Текст книги "Порно"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 38 страниц)

III. На большом экране

59. Шлюхи из города Амстердама (Часть 7)

Я вернулся в Амстердам, но я больше не чувствую себя здесь как дома. Интересно, это потому, что рядом нет Дианы, или потому, что рядом есть этот лживый мудила Саймон. Но по-любому Амстердам – больше мне не убежище.

Я еле-еле сумел от нее оторваться и буквально заставил себя сесть на самолет вместе с Саймоном. Ее любовь прогоняет страх, даже моя паранойя относительно Бегби пошла на убыль. Этот урод вполне мог зарубить меня топором во время наших долгих прогулок по опавшим листьям в Коллингтон Делл, запросто. С него бы сталось. Когда мы с ней познакомились, она была всего-навсего школьницей, стервозной и развитой не по годам – чего про меня точно не скажешь. Про меня того, каким я был тогда. Тогда я был идиотом. Теперь Диана стала женщиной, спокойной и умной, это уже не та сумасшедшая рейверша, которую я когда-то знал, она умна и начитанна, и из-за этого стала очень сексуальной. Сейчас она сексуальнее, чем тогда. По крайней мере для меня.

Диана.

Я не такой кретин, чтобы думать, что это судьба или предназначение. Если вспомнить прошлое и быть честным, тогда я бы не выделил ее из кучи других девчонок, с которыми встречался. Но меня интересует сегодняшний день. То, как она сдвигает очки на кончик носа и смотрит поверх них, когда я говорю что-то такое, с чем она не согласна. То, как я называю ее «очкарик», а она меня «рыжий и малахольный», что само по себе должно настораживать. Но что самое страшное: мне это нравится. Мы были вместе так мало, а между нами уже появилась такая близость. Это нормально? Наверное, да.

Я люблю ее, и мне кажется, она меня тоже любит, по крайней мере она так говорит, и я думаю, что она не врет, что она прислушивается к своему сердцу и не пытается себя обманывать. Сердце не обманешь.

Я оставил Катрин сообщение на автоответчике, хотел узнать, когда мне можно зайти и забрать свои шмотки. Она не ответила. Я встречаюсь с Мартином, мы идем на Бруверсграхт, и я захожу в квартиру. Мы загружаем мои личные вещи в его фургон, пока что они полежат у меня в офисе. Все остальное она может оставить себе. Я запихиваю в фургон последнюю коробку и чувствую я себя просто отлично, у меня получилось уйти и забрать с собой все, что нужно.

Псих, которого я оставил в отеле, домогается до меня по мо-биле. Мы идем в монтажную студию Миза. Саймон уже там – сидит, прогоняет эпизоды фильма вместе с парнем по имени Джек, приятелем Миза. Псих использует оборудование Миза и при этом ведет себя с ним нагло и просто по-хамски. Это как-то напрягает. Чтобы разрулить ситуацию, я забираю Миза с собой, и мы идем обедать. Псих, кажется, счастлив, он монополизировал монтажный пульт, и даже когда он приходит в «Браун-Бар», где мы забили стрелку, он по-прежнему весь сияет.

Миз пышет энтузиазмом относительно фильма и говорит, что надо отдать одну копию его другу, который весь из себя крутой – круче некуда – оператор порнофильмов.

– Ларе едет на Каннский фестиваль порнофильмов, – говорит он. – И мы поедем туда вместе с ним.

В баре я отвожу Саймона в сторонку и спрашиваю:

– Чем тебя Миз не устраивает, интересно? Тебя что, охота взяла монтировать фильм в Ниддри? Потому что мы именно там и окажемся, если ты не перестанешь выебываться.

– У меня от этого урода мурашки по коже, – говорит он. – Да и вообще. Откуда у него, интересно, завязки на таких людей, как Ларе Лавиш…

– Он не пиздит. Он может помочь нам пробиться на порнофестивали вроде этого, Каннского.

– Ну да, – говорит Псих вполголоса. – Мне не нужна его помощь, чтобы раскрутить фильм. И если он думает, что ему удастся примазаться к «Бананацурри», пусть валит на хрен прямо сейчас. Ну да, в данный момент он нам необходим, но, честно тебе скажу, этот голландский придурок меня раздражает, да и наркота у него очень посредственная. Если мне повезет, я стану первым, кто провезет контрабандную клубничку в Амстердам, а не из Амстердама.

