Текст книги "Порно"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 38 страниц)

– Ха-ха-ха… Дорогой, ну и ладно. Я ничего не имею против, сладкая моя, для тебя – все что угодно, ты это знаешь. Когда сделаешься знаменитым продюсером или режиссером в Голливуде, сможешь вернуть мне деньги. Или дашь мне роль в фильме, например, роль любовника Мишель Пфайфер, вот это мне подойдет. А чем еще ты занимаешься?

Дрочу старым пердунам в сауне…

– Да так, особенно ничем.

– Пропиваешь мои денежки, заработанные тяжким трудом, так ведь? Знаю я вас, студентов!

– Ну, может, немного. Как Уилл?

Голос отца как будто отдаляется и звучит раздраженно:

– Нормально, нормально, я думаю. Я просто хочу… – Да?

– Я просто хочу, чтоб у него были друзья поприличней, вместо этих вообще не пойми чего, которых он, кажется, собирает коллекцию. Этот педераст, с которым он сейчас водится, я ему говорю, ты лучше поосторожней, а то сам таким станешь…

Ритуал еженедельного звонка отцу, и это я его основатель. Вот как отчаянно мне нужна компания. Лорен уехала домой в Стирлинг на все выходные. Диана вообще не вылазит из библиотеки, работает над своей диссертацией. Вчера вечером она пригласила меня к домой к ее родителям, в каком-то районе, которого я совершенно не знаю, и мы слегка выпили с ее мамой и папой, которые, как оказалось, нормальные, классные даже люди. Мы даже травки чуток покурили.

Так что сегодня я слоняюсь по универу в тоске и скуке, жду и как будто слегка опасаюсь, когда ребята вернутся из Амстердама. Крис говорит мне, что он ставит драму для фестиваля, и спрашивает меня, не хочу ли я поучаствовать. Но я знаю, что ему надо на самом деле. Он вполне милый, но у меня была куча парней его типа – с сексом все хорошо где-то месяц, потом мгновенно становится скучно, если только ты не преследуешь какие-то иные цели, как-то: положение, деньги, любовь, интрига, садомазохистские игрища, оргии. Так что я говорю ему, что мне это не нужно, у меня мало времени. Все мое время уходит на этих странных местных парней, некоторые из которых должны вот-вот вернуться из Амстердама. Рэб, скотина, который меня не хочет. Саймон, который, похоже, хочет вообще все, что движется, и который, видимо, воображает, что он все получит – это только вопрос времени; и Терри Сок, вполне всем довольный. А почему нет? Он ебет все и вся, и денег у него достаточно – хотя бы выпивку покупать. И в этом – его устрашающая сила, он как будто живет в осуществленной мечте, воплощение которой готовил всю жизнь. Ему нет нужды что-то менять, все, что он хотел делать в жизни, – это фачиться, пить и страдать хуйней. Чем он, собственно, и занимается.

Терри так часто бывал в районе старого порта Лейта, что я даже шутила с Дианой и Лорен, что он был как Мистер Прайс из «Мэнсфилд-Парка»: «однажды в доках он начал рассчитывать на случайную счастливую встречу с Фанни». Нам это пришло в голову после того, как я поняла, что Терри так называет всех женщин. «Фанни». Так что дома мы называем друг друга Фанни и цитируем фрагменты из книги.

Сейчас я одна, занимаюсь ногтями, и тут звонит телефон. Я подумала, что это может быть моя мама – звонит мне, пока папа на работе, – но это был Рэб. Звонил из Амстердама. Что меня удивило, но удивило приятно. Сперва я подумала, что он соскучился по мне, что он жалеет, что не переспал со мной, когда у него был шанс. Теперь, когда он связался со всей этой порнушкой, его гормоны взыграли, и он уже сокрушается, что не принял участия в этом празднике жизни. Как, впрочем, и я – но у меня еще все впереди. Сейчас он хочет побыть с Терри или Саймоном, несколько недель, часов, минут, до тех пор, пока не родится его ребенок или пока он не затянет узлы.

Я совершенно спокойна. Я спрашиваю, как там Саймон и Терри.

Напряженная тишина на том конце провода длится пару секунд, потом он отвечает:

– Вообще-то я их почти не вижу. Терри целыми днями возится с проститутками, а по ночам ходит с девушками по клубам. Псих, насколько я понял, занят тем же самым. Да, а еще он пытается проворачивать аферы. Заводит контакты с нужным людьми в этой индустрии и все такое, только, сдастся мне, ничего у него не выходит.

