Текст книги "Допустимые потери (Пер. И. Полоцк)"

Автор книги: Ирвин Шоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава десятая

Бармен поставил перед ним еще один стакан. Он не помнил, заказывал ли его, но был обрадован такой предупредительностью. Отпив глоток, вспомнил, что должен приниматься за список для лейтенанта Шултера. С чего начать? Такая работа требует аккуратности. Вынув из кармана блокнот, написал на левой стороне страницы «Возможные враги – профессиональные»,а справа – «Возможные враги – личные».Итак, с удовлетворением подумал он, начало положено, есть система, и теперь я все разложу по полочкам, как это сделал бы Грегор.

Он отпил еще один глоток. Кто открыто угрожал ему? Это будет первый шаг. Он поздравил себя за ясность и логику мышления. Кандидат помер один. Деймон прикрыл глаза, вспоминая зал суда. Его привели к присяге как свидетеля по делу о клевете и диффамации [11]11
  От лат.diffamare: разглашать, порочить – опубликование в печати сведений, позорящих кого-либо.


[Закрыть]. Правду, только правду и ничего, кроме правды, и да поможет мне Бог. Бог сам подвергался клевете в течение тысячелетий. Имя того человека было Макендорф. Он был его клиентом – мрачный, изможденный, смуглый моложавый мужчина, лицо которого ясно говорило, что он настроен против всего мира.

Деймон имел дело с первыми двумя романами Макендорфа, и они вышли в свет. Они были полны жестокости и сцен насилия, но в них чувствовалась грубоватая честность, которую нельзя было игнорировать, и Деймон чувствовал, что ненависть Макендорфа к определенной стороне американского бытия имела право быть услышанной. Человек этот вел себя корректно, хотя и без особых изъявлений благодарности, но Деймон не мог заставить себя испытывать к нему симпатию. Но если бы он представлял только тех, кто ему нравится, через полгода он мог бы закрывать контору.

Рукопись третьего романа Макендорфа, которую Деймон кончил читать прошлой ночью, теперь лежала на его столе, как барьер, разделявший их, и Макендорф насмешливо смотрел на него.

Еще работая над романом, Макендорф говорил Деймону: «Ну, теперь эти подонки сядут и задумаются. И если критики понимают, для чего появились на свет, им придется признать, что они имеют дело с американским Челлини».

Но, дойдя до последней строки, Деймон уже знал, что ни в коем случае не позволит провозгласить Макендорфа американским Челлини или вообще кем-то сугубо американским.

Деймон дал ему толковый совет. Он посоветовал вообще не публиковать книгу.

Хотя это и художественное произведение, но прототипы легко узнаваемы в глазах публики. Макендорф отлично обрисовал персонажи. Любой, кто читает нью-йоркские газеты, сразу же, с первой страницы догадается, о ком идет речь. Имя его было Джон Бэркли, а Макендорф отважно окрестил его Джеймсом Веркиным. Бэркли был одаренным проектировщиком зданий и возвел три или четыре самых престижных деловых здания в центре Манхеттена. Он владел конюшней чистокровных жеребцов и женился на прелестной женщине, кинозвезде. Он играл при ней роль ангела на заднем плане, и его часто фотографировали рядом с женой на самых популярных выставках и на зимних скачках – он широко улыбался, гладя по холке победителей самых знаменитых бегов.

Макендорф, словно ничего не понимая и не чувствуя, движимый каким-то злобным демоном саморазрушения, дал главному действующему лицу книги профессию прототипа, его конюшню, его жену-кинозвезду, его склонность вкладывать деньги в театр. В книге Макендорф сделал его гнусным и отвратительным исчадием ада, и прочие герои, также списанные с натуры, вращающиеся в тех же кругах, что и Бэркли – Беркин, были написаны едко, глумливо, стиль источал ароматы общественной уборной.