На следующий день, с утра пораньше, я звоню ему в номер, но его нет. Нахожу я его, разумеется, в монтажной, где он, видимо, хорошо обдумав сказанное мной вчера, исправно лижет жопу Мизу. Он дает мне понять, что мое присутствие нежелательно, поэтому я отправляюсь в офис и занимаюсь делами. Я неохотно сообщаю Мартину, что мы расторгаем договор о сотрудничестве и что ему нужно ввести в дело еще кого-нибудь из наших компаньонов. Он отнесся к этому спокойно, что меня очень порадовало, все-таки он потрясающий человек.

Потом мы встречаемся в клубе с Мизом и Психом, который теперь набивается к Мизу в лучшие друзья. Смотреть на это противно, но это по крайней мере лучше, чем то, что он вытворял раньше, так что я мил и расслаблен, а потом я вдруг вижу Катрин, она подходит ко мне. Я пытаюсь с ней заговорить, но она выплескивает мне в лицо свой напиток и материт на чем свет стоит. Она даже пытается наброситься на меня с кулаками, но, к счастью, ее друзья оттаскивают ее и уводят из клуба.

Меня начинает трясти, а этот ублюдок Псих веселится.

– Ураган, это был просто ураган, – радостно напевает он с каким-то дурацким гнусавым акцентом и хлопает ладонями по бедрам.

Я смотрю на его лицо, расплывшееся в улыбке, и думаю о наших с ним странных отношениях – мы не виделись несколько лет, но ничего не изменилось. Наверное, все дело в том, что он был немного похож на меня, мы оба знали, что декаданс, разложение духа – это дурная привычка всех, кто арендует квартиры у муниципалитета. Идиотская привычка на самом деле. Raison d'etre[18]18
  Смысл существования (фр.). – Примеч. пер.


[Закрыть] нашего класса – выжить, вот и все. Вот, бля, наше поколение, поколение панков и уродов, – мы не только цвели и пахли, у нас даже хватило мужества разочаровываться в этой жизни. С самого начала мы с Психом были братьями по разуму, точнее, по его отсутствию. Презрение, насмешки, ирония, издевательства – мы создали свой собственный маленький мирок еще до того, как у нас в жизни появились выпивка и наркота, которые помогли нам очиститься и дали возможность жить в этом мире с полной отдачей. Мы рассекали по этому миру, сочась непробиваемым и совершенным цинизмом и презрением ко всем и вся, и мы знали – нас никто не поймет, просто не сможет понять: родители, братья, сестры, соседи, учителя, идиоты, крутые, хипстеры. Но в Форте Банановых квартир было очень непросто быть декадентом. Наркотики стали самым простым решением.

А потом, когда мы конкретно на них подсели, они захватили нас целиком, безжалостно уничтожая мечты и грезы, которые сами же и создали для нас, разрушая ту жизнь, к которой они дали нам доступ. И все это стало похоже на работу, на тяжелый, изнурительный труд – то есть на то, чего мы пытались избежать. И теперь я боюсь не героина, не наркотиков, а наших с ним странных симбиотических отношений. Сдается мне, все это выльется в большую резню. Вот этого я и боюсь. Тем более если учесть, что Урод рассказал мне про Франко.

Но Псих в любом случае хорошо поработал над монтажом фильма. Что да, то да. А это, в свою очередь, дало мне возможность решить проблемы с клубом.

– У тебя есть копия фильма? А то уже хочется посмотреть, – говорю я, – Не дашь мне кассету?

Он скрипит зубами.

– Не-е-е… В первый раз будем смотреть все вместе.

– Вот так вот, значит? И когда будет просмотр?

– Надеюсь, когда мы вернемся. То есть уже завтра утром, первым делом пойдем смотреть, что получилось. В моем пабе в Лейте.

В его пабе в Лейте. И все потому, что он думает, будто меня там не будет.

– А с чего вдруг такая секретность?

Но этот наглый мудила сопротивляется до последнего.