Псих: тщеславный, эгоистичный, жестокий. Но мне это нравится. Кажется, Уайльд говорил, что больше всего женщина ценит в мужчине жестокость, и временами я склонна этому верить. И Рэб, я думаю, тоже.

– Этот Псих, он меня очаровал. Лорен была права, когда говорила, что он пробирается тебе в душу, а ты даже и не замечаешь как, – говорю я с тоской, ни на мгновение не забывая о том, что я говорю с Рэбом по телефону, но стараясь показать, что я об этом забыла.

– Так он те нравицца, – говорит он, и мне кажется, что его голос звучит как-то так…-то ли язвительно, то ли слегка снисходительно.

Я сжимаю зубы. Что может быть хуже мужчины, который не трахнул тебя, когда ты сама ему предлагалась, и который потом удивляется, когда ты собираешься переспать с другим.

– Я не говорила, что он мне нравится. Я сказала, что он меня завораживает.

– Он мошенник. Подлец. Терри – тот просто идиот, а Псих – хитрый крендель, – говорит Рэб с неподдельной горечью, которой я никогда от него не слышала. Только сейчас до меня доходит, что он слегка пьян или, может быть, обдолбался, или и то, и другое вместе.

Это странно. Обычно они хорошо ладят между собой.

– Ты же работаешь вместе с ними над фильмом, ты не забыл?

– Как же такое забудешь, – хмыкает он.

Рэб как будто превратился в Колина: ревнивец и собственник, осуждающий и враждебный, а он ведь даже меня не трахнул. Почему я так странно влияю на мужчин, вытаскиваю на свет божий их самые худшие черты? Нет, я с этим мириться не стану.

– У вас у всех сейчас в Амстердаме ночь большой ебли для маленьких мальчиков. Найди себе шлюху, Рэб, проникнись этим безбашенным духом, если хочешь с кем-нибудь поваляться перед женитьбой. Здесь у тебя был шанс.

Рэб молчит пару секунд, а потом говорит:

– У тя крыша едет. – Он старается изобразить равнодушие, но по его тону понятно, что он понимает, что вел себя неблагородно, неправильно, а для такого гордого человека, как он, это ужасно.

Никого ему не обмануть, он меня хочет, но вы, блядь, опоздали, мистер Биррел. Поезд ушел.

– Ладно, – говорит он, нарушая тишину, – у тебя седня явно не то настроение. И вообще я звоню, чтобы с Лорен поговорить. Она дома?

Что-то оборвалось у меня в груди. Лорен. Что?

– Нет, – я сама слышу, как дрожит мой голос, – она уехала в Стерлинг. А чего тебе надо?

– Да так, ничего, позвоню ей домой. Я обещал ей проверить, есть ли у моего старика этот софт, для конвертации файлов из Мака, который у нее дома, в Виндоуз. Короче, софт у него есть, и он сказал, что подъедет и поставит его ей на машину. Просто она говорила, что это довольно срочно, потому что у нее на Маке всякая нужная инфа… Никки?

– Я здесь. Приятного продолжения съемок, Рэб.

– Пока, увидимся, – говорит он, вешая трубку.

Я понимаю, почему Терри так из-за него заводится. Сначала не понимала, а теперь догоняю.

27. Давление в башке

Башка как в тисках, нах. Ох уж эта блядская мигрень. Слишком много мыслей, вот в чем моя проблема, и никто из этих жирдяев вокруг этого не поймет. Слишком много всего у меня в башке. Вот к чему приводит наличие мозгов; заставляет тебя много думать, етить-колотить, обо всех этих жирных уебках, которым давно пора разъебать морды. А их ведь целая куча, уродов этих. Паршивые ублюдки, смеюцца над тобой у тебя за спиной, все как один: уж поверьте, я знаю. Они думают, ты не видишь, но ты все нормально сечешь. Ты знаешь. Ты, блядь, всегда знаешь, сто пудов.