До выхода в свет своей первой книги Макендорф работал клерком в одном из офисов Бэркли, был уволен оттуда, и его враждебность пульсировала в каждой строчке. Может быть, этот человек и был воплощением зла, а может, и нет. Деймон несколько раз встречал его на открытых приемах, но они лишь кивали друг другу, и Деймон не знал его так хорошо, чтобы судить о нем. Но так как описание главного героя и его занятий было очень близко к реальности, а некоторые из поступков, которые Макендорф выдумал с начала до конца, обрисовывали его в самом неприглядном свете, у Деймона не было сомнений, что любой суд вынесет решение не в пользу писателя.

Макендорф в мрачном молчании слушал, как Деймон с наивозможной мягкостью объяснял ему, что у него будут неприятности, большие неприятности, если он опубликует эту книгу или даже будет просто показывать ее издателям.

– Итак, – сказал Макендорф, – вы пытаетесь мне объяснить, что не будете выпускать эту книгу.

– Да, я не буду ее выпускать, и точка.

– Вы на мне неплохо заработали.

– Не так уж и много. Лишь кое-что. – Две книги, написанные Макендорфом, имели очень скромный успех.

– Значит, – сказал Макендорф, – вы отказываетесь представлять меня.

– Да. Во всяком случае, не с этой книгой. Я не хочу входить в долю, когда меня по суду вынудят выплачивать миллионы долларов.

– Вы обмочившийся от страха трусливый подонок, – резко сказал Макендорф, – Вам никогда в жизни не попадет на глаза рукопись, которую я сделаю, независимо от того, какой вы будете предлагать мне контракт. Почему бы вам не выпускать детские книжонки типа «Бобби и Джоан в летнем лагере играют в доктора» и тому подобное дерьмо. В чем и желаю вам успеха. То же относится и к тому белобрысому поросенку, который работает с вами и лижет ваш зад.

– Будь я помоложе, – сказал Деймон, – я бы вышвырнул вас отсюда. А теперь я покажу вам, что думаю о вашем контракте.

Собеседник молча смотрел на Деймона, когда тот поднялся, открыл шкаф и, порывшись в папках, вынул оттуда несколько листков, аккуратно скрепленных друг с другом.

– Вот это ваш контракт, мистер Макендорф, – сказал он, разрывая его вдоль и поперек.

Макендорф, сардонически усмехаясь, смотрел на него. Руки у Деймона дрожали, и ему пришлось собраться с силами, потому что рвать сложенные вместе жесткие листы было трудно.

– Черт с ними. Идея вам ясна. – Он бросил клочки бумаги на пол к ногам Макендорфа. – А теперь убирайтесь отсюда.

– Мне нужна моя рукопись, – сказал Макендорф.

– Вот она, – Деймон подтолкнул толстую, аккуратно сложенную пачку бумаги на край стола, – От нее здесь воняет.

Макендорф тщательно подровнял листы, спрятал рукопись в папку, погладил ее.

– Имел я твою дешевую лавочку, – сказал он, – Десять процентов. Неплохо устроился. Десять процентов за ничего. Вот уж я посмеюсь над тобой, когда книга выйдет, а я буду сидеть на борту своей яхты и читать обзоры.

– Будь я вашим другом, – сказал Деймон, – и желай я вам добра, я бы пожелал, чтобы никто в мире не читал ее и уж, конечно, не публиковал. Но я не ваш друг и надеюсь, что первое же издательство, куда вы ее принесете, возьмет ее и выпустит в свет с большой рекламой, потому что это будет конец для вас. А теперь, с вашего разрешения, я должен пойти в туалет. Меня тянет вырвать.

Он вышел из кабинета, но оставил дверь открытой, так что мисс Уолтон и Оливер увидели бы, если Макендорфу в последнем приступе мести взбредет в голову обрушить свою ярость на полки с книгами и на письменный стол.

Оливер вопросительно взглянул на него. В первый раз Деймон попросил его оставить помещение во время разговора с клиентом.

– Что слу… – начал он.

Деймон отмахнулся от продолжения вопроса. Его в самом деле тошнило, и слова его отнюдь не фигурально выражали отвращение. Он прошел к туалету и успел как раз вовремя.

Когда он вернулся, Макендорф уже ушел, и Габриелсен сидел за своим письменным столом.

– Что все это значит? – спросил он, – Макендорф выглядел так, словно проглотил кеглю, когда вылетел отсюда.