– А с того. Пока ты тут играл в Мистера Клубного Босса, а Биррел торчал дома, играя в примерного семьянина, один придурок, которому больше всех надо, – он показывает на себя, – торчал в монтажной, пока у него не начало рябить в глазах, и монтировал этот мудацкий фильм. И мне очень не хочется получить пиздюлей сначала от тебя, потом – от Биррела, потом – от Никки, потом – от Терри. Нет уж, спасибо большое, я лучше их получу все разом.

Судя по всему, он думает, что пиздюлей получу я, если встречусь в Лейте с Бегби. Ну что ж, посмотрим.

60. «…Фильм Саймона Дэвида Уильямсона…»

Тупая, сверлящая боль в голове, где-то около глаза. Я стою в душе, пытаюсь смыть с себя очередное похмелье, мне очень хочется, чтобы стекающие по моему телу струи воды стали вдруг всепроникающими, чтобы они смогли вымыть меня изнутри. Такая мгновенная регидрация. Беру пузырек с гелем для душа, выдавливаю на руку эту склизкую массу с синтетическим запахом растений, размазываю ее по телу и беспокоюсь о своем животе, не начал ли он провисать. Надо бы сходить в спортзал. Спускаясь ниже, пытаюсь думать конструктивно, в деловом ключе. Пытаюсь не думать о Саймоне, о его темных бровях, тонком итальянском лице, холодной улыбке и сладких словах, которые он произносит своими змеиными губами. И самое главное – я стараюсь не думать о его глазах, которые словно два омута. Они карие, но кажутся черными, как будто в них нет ничего, кроме зрачка. Даже когда Саймон чего-то не одобряет, он не прищуривается, не отводит взгляда, его глаза просто теряют свой блеск, они становятся тусклыми, матовыми, и ты больше не видишь в них свое отражение. Как будто тебя вообще не существует, как будто ты умер.

На краю ванны стоит маленький приемник. Я пытаюсь сосредоточиться на передаче по радио. Слащавый, подобострастный ведущий спрашивает какую-то женщину о ее любимой музыке и о том, что эта музыка значит для нее. Я сразу же узнаю этот робкий, скучный, гнусавый голос, который ему отвечает. Она говорит про какую-то песню, кстати, дерьмо дерьмом, и я узнаю ее еще до того, как ведущий произносит ее имя.

– Джив Бани и Мастермиксес «Свинговое настроение»! Как же мне нравится эта песня! Она… я не знаю… наверное, у каждого в жизни есть песня, которую он слушал тогда, когда все казалось возможным… ну, мне было четырнадцать, и моя карьера в гимнастике только начиналась… Эта пизда Каролина Павитт.

В свое время мы с Каролиной Павитт были лучшими подругами, в кавычках. Лучшими подругами нас считали окружающие: родители, учителя, одноклассники и, что самое отвратительное, наши тренеры. Хотя мы с ней вместе начали заниматься спортом, мы никогда особо друг с другом не общались и уж точно не были лучшими подругами. Но мы были хорошими, славными девочками и демонстрировали всем и каждому, как нам хорошо вместе. На самом деле мы с ней были заклятыми врагами. Еще тогда, с самого начала.

Когда мы занимались гимнастикой в подростковом возрасте, мы всерьез состязались друг с другом. Сначала я была явно лучше этой коровы, хотя этот гадкий утенок умудрялся превращаться в прекрасного лебедя, стоило ей только ступить на мат. Проблема в том, что когда у нас наступил пубертатный период, мне достались нормальные сиськи, а ей – все трофеи.

До меня даже не сразу доходит, что я выкрутила холодную воду до максимума, чтобы только не слушать «британскую Каролину Павитт». Я чувствую лишь обжигающий холод, тяжесть и резь в желудке, и мне кажется, что я сейчас упаду в обморок, но я все-таки умудряюсь вылезти из ванны, с трудом глотая воздух. Я выключаю радио и вытираюсь полотенцем, уютное тепло разливается по телу, рождаясь откуда-то из глубины. Каролина Павитт, блядь.