Нужно добыть еще «нурофена». Надеюсь, Кейт скоро вернется от матери со своим миленьким малышом, потому что перепихон всегда помогает, снимает все это давление в башке. Ага, когда кончаешь – это как массаж для мозгов, нах. Я понять не могу всех этих мудил, которые стонут: «Нет, не сейчас, у меня голова болит», как будто, бля, в идиотском каком кино. Вот для меня лично, когда голова болит – это как раз тот момент, когда надо ебацца. Если бы все ебались, когда у них голова болит, в мире не было бы столько траблов, нах. Какой-то шум у двери; вот щас она придет. Но погоди-ка минутку. Не-ет, это, бля, не она. Какой-то мудак пытается вломиться в квартиру… потому шо я тихо сижу, без света, все из-за моей больной головы. Вот они и подумали, шо здесь никого нету. Ладно, сейчас я им, нах, покажу. Мяч в игре.

Я скатываюсь с кушетки прям на пол, как будто чиста Брюс Уиллис или Шварценеггер какой-то, ползу по полу и встаю на ноги у стены за дверью в гостиную. Если они знают, что делают, они наверняка первым делом сюда припрутся, вместо того чтобы лезть наверх по ступенькам. Дверь открывается, мудилы с ней справились, мать их. Они уже внутри. Я не знаю, сколько их, но судя по звуку – немного. Впрочем, без разницы, скока их, блядь, вошло, потому что наружу-то они не выйдут. Наружу их вынесут.

Хорошо… вот, блядь, хорошо… я стою за дверью, поджидая этих уродов. Этот мелкий крендель входит в комнату, у него в руках бейсбольная бита, вот, блядь, ублюдок. Какое разочарование для меня. Я захлопываю за ним дверь.

– Ищешь чегой-то, дружок?

Этот недоносок разворачивается и начинает махать битой у меня перед носом, а в придачу еще и орет.

– Прочь с дороги! Пропусти меня! – кричит он. А я узнал этого пацана! Он из паба, из Психова паба! Он тоже меня узнает, и глаза у него распахиваются.

– Я не знал, что это ты тут живешь, мужик, я просто хотел… Да уж, нах, не знал этот малец ни хрена.

– Ну, так вот дверь, – улыбаюсь я и указываю на дверь. – Вот она. Чего ты ждешь?

– Уйди с дороги… я никому не хочу неприятностей… Я прекращаю улыбаться.

– Ты, блядь, уже по уши в неприятностях, хошь ты этого или не хошь, – говорю я ему. – Так что отдай-ка мне эту биту прям щас. Не заставляй меня применять силу. Для твоей же, нах, пользы.

Малец стоит и дрожит, бля, а его глазенки наполняются слезами. Слабак хуев. Он опускает биту, и я хватаю его за запястье и отбираю ее, потом свободной рукой хватаю его за горло.

– Ну и что ж ты не отделал меня, ты, падла? А? Засранец ты мелкий!

– Я не… я не знал, что…

Я отпускаю его и беру биту обеими руками.

– Вот что ты должен был делать, блядь, – и я бью щенка битой.

Он поднимает руки вверх и удар приходится как раз ему по запястью, и он визжит, как побитая собака, а я продолжаю его охаживать, мне даже страшно подумать о том, что бы он сделал, этот мудак, если бы Кейт и ребенок, бля, были дома.

Я останавливаюсь, когда замечаю, что кровь попадает на коврик Кейт. Щенок валяется, скрючившись, на полу и пищит, как, блядь, новорожденный.

– ЗАТКНИСЬ! – кричу я. Стены тонкие, как бумага, и кто-нить из этих злоебучих соседей обязательно вызовет полицию.

Я нахожу старое посудное полотенце, прижимаю его к кровящей ране на голове придурка, надеваю ему сверху его бейсболку, это немного приостановит кровь. Потом я заставляю его вывернуть карманы и выдаю ему всякие штуки с кухни, чтобы он отчистил ковер. В карманах ниче нет, только немного мелочи, связка с ключами от дома и маленький пакетик с таблами.

– Это экстази?

– Ага… – говорит он, продолжая отскребать ковер, весь такой напряженный.

– А цзына нету?

– …нет…

Проверяю замки на двери. Они просто выбиты, видимо, он плечом надавил, но дерево не расщепилось, и я вставляю дверь на место. Она совсем, блядь, слабенькая, и надо бы ее заменить.

Иду туда, где этот крендель скребет ковер.

– Кровь еще капает, вали-ка ты на хуй отсюда. А то если она мне закатит скандал по поводу крови на ковре, я заставлю тебя заплатить по полной и покажу те всю твою блядскую кровь, понял?