– Я хотел бы запихнуть ее ему в глотку, – сказал Деймон, – Словом, исполни аллилуйю и можешь вычеркнуть одного клиента.

Предположения Деймона подтвердились. Книга вышла в свет, но не при помощи первого издательства, куда обратился Макендорф. Старший издатель фирмы, опубликовавший первые две книги Макендорфа, через две недели после происшедшей сцены позвонил Деймону и сказал ему, что у него на столе лежит рукопись Макендорфа.

– Что за дела? – спросил он, – Почему мы получили рукопись не через вас, как обычно?

– Почему бы вам не спросить у автора?

– Я спрашивал.

– И что он говорит?

– Что вы старый болван, что вы выжили из ума и что он вас уволил.

Деймон засмеялся.

– Вы читали его рукопись?

– Полистал, но этого вполне достаточно для того, чтобы понять, что мы к ней не притронемся. Наша страховка не покроет и малой части наших расходов, если мистер Бэркли обратится в суд. Да и, кроме того, это просто ужасная куча дерьма.

– По этим двум причинам я и отказался в дальнейшем иметь дело с Макендорфом, – сказал Деймон. – Еще одна причина в том, что он просто на редкость омерзительный тип.

– Так я и сам думаю, Роджер, но я хотел услышать это от вас. Спасибо. А рукопись мистера Макендорфа мы отошлем ему утренней же почтой.

Книга вышла через полгода, изданная тем самым издателем порнографии, который пытался соблазнить Деймона работать у него. И книга, и издатель стоили друг друга. Деймон с удовлетворением подумал об этом, когда увидел извещение об издании. Постоянные критики книгу не заметили, но она привлекла широкое и грязноватое внимание в колонках сплетен. Юрист мистера Бэркли предъявил Макендорфу и его издателю иск на десять миллионов долларов. Деймон и Оливер Габриелсен устроили тихое празднество в «Алгонкине» в тот день, когда эта история появилась в «Таймсе».

Деймон не удивился, когда юрист мистера Бэркли обратился к нему с просьбой выступить в суде в защиту его клиента, и сказал, что с удовольствием это сделает. Мстительность была ему чужда, но он чувствовал, что поведение Макендорфа требует возмездия, и решил потомиться в зале суда, где неторопливо шло это дело. Заявления других свидетелей, которые выступали перед ним, ежедневно появлялись в газетах. Судьи, исходя из каких-то своих соображений, решили вызвать его последним.

Когда наконец его пригласили на место для свидетелей и он принес присягу, суд уже явно клонился к завершению. Он сознательно избегал смотреть в ту сторону, где за столом сидели Макендорф со своим издателем и адвокатами. Он не хотел видеть писателя до того, как принесет присягу. Он хотел говорить спокойно и объективно, без эмоций, и боялся, что, стоит ему увидеть эту злобную физиономию, голос выдаст обуревающие его чувства.

После предварительных вопросов, целью которых было установить личность свидетеля, адвокат Бэркли спросил:

– Мистер Деймон, сколько лет вы были агентом мистера Макендорфа?

– Шесть, – ответил Деймон.

– Вы представляли его при выпуске первых его двух книг?

– Да.

– Ныне вы его не представляете. Это правда?

– Да.

– Могу ли я попросить вас изложить суду, при каких обстоятельствах вы расстались?

– Мне не понравилась его книга. Она вызвала у меня отвращение.

– Были ли и другие причины?

– Я не хотел предстать в этом суде в роли ответчика, вместо того, чтобы быть свидетелем.

По залу суда пронесся смешок, асудья стукнул молотком.

– Почему вы предполагаете, что, если бы вы продолжили ваше сотрудничество с мистером Макендорфом, вы могли бы стать его соответчиком?

На несколько секунд Деймон задумался. Ему вспомнился один из последних разговоров с мистером Греем, который состоялся незадолго до его смерти.

– Я сосуд, мерило и даже канал, если хотите, пусть даже клеветнических работ писателей, и я так же несу ответственность за них, – сказал он, используя слова мистера Грея.