Я иду к себе в комнату и одеваюсь. Решаю, какой надеть свитер: облегающий кашемировый или бесформенный из ангорской шерсти. Потом я опять вспоминаю, что мне уже явно пора в спортзал, и выбираю второй вариант. Интересно, а какой свитер выбрала бы она. Но сегодня ничто не сможет испортить мне настроение, по крайней мере надолго. Я волнуюсь, вчера поздно вечером мне позвонил Саймон и сказал, чтобы я пришла в паб к 9.30. Он покажет нам финальный вариант фильма! Я думаю о Каролине. Можешь засунуть свою дурацкую бронзовую медаль себе в жопу, корова, в ближайшем будущем тебе в этой жизни останется только артрит!

Я добираюсь до Лейта, Саймон уже на месте, он весь взбудоражен. Судя по всему, занюхал кокса. Он целует меня в губы и выразительно подмигивает.

Рэб тоже здесь, мы говорим с ним о курсовой. Судя по всему, дела у него продвигаются явно получше, чем у меня. Я говорю, что скорее всего провалю этот экзамен, потому что ни черта не занималась. Мы ведем вроде бы вполне приличную светскую беседу, но меня начинает подташнивать от его взгляда, одновременно осуждающего и снисходительного. Я сажусь рядом с Мел, Джиной, Терри и Кертисом. Входит Марк Рентон, он как будто бы всю дорогу пытался от кого-то скрыться и теперь напряжен и явно нервничает. Саймон кричит:

– Наш мальчик Рент наконец-то вернулся в Лейт! Надо будет собрать всю остальную старую компашку! И забуриться по лейтским пабам!

Марк как будто его и не слышит. Он кивает мне и здоровается с остальными. Саймон идет к барной стойке и смешивает напитки. Он говорит, обращаясь к Марку:

– А я все задавался вопросом, когда у тебя все-таки перестанет играть очко и ты заявишься к нам сюда. Брал такси от двери до двери, да?

– Как я мог пропустить режиссерский дебют моего старого друга, – почти фыркает Марк, – тем более что он убедил меня в том, что я здесь в безопасности.

Между ними явно что-то происходит, но Саймон отвечает на явную агрессию Марка только многозначительной улыбкой:

– Ну да… кого еще нету… Микель говорил, что придет… – и он поворачивается к двери как раз в ту секунду, когда входит Мики Форрестер. На нем шикарный белый спортивный костюм, а сам он весь в золоте. Как новогодняя елка. За ним идет Ванда. – Ага, вспомни дурака… Микель! Ты как раз вовремя, заходи! Неплохо прикинулся, я погляжу, – саркастически добавляет он. Форрестер как будто его и не слышит, настроение у него, судя по всему, приподнятое, но остается приподнятым очень недолго – до тех пор, пока он не замечает Марка Рентона. Повисает холодная отвратительная пауза, потом они обмениваются сдержанными кивками. Единственный, кто не обращает на это внимания, разумеется, Саймон. – Ну что, ребятки, приступим, – торжественно объявляет он, открывает коробку с видеокассетами и вручает каждому по экземпляру.

Потом Саймон достает кокс и предлагает всем присутствующим угоститься, но угощаются только Терри и Форрестер.

– Тем лучше, нам больше достанется, – говорит Саймон со смесью презрения и облегчения, но мы вообще не реагируем на его реплику, потому что, не веря своим глазам, изучаем обложки кассет.

Мне становится тошно и гадко. У меня ощущение, что меня предали. Я смотрю на обложку и получаю первую пулю в сердце. Мое лицо – и этот макияж, отвратительный, кричащий, отпечатанный на плохом принтере. И самое главное, он взял ту фотографию, которую клятвенно мне обещал не использовать, ту, на которой одна грудь кажется меньше другой. На обложке я похожа на дешевого трансвестита или на резиновую женщину, которую он купил Кертису. Кошмарная, отвратительная фотография и надпись большими буквами: Никки Фуллер-Смит в фильме «Семь раз для семи братьев».

Но убивает меня не это, убивает меня другое:

ФИЛЬМ САЙМОНА ДЭВИДА УИЛЬМСОНА

ПРОДЮСЕР – САЙМОН ДЭВИД УИЛЬЯМСОН

СЦЕНАРИЙ САЙМОНА ДЭВИДА УИЛЬЯМСОНА ПРИ УЧАСТИИ

НИККИ ФУЛЛЕР-СМИТ И РЭБА БИРРЕЛА

Все остальные, судя по всему, чувствуют то же самое, что и я.