– Ладно… ладно… уже ухожу… – бормочет он.

Я выясняю, что зовут мудака Филипп Муир, и он из Лохэнда. Смотрю на ковер. Крови почти и не видно. Недоебок неплохо поработал.

– Хорошо, а теперь мы с тобой прогуляемся, – говорю я ему. Пацан слишком напуган, чтобы что-то говорить, и мы идем к его тачке. Я открываю переднюю дверь со стороны пассажира, и он забирается внутрь. Я неторопливо обхожу машину и сажусь на место водителя, зная, что он слова поперек не скажет – так он обосрался.

– Давай говори, куда ехать, парень.

– Э-э…

– Мы едем к тебе домой.

Я врубаю радио, и мы едем в Лохэнд. Фургон разъебанный вдрызг, еле едет. По радио крутят эту старую хорошую Слэйдов «Mama Weer Aw Crazee Now» [8]8
  «Мама, мы все сошли с ума». – Примеч. пер.


[Закрыть], и я начинаю им подпевать.

– Слэйды, блядь, хороши, – говорю я мальцу.

Мы вытряхиваемся из машины неподалеку от очень даже пиздатого дома.

– Здесь твои предки живут? – Ага.

– Дома кто-нить есть?

– Не-а… но они скоро вернутся.

– Ну так давай поторопимся, пшел.

Так что мы входим, и я оглядываю обстановочку. У них хороший телик, с плоским экраном и все дела, встроенный видак, из этих новых, куда компакт-диски вставляются, а на дисках – фильмы, ну, ебучий VDU или как там их еще называют, блядь. Есть еще новенький музыкальный центр, из этих, с хуевой тучей динамиков.

– Ну ладно, малец-молодец, давай начинай, бля, погрузку, – говорю я уебку.

Парень все еще дрожит как осиновый лист, и я выглядываю на улицу – нет ли поблизости любопытствующих. Если пацан сам проболтается, все пиздюли будут его, и он это знает. Мы грузимся в фургон и едем обратно к Кейт. Хорошая новость – есть сидюк Рода Стюарта со всеми хитами. Я сразу его прикарманиваю.

Когда мы возвращаемся, Кейт с дитенком уже дома.

– Фрэнк… замок… – Она показывает на пол, где валяются винты. – Я просто вставила ключ в замок, и они все выпали… – Она видит пацана, стоящего у меня за спиной. Он опять начал дрожать, из-за чертова замка, так ему и надо, ублюдку.

– Все в порядке, – говорю, и мы выходим на улицу и возвращаемся с телевизором.

Она подхватывает ребенка на руки.

– Замок… Фрэнк, что происходит? Что это такое?

– Вот этот вот мой юный друг… – В общем, я объясняю ей ситуацию и иду обратно к машине. – Он действительно добрый самаритянин, да, парень? Набрел на кое-какую приличную обстановочку, вот я и велел ему приволочь кое-что сюда. Это же лучше, чем твое прежнее барахло.

– Но замок…

– Ну, бля, я же все объяснил, Кейт. Починим мы твой замок. Я со Стивом, моим друганом, насчет этого побазарю, он слесарь, так что все будет чики-пики. Ты лучше вот посмотри! Новеньки DVD, нах! Теперь придетца продать старые видеокассеты.

– Ента уж-жасно мило, – говорит она. – Пасиба, Фрэнк…

– Ты не меня благодари, а Филиппа, ага.

Кейт смотрит на этого кренделя. А тот таращится на меня.

– Пасиба, Фил… а что у тебя с лицом? Я прерываю ее.

– Это длинная история, нах, – говорю я ей. – Просто Фил был мне должен, так, за одну услугу, так что когда он купил себе новое стерео, то позвонил мне и сказал, мол, старое могешь забирать, если захочешь. Я думал, это старье какое-нить, но этот мудак говорит, что ему всего полтора года!

– Ты уверен, Филипп? С виду оно такое дорогое…

– Ну ты же знаешь эту молодежь, вся эта мода и все такое. Полтора года для такого дерьма – это как каменный век! Да, Фил?

Этот мудак только по-глупому ухмыляется. Кейт включает телик в розетку.

– Классная какая картинка! Как те рождественские эльфы. Иди посмотри, – говорит она ребятенку.

– Для тебя – только самое лучшее, детка.