– Спасибо, сэр. Свидетель ваш, – обратился адвокат к другой стороне.

Адвокат Макендорфа устало покачал головой, и Деймон сошел с возвышения. Когда он проходил мимо стола, за которым, набрасывая какие-то заметки, сидел Макендорф, тот посмотрел на него, его лицо исказилось от ненависти, и он прошептал:

– Мать твою так, ты забил последний гвоздь в мой гроб. Я еще до тебя доберусь.

– Трепещу, – улыбаясь, сказал Деймон.

Он в третий раз заказал выпивку в баре. Это случилось более трех лет назад, и суд присудил Бэркли четыре миллиона долларов: два за счет автора и два – издателя. Суд возложил все издержки на Макендорфа, порнограф объявил себя банкротом и нашел себе занятие в виде разъездного коммивояжера магазина для женщин. Макендорф исчез с горизонта, хотя Деймону как-то довелось слышать, что он ходит со своим новым романом, с которым никто не хочет иметь дело.

Три года – большой срок, но человек, который в зале суда сказал ему: «Я еще доберусь до тебя», и который после этого имел веские основания предполагать, что лишился своего дела с помощью человека, давшего против него показания, был вполне возможным кандидатом на включение в список профессиональных врагов.

И Деймон вписал имя Макендорфа в левую часть листа своего блокнота.

Глава одиннадцатая

Деймон задумчиво осмотрел бар. Вдоль стоны за стойкой было длинное зеркало, треснувшее от старости, темное, как металл. Деймон видел в этом зеркале собственное лицо как бы издалека и смутно, словно оно плавало в каком-то таинственном тумане. Если я собираюсь пить и дальше, подумал он, мне надо найти какой-нибудь салун поприличнее. Но к последнему стаканчику почти не притронулся. Я не имею права тратить деньги, скоро мне понадобится каждый цент.

Блокнот по-прежнему лежал перед ним открытым, он видел чистую правую часть страницы и единственную строчку вверху: «Возможные враги – личные».

Ему никогда не приходило в голову, что у него могут быть личные враги. Макендорф был совсем другое дело, но даже и о нем Деймон не вспоминал вот уже больше года. Память – хитрая штука, и ее забывчивость была средством, с помощью которого мозг защищал себя от ноющих старых ран и сожалений об упущенных возможностях.

Личные враги. Заставив себя припомнить, он внес в список два имени – Франк Эйспер и в скобках Мелани Дил.

Он встретил Мелани Дил примерно полтора года назад. Она была секретаршей театрального продюсера по имени Проктор и пришла в контору с договором, составленным юристом продюсера на пьесу «Яблоко для Елены», которую написал один из клиентов Деймона. День клонился к завершению, мисс Уолтон и Габриелсен ушли еще днем. Деймон валялся на диване, отдыхая, когда вошла девушка. Она была красива и молода, лет двадцати двух – двадцати трех, как прикинул Деймон, с густыми каштановыми волосами, которые светлели падо лбом, словно она провела долгие часы, лежа на’ пляже под солнцем. Глаза у нее тоже были каштановые, но с каким-то странным оттенком, который придавал им такое выражение, словно она готова расхохотаться, поняв смысл давно рассказанного ей анекдота. Деймон уже видел ее раньше, когда с Габриелсеном заходил в контору к Проктору оговаривать сроки постановки и детали договора на пьесу. Когда они вдвоем вышли, Оливер сказал:

– Ну и ну! Вы видели эту девушку? Наделает она шороху.

– Она показалась мне вполне приличной секретаршей. И ее босс говорит, что она отлично работает.

Оливер засмеялся.

– Роджер, – сказал он, – вы стареете. Ее босс не сводил с нее глаз все время, пока она была в помещении, а когда она вставала и уходила к себе, его взгляд практически раздевал ее с головы до ног. Язык у него буквально вываливался изо рта, и он выглядел так, что его впору было везти в реанимацию. Допускаю, что мисс Дил отлично работает в конторе, но держу пари, что еще лучше – в постели. Если вы через пять минут хотите узнать правду, я готов пожертвовать собой.