– Да уж, сделали кино, – говорит Рэб, качая головой, и кидает свою кассету обратно в коробку.

– Не мы сделали, а он сделал, – раздраженно говорю я, переводя взгляд со стопки кассет на Саймона и обратно. Мне даже трудно дышать от злости. Я сжимаю кулаки, так что ногти впиваются в ладони.

Теперь мне уже совершенно не трудно назвать Саймона, моего любовника, Психом. Теперь возмущаются все, но он притворяется, что не слышит, он невозмутимо насвистывает и вытаскивает из коробки еще одну кассету.

– Какое, бля, ты отношение имеешь к сценарию? – взвивается Рэб. – И где затраты на оформление? Дерьмовенько все это выглядит, честно тебе скажу, – говорит он, пиная коробку.

Сай… нет, Псих даже и не собирается как-то оправдываться.

– Вы словно неблагодарные дети, – насмешливо говорит он. – Я мог бы записать Терри в помощника режиссера, а Рента в сопродюсеры, но им для контактов нужно какое-то одно имя, чтобы избежать неразберихи в деловой части вопроса. И дрючить, если вдруг что, будут меня. – Он возмущенно показывает на себя. – И что я получаю вместо «спасибо»?!

– Какое ты отношение имеешь к сценарию? – еще раз спрашивает Рэб. Он говорит медленно и ровно, глядя при этом на меня.

– Я внес в сценарий некоторые изменения. Я режиссер, продюсер и режиссер монтажа. У меня было на это право.

Терри бросает взгляд на Рентона, который лишь поднимает брови. Терри отводит взгляд и поднимает глаза к потолку, желтому от никотина. У меня внутри все кипит, и даже не столько от самого факта предательства, сколько от того спокойствия, с которым Саймон все это сделал. Он стоит, словно темный ангел, черная футболка, черные брюки и туфли, сложив руки на груди, и смотрит на нас так, как будто мы все – дерьмо, прилипшее к его ботинку. Получается, все это время я была влюблена в непроходимого подонка.

Мы сидим молча, предчувствуя, что дальше будет еще хуже, а радостный Саймон запихивает кассету в видеомагнитофон. Он целует обложку.

– Мы это сделали. У нас есть продукт. Мы живем, – говорит он. Потом он подходит к окну, смотрит на кишащую людьми улицу и кричит: – Вы слышите? МЫ ЖИВЕМ!

Я смотрю фильм, сидя рядом с Мел и Джиной, – смотрю первую полноценную копию нашего фильма. Он начинается как и задумывалось, со сцены с телевизором, нашей с Мел сцены. Я невольно думаю про себя, что у меня все-таки очень красивое тело – гибкое, смуглое, стройное. Я выгляжу явно лучше Мел, которая, между прочим, моложе меня на пять лет! Я изучаю лица остальных, пытаясь понять их реакцию. Терри с головой ушел в порнуху и расслабился, Кертис, Мел и Ронни пока выжидают, лица Рентона и Форрестера не выражают вообще ничего. Джине явно неловко, похоже, она стесняется.

Потом начинается сцена, когда «братья» обсуждают свою поездку в «Глазбург». Она очень смахивает на любительское неуклюжее подражание первой сцене из «Бешеных псов», но смотрится все равно неплохо. Дальше все вроде тоже идет нормально, пусть даже Саймон бормочет что-то про «градуирование» и «приличные копии». Начинается сцена, когда мы с Саймоном едем в поезде, а потом ебемся в туалете в вагоне, хотя снималось все это в здешнем сортире.

– Ух ты, блин, – говорит Терри. – Вы посмотрите на эту задницу… – потом он поворачивается ко мне и улыбается: – Прошу прощения, Никки.

