил за те деньги, которые заплатил. Ну, наши друзья, кто торгует наркотиками, уже в скором времени обнаружат, что все изменилось! – с пафосом объявляю я. Коп старается выглядеть поощрительно, но, наверное, я где-то переиграл, и он теперь думает, что я один из этих «героев наших дней», член «комитета бдительности», от которых не столько помощь, сколько большой геморрой.

– М-м-м… – мычит он. – Если будут какие-то проблемы, мистер, сразу же обращайтесь к нам. Мы здесь для того и находимся.