– Может быть, я и в самом деле старею, как вы говорите, – улыбнулся Деймон. – Я не заметил в ней ничего особенного.

Именно эта девушка и вошла в контору, когда Деймон уже почти собрался уходить. Из-за того, что о ней сказал Оливер, и по старой привычке, с которой, как ему казалось, он уже расстался после истории с испанской женщиной, и его вполне удовлетворяли простые моногамные отношения, Деймон посмотрел на нее с куда большим интересом, чем в первый раз, и решил, что Оливер был прав – она вызывает волнение. Похоть и мыслей, и плоти. Нимфа, помяни мои грехи в своих святых молитвах.

После того, как Деймон запер контору, они вместе пошли к лифту, и Деймон сказал ей:

– Обычно вечером по пути домой я захожу выпить. Не присоединитесь ли ко мне?

Она посмотрела на него с веселым интересом в глазах, давая понять, что ей отлично известны все эти мужские подходы.

– Это просто великолепно, мистер Деймон, – серьезно сказала она. – Я ждала, что вы пригласите меня. – Голос ее, столь отвечающий ее облику, был чуть хрипловат, и Деймон подумал, что раньше она брала уроки пения.

В «Алгонкине», куда он привел ее, хотя и не пользовался этим баром, чтобы пропустить стаканчик после работы, стало ясно, что он был прав в своем предположении.

– Причина, по которой я хотела, чтобы вы пригласили меня выпить, – сказала она, потягивая белое вино, – заключается в том, что мне нужно было поговорить относительно «Яблока».

Он слегка улыбнулся, увидев, как быстро перешла она с ним на профессиональный язык людей театра, привыкших сокращать названия пьес до одного слова.

– В сущности, я не секретарша, – сказала она. – Я работаю у мистера Проктора в перерыве между постановками.

Слова вырывались из нее короткими стремительными бросками, словно преодолевая сопротивление в горле.

– Вы были заняты в каких-то из них?

– В нескольких. И не на Бродвее. Далеко от него. В Библиотеке Совести. В летнем театре. В постановке школы драмы. И тому подобное. – Она говорила, словно подсмеивалась над собой. – Обычный тернистый путь в звезды. Вы когда-нибудь видели меня?

– Думаю, что нет, – сказал Деймон, – Я уверен, что нет. Увидь я вас на сцене, я бы вас, конечно, запомнил, – Он был слишком вежлив, чтобы не произнести эти слова.

– Они должны поставить памятник рядом с Сарди. С вечным огнем. В честь неизвестной актрисы, – Она легко засмеялась, – Последняя пьеса, в которой я играла, шла в Даунтауне. «Мужчина плюс мужчина».

– Я был на ней, – сказал Деймон, – но ушел через десять минут. – Он хорошо помнил ее. Пьеса была снята сразу же после премьеры, которую они с Шейлой и собрались посмотреть. Он не объяснил девушке, почему ушел. – Вы, должно быть, вышли на сцепу после моего ухода.

– Во втором акте, – сказала она. – Вы ничего не потеряли. У меня была большая сцена во втором акте. Хотя рецензий не было. Критики ушли в антракте. – Она расхохоталась. – Так же, как и мои папа с мамой. Я бы последовала за ними, не подпиши я контракт.

– Я помню этот вечер, – сказал Деймон. Он был приглашен продюсером, человеком по имени Гилдер, о котором знал лишь то, что репутация его была не из лучших. Очень богатый молодой человек из семьи, которая владела шахтами в Колорадо, он поставил несколько шоу, и все они провалились. Своей известностью он был обязан не своему богатству и не карьере в театре. Он был арестован по уголовной статье, связанной с покушением на убийство, после того, как подцепил в баре какого-то молодого человека, а затем, когда они оказались в его квартире, жестоко избил его. Оправдываясь, он утверждал, что этот молодой человек приставал к нему с гомосексуальными предложениями, и он его в гневе ударил. Гилдер выворачивался изо всех сил, у него были высокооплачиваемые адвокаты, и несмотря на то, что все знали о его гомосексуальных наклонностях и о его жестокости, он был оправдан.