Я улыбаюсь в ответ, потому что меня начинает слегка отпускать. Получилось практически то, чего мы и хотели добиться, и, надо отдать Саймону должное, монтаж просто на высоте. В общем, все выглядит достаточно ровно, хотя актерская игра практически отсутствует, иногда очень заметно, что Кертис заикается, а Рэба явно не устраивает качество картинки. Однако в фильме действительно что-то есть, какая-то энергетика. И только когда мы просмотрели уже три четверти фильма, я вдруг понимаю, что Мел жутко злится. Я слышу, как она говорит тихонько, почти неслышно:

– Нет, нет… все не так.

Я оборачиваюсь и вижу, что она в полном шоке:"Мы смотрим ту сцену, где она сосет большой член Кертиса. Но она сосет его после того, как он выебал ее в задницу.

– Это еще что такое?! – кричит она.

– Где «что такое»? – спрашивает Саймон.

– Ты так все смонтировал, что получаетца, что я сосу его член уже после того, как он ебал меня в жопу, – рычит она.

Со мной сделали то же самое. Крупный план моего лица, потом – член Кертиса, который вроде бы ебет меня в зад, но это не моя задница, это кадр с задницей Мел.

– Меня никто в жопу не трахал! Что еще за хуйня, Саймон?!

– Ну да, – говорит Кертис, – ты не хотела, вот мы и не… того.

– Это только монтаж, – говорит Псих. – Креативный подход. Мы использовали кадры с Мел, которую имеют в задницу, а потом сделали небольшую корректировку цвета, чтобы задница Мел стала похожа на твою.

Я повторяю еще раз и понимаю, что голос у меня срывается:

– Я сказала, что меня никто не ебал в жопу! Почему эти сцены идут в такой последовательности? Это не я! Это Мел!

Псих качает головой.

– Послушай, это было решение уже в процессе монтажа, творческое решение. Ты не хотела, чтобы тебя имели в зад, и никто тебя в зад не имел. Неужели ты думаешь, что Вина Раймса действительно трахали в задницу, ну, тот парень, который играл Зеда в «Криминальном чтиве»?

– Нет, но это же порнофильм…

– Это кино, – говорит Саймон. – Мы смонтировали эпизод. Мы сделали то же самое, что Тарантино сделал с Вином Раймсом, это был монтаж. Ты что, думаешь, что Вин Раймс пришел к Тарантино и заявил: «Не-е-е, я не буду сниматься в этом эпизоде, а то люди могут подумать, что я, типа, пидор». Так что ли?

– Нет, – кричу я. – Это совсем другое! Это порнофильм, когда люди смотрят порнофильмы, они думают, что никто ничего не подделывает и не монтирует, что все это по-настоящему.

– Ну, Никки, мы прислушались к советам опытных режиссеров в Голландии. Мы с Марком подумали… ну, понимаешь…

Я поворачиваюсь Марку, и он поднимает руки,

– Меня только не впутывай, хорошо? – говорит он Саймону. – Это ты у нас суперзвезда. Это даже на кассетах написано. – Он поднимает коробку и машет ею в воздухе. Рэб вмешивается в разговор. Злой донельзя, он тычет пальцем в Саймона и говорит:

– Это нечестно, Саймон. Мы же договорились. Ты обманул девочек.

Мел явно на грани срыва, она сидит, схватившись за подлокотники кресла.

– Получается, бля, что мы какие-то грязные шлюхи. Я не знаю ни одной женщины, которая стала бы отсасывать мужику после того, как он отымел ее в задницу.

Терри спокойно смотрит на нее.

– Есть бабы, которые это делают, честное слово, – говорит он.

Но ее это не утешает.

– Но не на видео, Терри. Не когда тебя все видят! Саймон сует руки в карманы брюк, чтобы не размахивать ими в воздухе.

– Слушайте, люди прекрасно знают, что так не бывает. Они прекрасно понимают, что после того, как ты поимел кого-то в жопу, ты пойдешь и вымоешь член, прежде чем станешь совать его женщине в рот.

– Но в сценарии этого не было, блядь, – говорит Мел, потом встает с места и кричит на Саймона: – Ты нас наебал!

Псих вытаскивает руки из карманов.

– Никто никого не наебывал! – кричит он и бьет себя ладонью по лбу. – Процесс монтажа требует творческого подхода, это искусство, которое призвано довести эротические переживания, заложенные в фильме, до самых крайних пределов. Я провел в монтажной четверо суток, у меня глаза до сих пор болят, и вот что я получаю в качестве благодарности! Чтобы довести материал до ума, нужна свобода. Свобода творчества! Фашисты хреновы!