Этот мудак говорит, да пошли вы все на хрен. Пусть бы лучше спасибо сказал, что живой. Я так думаю, надо бы юзануть этого раздолбая. Я вывожу его наружу.

– Ладно, теперь можешь валить, но нам нужно встретиться. Скажем, в понедельник, в «Кафе Дель Соль», в одиннадцать утра.

– На фига? – спрашивает он, испуганно смотря на меня.

– Работа, сынок. Такие вот подростки вроде тебя, от них один геморрой, если они не работают. Лень, чтоб ее, как говорится, мать всех пороков. Запомни, «Кафе Дель Соль», понедельник, одиннадцать утра. Если я опоздаю, спросишь Лексо. Ни о чем не беспокойся, потому что теперь ты работаешь на меня. В общем, я тебя жду.

Он прекратил трясти головой, но вид у него удивленный.

– И что, мне зарплату дадут?

– Ага, догонят и еще дадут. Будешь жить, и даже не калекой. Вот и вся твоя гребаная зарплата, – говорю я. – Скажи-ка мне, – продолжаю я и вижу вдруг, что у него кольца чуть ли не на каждом пальце. – Хех, милые цацки, дружок. Давай-ка снимай.

– Нет, пожалуйста, только не мои кольца, пожалуйста…

– Так, я жду.

Мудак начинает дергать за перстни.

– Они не слезают… Я достаю нож.

– Ща я тебе пальцы отрежу, тогда точно слезут, – говорю я ему.

Слезли враз.

Этот мудак жалобно смотрит на свои кольца, я убираю их все в карман, а одно отдаю обратно.

– Все сегодня прошло нормально. Держись молодцом и получишь обратно их все. А теперь брысь с глаз моих. А в понедельник жду тебя в кафе. – Я возвращаюсь к Кейт и запираю дверь.

Потом звоню Стиву на мобилу и говорю ему, что это срочно. Кейт говорит:

– Это стерео просто отличное, Фрэнк! Мне даже не верится! Это так классно!

– Ага, – говорю, – смышленый попался пиздюк. Будет теперь на меня работать. С ними надо построже. И делом их надо занять, шобы дурь всякая в башку не лезла.

– Это хорошо, пристроить парнишку. Ты такой добрый, на самом деле котик. Такая душка.

Мне приятно, что она так говорит. С одной стороны, это мило, но с другой стороны, я понимаю, почему ее бывший сбежал, если тебя все время зовут душкой и котиком, тут поневоле сбежишь. Хотя я доволен, что сумел ее порадовать.

– Просто это такой бизнес: хочешь оставаться на плаву, помогай другим, тогда и другие тебе помогут. Поняла, что я хочу сказать? Надевай свой жакет, пойдем где-нить поедим.

– А ребенок…

– Да отведи его к своей маме. Пошли, мне надо развеяться. Сегодня работы было до хуя. Хочу поесть где-нить. Музычку послушать. Пивка дерябнуть, чтобы расслабиться. Ты отведешь мелкого к матери, а я пока подожду Стива, чтобы он починил дверь. Это не займет много времени, я сделаю запасные ключи, и ты заберешь их в почтовом ящике, когда все будет готово. Я зайду за тобой к твоей матери.

Кейт одевается, красится и сажает ребенка обратно в коляску.

Я вытаскиваю старый телик в прихожую и подключаю его к новой антенне, по Sky идет передача про шотландский футбол. Хочу посмотреть. Забавно, башка уже не болит, сама прошла – даже без поебатца.

28. Афера № 18740

Странно так получилось. Бегби, Урод, а теперь вот и Рентой снова вошли в мою жизнь и стали главными героями этой странной драмы под названием «Жизнь Саймона Дэвида Уильямсона». Назвать первых двоих хроническими неудачниками – это смертельно их оскорбить. Рентой, напротив, пробился – теперь у него свой клуб в Амстердаме. Никогда не думал, что в нем есть такой потенциал.

Конечно, я не слишком порадовал этого мудака. Я сказал ему, что я не выпущу его задроченный хуй из поля зрения, пока он не вернет мне деньги, и вот они у меня – в бумажнике. Мы сидим в подвальной кафешке на Prinsegracht, и он осторожно дотрагивается до своего разбитого носа.

– До сих пор не могу поверить, что ты меня ударил, – хнычет он. – Ты всегда говорил, что насилие – для неудачников.