В газетных интервью Гилдер нещадно поносил продюсеров нью-йоркских театров за их трусость, за выбор материала и постановки. Он объявил, что отныне сам без партнеров будет ставить пьесы. «Мужчппа плюс мужчина» была его первая самостоятельная работа, поставленная во внебродвейском театре, и так как нм с Шейлой было нечего делать вечером, они в последнюю минуту решили воспользоваться пригласительными билетами на премьеру, больше из любопытства, чем в надежде, что постановка доставит им удовольствие.

Но к тому, что им довелось увидеть, они явно не были готовы. Пьеса была о трансвертах и об их друзьях, и хотя Деймон, в соответствии с требованиями времени, относился к гомосексуализму совершенно нейтрально и порой даже приглашал к себе на обед некоторых своих клиентов, которые, как он знал, были «голубыми», поносный язык пьесы и глумливое изображение голых тел были для него непереносимы. Он встал в середине первого акта и, прекрасно понимая, что делает, сказал Шейле: «Идем отсюда. С меня достаточно. Это настоящая помойка».

Они сидели в самом центре, Деймон говорил громко и ясно, и, сопровождаемый Шейлой, пошел но проходу. Прежде чем они добрались до выхода, поднялось еще несколько пар, и кое-кто из них что-то выкрикивал, обращаясь к сцене.

Гилдер стоял у задних рядов, когда Деймон проходил мимо него. Деймон узнал его по фотографиям в газетах и по его изображению в поэтической позе на обложке программки, но прошел мимо него, не сказав ни слова.

В этот же вечер после единственного представления пьеса завершила свое существование.

– Я никогда еще не видела человека в такой ярости, – говорила Мелани Дил, – Он сказал труппе, что вы сознательно уничтожили пьесу, так как на премьере все или практически все знали, кто вы такой и каким вы пользуетесь влиянием. На второй акт не остался даже никто из критиков. Причина, по которой вы это сделали, как он сказал, заключается в том, что вы сортирный король и не можете выносить правду на сцене, и он обещал труппе, что уничтожит вас в театре и пошлет вас рыть канавы, что и является вашим настоящим делом, – Она хихикнула. – Он васуничтожил?

– Как видите, – улыбаясь сказал Деймон, – Я по-прежнему могу себе позволить выпивать с симпатичной молодой леди в «Алгонкине». Хотя до меня доходили слухи, что он порочит меня по городу, и дважды ему удалось перекупить продюсеров, которые хотели ставить представляемые мною пьесы, но отказались от них. – Деймон пожал плечами. – В театре всегда есть риск наткнуться на такого богатого типа. Никто не воспринимает их слишком серьезно, и если бы я в самом делебыл ответственен за провал пьесы, то мне полагалась бы медаль от общества. Мистер Гилдер меня не интересует. Он ничего собой не представляет. Не могли бы мы сменить тему разговора и заняться чем-то более стоящим? Что вы хотели сказать мне относительно «Яблока»?

– Когда вы в конторе говорили о постановке… вы описывали, как должна выглядеть Елена. Как она должна вести свою роль… – Она говорила короткими предложениями, переводя дыхание, – И я подумала, что этот человек описывает меня.

Деймон снова улыбнулся.

– Возможно, вы… м-м-м… подсознательно действовали на меня, – Его забавлял этот небольшой флирт. – Говорили ли вы мистеру Проктору, что хотите попробоваться на эту роль?

Она яростно замотала головой, и ее густые блестящие волосы упали на лицо.

– Для мистера Проктора я существую только в двух видах – как секретарша и как объект секса, – Ее маленькая симпатичная мордочка теперь б::ла искажена злобой, – Он видит меня или за пишущей машинкой, или в постели, – Она хрипло засмеялась, с трудом держа себя в руках. – Безнадежно, Нью-Джерси. Скажите ему, если он вас спросит.

– Что это значит?

– Летом я со сборной труппой играла в Нью-Джерси в «Новых надеждах», – сказала она. – Все шло из рук вон плохо. Как только мы приступали к репетициям, кто-то говорил: «Безнадежно, Нью-Джерси». И теперь мы так говорим, когда нет и одного шанса на миллион.