Теперь они орут друг на друга на пару.

– Хренов ублюдок! – кричит Мел. Джина говорит:

– Успокойся, – но она явно злорадствует.

– Заткнись, примадонна хуева, – орет Саймон на Мел, и мне становится совсем уже гадко. Я никогда и не думала, что он может быть таким. Не тем спокойным и элегантным мужчиной, каким он мне виделся прежде, а отвратительным, грубым, дешевым аферистом.

Но Мел это ни капельки не пугает, потому что она и сама становится совершенно другой, совсем не такой, какой я ее знала. Она подходит к нему и кричит:

– ТЫ, ПИДОР ГНОЙНЫЙ!

Они стоят и орут друг на друга, и я понимаю, что больше так не могу, не могу выносить их визгливые голоса, и больше всего меня пугает, с какой легкостью они общаются на таком уровне. Как будто я вдруг попала в детский кошмар, когда родители ссорятся и превращаются в какие-то демонические пародии на самих себя.

Джина оттаскивает Мел, а Рэб успокаивает Психа, который продолжает стучать себя по лбу, точнее, он бьется головой о собственную руку. Терри устало смотрит на Марка. Мики Форрестер пытается защищать Саймона, несет какой-то уже полный бред, а потом говорит Марку что-то совсем уже непонятное: что он, мол, нищий, или что ему нужно пойти повидаться с нищим. Марк резко ему отвечает:

– Вообще-то это ты у нас на такие штуки горазд, мудила дешевый.

Мики орет что-то в том смысле, что Марк сам себя обокрал, и я вздрагиваю, потому что мне кажется, что он имеет в виду нашу аферу с банком. Теперь кричат уже все. Я не выдерживаю. Выхожу, спускаюсь в бар и выбираюсь на улицу. Вдыхаю вонючий воздух, пропахший выхлопными газами, и иду вверх по бульвару Лейта – даже не знаю куда. Просто подальше от этого ора. Я не думаю, что хоть кто-то заметит мое отсутствие.

Я иду в город, устало сражаясь с холодным ветром, и думаю о том, что мы живем в очень скучные времена. И в этом наша трагедия, ни у кого, кроме деструктивно настроенных эксплуататоров вроде Психа и тихих приспособленцев вроде Каролины, нет никакой настоящей страсти. Все остальные подавлены серой посредственностью, что нас всех окружает. Если в восьмидесятые годы мир означал «я», в девяностые – «оно», то сейчас это скорее «-ый». Все должно быть расплывчатым, но качественным и стильным. Да, именно так. А я думала, что они настоящие. Саймон и все остальные.

И тут до меня вдруг доходит – понимание обрушивается, как тяжелый кулак на голову, – что в этой деревне глобальных коммуникаций как-нибудь и когда-нибудь мой отец все равно увидит, как меня трахают в жопу, чего никогда не было на самом деле. Я никогда не занималась анальным сексом. Мне противна сама мысль о том, что меня будут трахать в задницу – это было бы отрицанием моей женской сути. И что самое обидное: меня просто использовали. И обманули. Моя семья. Парни в университете, мелковатые, страшные, недоделанные, те, кого я послала, те, что смотрят порнуху и дрочат под одеялом. Они увидят меня на экране и будут думать, что знают меня, знают обо мне все. МакКлаймонт, который дождется, пока его женушка не пойдет спать, а потом сядет перед телевизором, нальет себе виски и будет дрочить, глядя на то, как меня пялят в жопу. Садитесь, мисс Фуллер-Смит. Или вам предпочтительнее постоять… ха-ха-ха. Колин увидит меня на экране и, может быть, даже придет ко мне. «Никки, я видел этот фильм. Теперь я все понимаю, я понимаю, почему ты решила порвать со мной. Это был призыв, просьба обратить на тебя внимание, а я ничего не заметил… я понимаю, как тебе больно, как стыдно…»

Мимо проезжает машина, и меня окатывает водой. Холодная, грязная, она затекает мне в ботинки. Домой я прихожу совершенно убитая, и Лорен, которая только что встала, сидит в гостиной в ночной рубашке. Я сажусь рядом с ней. Я так и держу кассету в руках.