Я сижу и медленно покачиваю головой, глядя на этого пиздюка. Мне хочется снова его ударить.

– А у меня раньше не было друга, который свалил бы с моими деньгами, – говорю я ему. – И у тебя еще хватает наглости меня обвинять. Ты не только меня обул, – рычу я и бью кулаком об стол, но потом понижаю голос, поймав на себе любопытные взгляды двух жирных америкосов за соседним столиком, – ты, сука, вернул деньги Уроду! А этот ебаный наркояср все эти годы молчал, никому ничего не сказал! И даже теперь это все выплыло только тогда, когда его отымели как следует!

Рентой подносит кофе к губам. Дует на него, отпивает глоток.

– Ну, я же уже извинился. Я действительно хотел отдать тебе деньги, если тебя это хоть немного утешит. Я так и хотел сделать, но ты же знаешь, как оно с деньгами бывает, они испаряются непонятно куда. Я думал, ты просто об этом забудешь.

Я смотрю на него. О чем этот кретин тут толкует? С какой, бля, планеты он к нам прилетел? Планета Лейт, мудацкие девяностые, держу пари.

– …ну, может, и не забыл, а в том смысле… – он пожимает плечами, – это действительно было немного эгоистично с моей стороны. Но мне нужно было оттуда убраться, из Лейта, из всего этого наркодерского дерьма.

– А мне, типа, не нужно, так тебя понимать? Да ты был чисто конкретно эгоист. – Я снова стучу по столу. – Немного эгоистично, он говорит. Как-то оно слабо сказано, ты не находишь? Я бы сказал по-другому.

Я слышу, как америкос говорит что-то своему приятелю; звучит как-то по-скандинавски. Выходит, это не американцы, а шведы или датчане какие-нибудь. Забавно, они выглядят слишком жирными и глупыми в этих своих претенциозных шмотках, чтобы быть кем-то еще, кроме янки средних лет.

Рентон опускает козырек своей бейсболки, чтобы скрыть блеск в глазах. Вид у него усталый. Однажды нарк – нарк навсегда… то есть если ты не Саймон Дэвид Уильямсон, а я все-таки Саймон Дэвид Уильямсон.

– Ну, я решил, что сначала заплачу Уроду, – говорит он, теребя кофейную чашку, – Я подумал, Псих… Саймон… он сам кого хочешь наебет, предприимчивый мальчик. С ним все будет в порядке, у него есть голова на плечах.

Я отворачиваюсь и смотрю на лодку, которая плывет по каналу. Один тощий пиздюк в лодке замечает нас и машет нам рукой.

– Эй, Марк! Как ты?

– Нормально, Рикардо, наслаждаюсь солнышком, – кричит Рент и машет ему в ответ.

Ебаный Рент, опора нашей фанатской коммьюнити. Забыл, наверное, что я видел его вусмерть обдолбанным, видел, как он визжит от ломки, набрасывается на украденный бумажник, как голодный хищник на беззащитную жертву.

Теперь он мне рассказывает свою историю, и мне интересно, хоть я и пытаюсь казаться равнодушным.

– Сперва я приехал сюда, потому что это был единственный город, где я бывал прежде, – начинает он. Я закатываю глаза, и он говорит: – Ну, кроме Лондона и Эссекса, где мы работали курьерами. И я решил поехать сюда, когда вспомнил, как мы после смены катались на лодках, помнишь?

– Ага… – Я киваю в смутном согласии. Я даже не знаю, изменилось ли это место. Сложно вспомнить, на что это было похоже, после всей той наркоты, которой мы тут закидывались.

– Забавно, но в глубине души я даже не сомневался, что4 здесь вы меня быстро найдете. Было бы забавно, если бы кто-то приехал на выходные и наткнулся на меня, я думал, что это будет первое место, где вы станете меня искать, – улыбается он.

Я проклинаю собственную тупость. Никто из нас даже и не подумал про Амстердам. Черт его знает почему. Я всегда считал, что мои знакомые, да и я сам в случае чего, будут прятаться в Лондоне или Глазго.

– Мы первым делом об этом подумали, – лгу я с ходу. – И мы были здесь несколько раз. Тебе просто повезло – везло до этого раза.

– Так ты расскажешь обо мне остальным? – говорит он.