Деймон ощутил первый острый электрический укол наслаждения и пожалел, что не попросил Оливера, чтобы он пораньше ушел из конторы и запер двери. Завтра он мог бы сказать Оливеру, что его хозяин не так стар, как может показаться.

– Мистер Проктор, – продолжала девушка, – высоко ценит ваш опыт и вкус. Как только вы присылаете ему пьесу, он сразу же принимается ее читать, что бы ни лежало у него на столе. И если вы замолвите за меня словечко, он послушается. – Она говорила не переводя дыхания и так близко наклонилась к нему, что ему не оставалось ничего другого, как уставиться взглядом на соблазнительные очертания ее груди под тонким свитером, под которым не было лифчика. Великолепное предложение, грустно подумал он, вспомнив свою молодость, которое преподносится ему прямо на блюдечке. Теперь он понял неотрывный взгляд Проктора, когда в присутствии Мелани он пытался обговаривать детали контракта.

Взволнованный, он заказал еще одну порцию, стараясь продолжить этот вечер. Девушка выпила свой стакан одним глотком, и он заказал для нее следующий. Теперь она раскраснелась от вина и говорила с еще большей скоростью и напором, чем раньше.

– Видите ли, – сказал он, оглядывая помещение в поисках тех, кто знает его и мог бы рассказать, что старый Роджер Деймон ныне шарит по колыбелькам. Не было никого, кого бы он знал, и Роджер несколько расслабился. – Видите ли, – повторил он, – над пьесой начнут работать еще не скоро. Пока нет режиссера. Да и автору придется переписывать весь первый акт.

– Все это я знаю, – нетерпеливо сказала она. – Но если вы шепнете мистеру Проктору на ушко, я буду ждать.

– Я бы посоветовал вам, мисс Дил…

– Мелани.

– Я бы посоветовал вам, Мелани, – он старался придерживаться отеческого топа, – не принимать предложений других ролей, пока вы ждете постановки.

– Мне нужно всего лишь получить возможность попытаться. – Теперь она говорила совершенно серьезно, склонившись к нему и неожиданно сильными пальцами взяв его за руку. – И вы должны предложить ему это. – Она отбросила волосы с высокого бледного лба. – Смотрите, – с вызовом сказала она, блестя глазами, – похожа я или нет на ту девушку, что вы описывали в офисе?

– Вы прекрасны, – мягко сказал он, стараясь взять себя в руки и придать комплименту более отеческое звучание, – моя дорогая.

Где-то неподалеку часы стали отбивать время.

– Уже поздно. Моя жена будет беспокоиться. – Шейла никогда не беспокоилась, если он приходил из конторы до восьми часов, потому что к тому времени он обычно звонил ей и говорил, что задержится на час – другой, но ему хотелось выглядеть любящим мужем перед этой искушавшей его девушкой, которая по возрасту вполне годилась ему в дочери.

– Я живу рядом с вами, – сказала она. – После того, как вы заходили к нам, на другой день, я посмотрела ваш адрес в телефонной книге. – Она засмеялась. В ее голосе снова прозвучали какие-то дикие и неконтролируемые нотки, – Мы можем пойти вместе. Я живу на Западной Двадцать третьей улице.

– Что ж, – сказал он, не зная, радоваться ему или огорчаться, что пригласил ее выпить с собой. – Обычно я иду пешком.

– А я самый великий пешеход, – она ухмылялась и поддразнивала его. – Я один из самых знаменитых пешеходов в Нью-Йорке. И на работу я не надеваю туфли на высоких каблуках.

– Отлично, – сказал он. Ему нужно было очутиться на свежем воздухе. И он сомневался, что она выкинет что-то неподобающее на глазах у публики в половине седьмого вечера. – Если вы этого хотите, мы пройдемся в нижнюю часть города вместе.

– Этого я и хочу. Я очень настойчивая девчонка, но так ли? – торжествующе произнесла она. Мелани улыбнулась, и зубы блеснули на ее юном лице.

– Перед вами большак дорога, – сказал он, расплатившись с барменом. – И в театре, и вне его.