– Нас наебали. – Я почти плачу.

Она поворачивается ко мне и видит слезы у меня на глазах.

– Что случилось?

Я бросаю ей кассету. И тут меня прорывает, я падаю к ней в объятия и начинаю рыдать, а она гладит меня по голове. У меня странное ощущение, что это плачу не я, а кто-то другой, я же чувствую только ее тепло и ее свежий запах, который проникает в нос даже через все сопли и всхлипывания.

– Не надо, не расстраивайся, Никки, все будет хорошо, – причитает она.

Я хочу быть ближе к ее теплу. Я хочу окунуться в это тепло, в это пламя, я хочу, чтобы оно защищало меня от всего, что причиняет мне боль. Я прижимаюсь к ней еще крепче и слышу, как она непроизвольно издает слабый стон. Я хочу, чтобы она… я поднимаю голову, чтобы поцеловать ее. Она целует меня в ответ, у нее в глазах тоже стоят слезы, слезы сопереживания. Я хочу, чтобы она расслабилась, чтобы не напрягалась, как обычно. Я хочу, чтобы она дала себе волю и покорилась… но когда моя рука спускается к ней на живот и начинает ласкать его, она напрягается и отталкивает меня.

– Не надо, Никки, пожалуйста.

Я тоже напрягаюсь. Такое ощущение, что мы обе занюхали хорошую порцию кокса.

– Прости, я думала, что ты этого хочешь.

Лорен трясет головой, она явно потрясена и не понимает, что происходит.

– Ты что, и вправду подумала, что я лесбиянка? Что я тебя соблазняю? Почему?! Почему ты не веришь, что есть люди, которые просто симпатизируют тебе, просто любят тебя и не хотят при этом тебя поиметь? Неужели у тебя все так плохо с самооценкой?

Да? Не знаю, как там насчет моей самооценки, но от нее я таких слов не потерплю. Кем она себя возомнила? Кем они все себя возомнили, бля: Каролина Павитт в «Спортивном вопросе», Псих Саймон, который считает себя великим киномагнатом. А теперь и Лорен, маленькая морализаторша Лорен, которая напрягается, когда получает то, чего хочет, и предпочитает тут же сбежать подальше и не думать об этом.

– Лорен, тебе девятнадцать. Ты читала не те книги и говорила не с теми людьми. Живи на свои девятнадцать. Не притворяйся, что ты – твоя мама. Это неправильно.

– Не учи меня, что правильно, а что нет, уж кто бы вообще говорил, после того, что ты тут устроила, – отвечает она с видом триумфатора, ее аж распирает от собственного целомудрия.

Мне сложно придумать, что на это ответить, в голову лезет всякий бред:

– Значит, секс между женщинами – это неправильно, да?

– Не глупи, блин. Ты не лесбиянка, я тоже не лесбиянка. И не надо играть в эти дурацкие игры, – говорит она.

– А ты мне нравишься, – кротко говорю я, чувствуя себя так, как будто это Лорен – моя старшая сестра, а я – глупая мелкая целка.

– А ты мне не нравишься, не в этом смысле по крайней мере. Так что веди себя прилично и ебись с теми, кто тебя хочет, ну, или можно еще за деньги, тоже вариант, – фыркает она, встает и идет к окну.

Я чувствую, как у меня внутри все цепенеет.

– Тебя надо как следует выебать! – говорю я и иду к себе, и тут входит Диана. Она подстриглась, теперь у нее прическа «под пажа». Ей идет.

– Привет, Никки, – улыбается она, сражаясь с ключами, кошельком и какими-то папками. Она хитро улыбается – явно слышала мою последнюю реплику.

А Лорен кричит мне вслед:

– Да, они очень тебе помогают, все эти члены! Диана поднимает брови:

– Я пропустила что-то интересное?

Я выдавливаю из себя слабую улыбку и иду в свою комнату, где мне хватает сил только рухнуть в постель. Все, в порнухе я больше не снимаюсь, и в эту блядскую сауну я больше – ни шагу.