– А поебаться не завернуть? – ворчу в ответ. – Думаешь, меня волнует, что происходит с Бегби? Если этот мудозвон хочет вернуть свои денежки, пусть сам жопу рвет, а я вовсе не собираюсь облегчать задачу этому психопату.

Рентой задумывается ненадолго и принимает на веру мои слова.

– Забавно, когда я первый раз сюда приехал, я остановился в отеле там, дальше по каналу, – говорит он, указывая на «Принс-грахт». – Потом я нашел комнату в Пджипе, это что-то вроде амстердамского Брикстона, – объясняет он. – Парень, с которым я дружил, Мартин, раньше работал со звуком, там, в Ноттингеме. Мы начали проводить вечеринки в клубе, так, для развлечения. Мы оба слушали хауз, а тут все прибивались по техно. Наши вечеринки стали достаточно популярными, а потом один парень, Нильс, пригласил нас проводить дискотеки у него в клубе, раз в месяц, потом – раз в две недели, потом – раз в неделю. Потом у нас появились предложения поинтереснее.

Рентой понимает, что его речи звучат слишком самодовольно, и добавляет, как бы извиняясь:

– Ну, я хочу сказать, что мы стали жить малость получше, но две или три плохие ночи – и все для нас было бы кончено. Мы бы тогда хуй на это забили – раз закончилось, так закончилось. Я не хочу делать клуб ради клуба.

– Так вот, что у нас получается, – я чувствую, как меня захлестывает возмущение, – ты тут крутишь пластиночки, а своих старых друзей просто кинул. Ублюдок.

Рентой нерешительно протестует, что лишь подтверждает мои слова.

– Я же тебе рассказал, как все было. Когда мы собирали деньги за вечеринки, уже после того, как всем отстегнем, мы просто делили все пополам. У нас даже счет в банке появился только пару лет назад. И завели его мы только после того, как нас ограбили. Каждую субботу я шел по улице с тысячами фунтоз в карманах. А так я живу хорошо. У меня квартира в Броуверграхте, – говорит он, теперь и вправду донельзя самодовольно.

Что случилось с его шилом в заднице? Это, должно быть, ужасно скучно – столько лет проводить дискотеки в клубах.

– Так что, ты играешь все в том же клубе все еоссмь лет? – говорю я чуть ли не с осуждением.

– Ну, на самом деле это не один и тот же клуб, он очень изменился за эти годы. Теперь мы устраиваем фестивали, типа вот «Танцевальная долина» и «Королевский день» здесь, и «Любовный парад» в Берлине. Мы ездим по всей Европе и даже в Штаты, на Ибицу, в Майами – на танцевальные фестивали. Мартин – пиаровское лицо «Роскоши», для прессы и типа того, а я держусь в тени… по очевидным причинам.

– Ага, ну прям как я, Бегби, Второй Приз и Урод… хотя кет, Урод выпадает, с ним ты рассчитался, – опять придираюсь я. Я до сих пор удивляюсь, что он выбрал Мерфи, а не меня.

Рыжий агент Апельсин вновь поворачивается ко мне.

– Кстати, а как там Урод?

Я коротко киваю, позволяя довольному презрению обозначиться у себя на лице.

– В глубокой жопе, – говорю я. – То есть он был на чистяке до тех пор, пока не подвалили твои деньжата. Потом он затарился целой кучей наркоты. И пошел путем Томми, Мэтти и всей той толпы.

Пусть этот предатель почувствует себя виноватым. Бледная морда Рентона даже не зарумянилась, но глаза малость оттаяли.

– Что, положительный анализ?

– Ага, – говорю я, – и ты сыграл в этом немалую роль. Хорошая работа, прими мои поздравления.

– Ты уверен?

Ну вот, как будто дел у меня больше нет, кроме как беспокоиться за иммунную систему нашего солнечного мальчика. Если у него еще пока нет СПИДа, он его заслужил.

– Положительно уверен, так же положительно, как и его анализ.

Рент обдумывает это какое-то время и наконец выдает:

– Это плохо.

Я не могу устоять перед искушением и добавляю, чтобы добить его окончательно:

– И Али тоже. Ты же знаешь, они были вместе. Британские налогоплательщики должны тебя благодарить, – саркастично замечаю я. – Устраняешь всякие отбросы общества.