– Можете быть уверены, – она легонько хлопнула его по плечу и, властно взяв под руку, повлекла за собой.

Погода окончательно испортилась, в лицо летела водяная пыль. Деймон подумал, что чистый садизм тащить девушку целую милю под дождем с ее прекрасными волосами, с непокрытой головой, в легких туфельках и чулках-паутинке. Остановившись у входа в отель, он сказал:

– Вечер отнюдь не для прогулок.

– Не думаю, – сказала она. – Пусть небо рушится, пусть северный ветер ревет.

– У вас есть шарф или что-то такое?

Она покачала головой.

– Когда утром я шла на работу, было солнечно.

– Возьмем такси, – сказал он. – Если нам удастся поймать его.

В ту же минуту к отелю подъехало такси, и к нему двинулась какая-то пара. Мелани кинулась вперед и успела схватиться за дверцу, прежде чем подошел мужчина, нацелившийся на такси, и вслед за ним женщина, которая увидела машину, поворачивающую на угол Сорок пятой улицы, и стала махать ей и кричать: «Такси! Такси!»

– Не вышел номер, мадам, – с мрачной победительностью изрекла Мелани продолжавшей волноваться женщине.

Она нетерпеливо махнула Деймону, приглашая его в машину. Он пересек тротуар и, влезая в такси, смущенно сказал женщине:

– Простите, мадам.

– Эти сегодняшние молодые люди, – тяжело дыша, ворчала женщина. – Эти варвары. А их речь!..

Оказавшись в такси, Мелани дала водителю свой адрес. Уютно устроившись рядом с Деймоном, она положила руку ему на колено.

– Это примета, – сказала она.

– Какая примета?

– В дождливый вечер мы поймали такси. Не меньше миллиона людей носятся за ними по улицам Нью-Йорка.

– Хорошая примета или плохая?

– Хорошая, глупый.

– Для той бедной женщины она оказалась не такой уж хорошей.

– Старый толстый мешок, – холодно сказала Мелани, не думая о том, что сидящий рядом с ней человек уже лет двадцать мог считаться старым мешком. – Куда бы она ни спешила, никто ее не ждет. А вы суеверны? Ну, относительно примет и тому подобных вещей?

– Да. Я всегда спускаю с кровати левую ногу и первым делом надеваю левую туфлю. – Он засмеялся. – В мои-то годы.

– Вы не так стары.

– Моя дорогая юная леди, – сказал Деймон, – если бы вам довелось когда-нибудь проснуться утром и почувствовать, что кости у вас скрипят, как у меня, вы бы так не говорили.

– Я вам должна кое-что сообщить, мистер Деймон, – сказала она, поглаживая его бедро. – Вы один из самых привлекательных мужчин в Нью-Йорке, независимо от того, сколько вам лет.

– Боже милостивый!

– Хотите узнать, что мне говорили о вас некоторые женщины?

– Ни в коем случае. – Укол, который он почувствовал в офисе, когда впервые рассмотрел ее, сейчас усилился до степени угрожающего напряжения.

– Я все равно хочу вам рассказать. – В ее смехе были злобно-торжествующие нотки, – Это были женщины из нашей труппы. В годах. Всё видели. Понимали, о чем идет речь. Три из них. Хорошо сохранившиеся. Мы все вместе пили кофе в перерыве. Разговор зашел о сексе. Типичный разговор в дамской компании. – Она снова засмеялась, с трудом справляясь с возбуждением.

– Я бы предпочел, чтобы на этом этапе вы остановились, Мелани, – сказал Деймон с максимальным чувством собственного достоинства, которое мог найти в себе.

– Да не старайтесь быть таким уж чистоплюем. – Она оторвала руку от его бедра и резко ткнула его пальцем. – После того, что я услышала, притворство не пройдет. Так уж получилось, что у всех трех женщин были с вами романы.

– Вы невозможны, мое дорогое дитя, – растерянно сказал он. – Я не желаю знать ни что они говорили ни кто они были такие. – Он лгал. По ее интонации он знал что она собиралась рассказать то, что ему льстит, и что это останется приятным моментом в его воспоминаниях.