Рентой выглядит немного растерянным. Ложь во спасение – так это называется, я бы не удивился, если бы у Мерфи обнаружили СПИД. Но это еще не все. Это еще самое легкое из того, что предстоит перенести нашему мальчик)' Рента. Он уже почти успокоился и теперь пытается напустить на себя безразличие.

– Грустно это. А здесь хорошо, – улыбается он, глядя на эти узкие здания, которые поддерживают друг друга, как подвыпившие гуляки. – Ебаный Лейт. Пойдем, может, в квартал красных фонарей, дернем по пивку, – предлагает он.

Мы отправляемся по пиву и, кстати, неплохо проводим время. Я вижу, что мои страшные сказочки подействовали на Рента, хотя после пива он заметно взбодрился.

– Я пытаюсь держаться на плаву и при этом не мешать жить другим, по возможности, – говорит он, глядя на группку хулиганистых молодых англичан, что проходят мимо.

Это будет охуительный день, я уже чувствую.

– Да, согласен, это тяжело. Они и вправду – наш самый главный ресурс, – говорю я, и он смотрит на меня с явным недоумением, так что я объясняю: – Мы – люди с амбициями. То есть единственные из людей, которых сейчас принимают в расчет.

Рентой вроде как собирается протестовать, но потом обдумывает это получше, смеется и хлопает меня по спине, и я понимаю, что каким-то извращенным образом, где-то уже за чертой, мы снова стали вроде как друзьями.

Той ночью я предпочел переночевать у Рентона, вместо того чтобы возвращаться в этот дурдом, в смысле отель. Насколько я понял, вчера приятели Рэба решили отыметь всех шлюшек поголовно, как будто они вдруг прониклись мыслью, что скоро уже возвращаться домой, и теперь только и делали, что укуривались и еблись. Сегодня они планировали поехать в Утрехт, чтобы покататься на лодках с какими-то идиотками. Пошло все в задницу, я остаюсь здесь с Рентоном.

Рентой живет с немецкой пташкой по имени Катрин, угрюмой тощей нацистской кошечкой. У нее нет груди, но, насколько я помню, Рентой всегда таких предпочитал. Похожа на мальчишку. Всегда знал, что он пидор, просто ему не хватает смелости себе в этом признаться, так что он трахает девочек, которые похожи на мальчиков. Небось еще и в задницу, ха, удовольствие только для мужиков с маленьким членом. А эта птичка Катрин, она, наверное, худшая из них всех. Возможно. Тощие плоскогрудые девицы с полным отсутствием зада обычно довольно распущены, это как компенсация за то, что у них нет того, что нравится нам, парням. Эта холодная тевтонская корова едва ли сказала мне пару слов, даже не среагировала на мои попытки с ней пофлиртовать – чисто из вежливости. Она мне на фиг не нужна – разве что чтобы позлить Рента. Забавно за ним наблюдать. На вид – почти как европеец. Он все еще довольно худой, но уже не такая скелетина. На его веснушчатой роже наросло малость мяса. Его волосы слегка поредели и обнажили лоб: ранняя лысина – проклятие многих рыжих.

Лучший способ начать водить эту суку за нос – дать ему проникнуться ко мне доверием. Тогда он попался. А я знаю, что почем. Это не из-за денег, а из-за предательства. Так что я плавно подъезжаю к интересующей меня теме, когда он уже готов после очередного пива.

– Бегби считает, что ты был героем того ограбления в Лейте. – Конечно, все это – откровенное вранье. Тем более что Бегби ублюдок и его мнение мало кого волнует.

И Рентой это знает. Он не так глуп на самом деле. В том и проблема, что этот рыжий Иуда может быть кем угодно, но только не идиотом. В его глазах мелькают циничные искорки, и я понимаю, что он мне не верит.

– Что-то я сомневаюсь, – говорит он. – У Бегби много Малахольных приятелей. Эти мальчики порвут любого – просто по приколу. А я дал им повод.

Слишком близко к правде, воришка. Интересно, а как бы отреагировал большой Лексо Сеттерингтон, бывший «партнер» Бегби, который живет сейчас в отеле в полумиле отсюда, если бы он узнал, что Рент сейчас в городе. Да, он поливал грязью Бегби, но это еще ничего не значит для таких уебков, как эти двое. Наверняка сразу бы ломанулся звонить своему драгоценному Франко, и тот примчался бы первым рейсом. Ага, он бы секунды не утерпел – сразу бросился бы звонить Бегби, мол, вот тебе адресок Рентона.