332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Ирина Шайлина » Бандитский подкидыш (СИ) » Текст книги (страница 11)
Бандитский подкидыш (СИ)
  • Текст добавлен: 1 января 2021, 18:30

Текст книги "Бандитский подкидыш (СИ)"


Автор книги: Ирина Шайлина






сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 35. Давид

У неё такой вид растерянный. Как у ребёнка, у которого в песочнице игрушку отобрали, а малыш с такой несправедливостью столкнулся первый раз в жизни и как реагировать – не знает. Меня ещё не видит, стоит и по сторонам смотрит. Ищет Рафаэля. Тот – сбежал. Я за ним следил, он за мной. Что я близко, он знал. Бросил девочку в клинике и был таков. А она… Я на неё гляжу и сердце в клочья. По лицу пытаюсь понять, каково ей сейчас. Вдруг она его и правда любит? По настоящему? Как меня не смогла? И сейчас ей…плохо? И да, я буду ненавидеть себя, но Рафаэля догоню, изобью так, чтобы едва на ногах стоял, и верну назад, будет делать Катю счастливой до конца её дней, она заслужила счастья. Какого хочет, пусть даже такого. А сам напьюсь.

– Катя, – позвал я.

Вздрогнула. Ещё раз позвал. Теперь на меня смотрит, шажок вперёд сделала и остановилась. Прижать бы её к себе изо всех сил, так чтобы косточки хрустнули, но смотрит она на меня ежиком. Сердитым и испуганным. Как тогда, в лесу, когда первый раз меня увидела.

– Привет, – сказал я.

– Привет.

И молчим. Взрослые вроде люди. Столько вместе прошли. И грели друг друга ночами теплом своих тел. А сказать сейчас нечего, словно чужими вдруг стали. Хотя так много всего сказать хотелось. И горько – горько внутри, словно от той микстуры, которой меня мать в детстве поила, обещая скорое оздоровление. Сейчас бы мне микстура не помешала, чтобы выпил, раз и все прошло. И хорошо стало. И Катька мне улыбнётся. Может даже стукнет. Пусть даже стукнет. Я бы разозлился, Господи сколько во мне сдерживаемой ярости за каждую её ночь с Рафаэлем. Кажется, никогда ни за что не смогу простить. Даже если хочу. Мужская гордость не хочет позволить мне на колени упасть. Но в глубине души я знаю – прощу. Только вот улыбнётся, прижмется сладко всеми своими углами и я прощу. Вспоминать буду, забыть не смогу, но ей и повода об этом знать не дам. Это все моё. Катька, даже та, что с Рафаэлем спала, не заслуживает.

– А где Рафаэль? – спросила она.

Стиснул челюсти, зубами скрипнув. За руку Катьку и к машине своей повёл. Она идёт за мной, но словно с усилием, словно не хочет. И мне орать хочется. И на себя, и на Катьку, и на жизнь дурацкую. Встаёт, упирается ногами, снова, как ребёнок, только теперь – упрямый и своевольный.

– Идём, – говорю я, пытаюсь мягко, хотя все внутри клокочет. – Пойдём, я покажу.

Садится в автомобиль. Всю дорогу молчим, благо ехать недолго. Дом красивый, небольшой, но ужасно величественный на вид. Прижался к самому морю, хорошо, что у нас не бывает сильных приливов. Сначала дождь шёл, потом подморозило, машину заносит. Гнать хочу, но приходится медленно. Паркуюсь осторожно. Катя выходит, скользит на обледенелой брусчатке, но руки не подаёт. Вздыхаю, беру ее под руку сам, не хватало, чтобы она из гордости себе кости переломала.

Входим внутрь. Окно в гостиной открыто, комнаты полная сырого промозглого воздуха с моря. Ветер лениво гоняет по полу лист бумаги. Наступаю на него ногой, останавливая хаотичный полет, всматриваюсь – моё фото. Свежее. Что же, не удивлён.

– Смотри теперь, – говорю я. – Любуйся.

– На что?

И правда, стоит посреди комнаты и смотрит. Пытается постичь. Хотя и так все понятно, с первого раза.

– Твой любовник, – я обещал себе быть терпеливым, но эти слова все же выплевываю, – сбежал. Тебя с собой не позвал.

В её глазах блестят слезы. Мне снова орать хочется. И курить. Бить стекло о стены, в последнем я себе не отказываю, беру бокал со столика и бросаю в стену. На десятки мелких осколков бьётся. Хорошо.

Сам думаю – ну, соври мне. Скажи, что между вами ничего не было. Я поверю, потому что хочу в это верить. Скажи, что по мне скучала. Что хочешь обратно. Домой. В свой город. Спроси, как дела у моего сына. У нашего Львенка. Только не молчи, пожалуйста.

Молчит. А потом… Нет, лучше бы и дальше молчала, право слово.

– Давид, – начинает она, и моё сердце замирает. – У тебя не будет пару тысяч в долг? Не до зарплаты даже, работы у меня нет, но я копила на отпуск, у меня дома есть, я верну.

– Дура, – в сердцах говорю я. – Вещи свои собирай и поедем.

– Нет у меня вещей.

Теперь себе говорю – молчи. И не молчу…

– Он тебе ничего не купил? Я думал он щедр…к своим бабам.

Отшатывается назад, словно я пощёчину дал, а я ненавижу себя в этот момент, кажется, сильнее ненавидеть невозможно.

– Я думала, ты хороший, – тихо говорит Катя.

А нет, возможно.

В машине снова тишина. Ненавижу южную зиму, ни себе, ни людям. Ни тепло, ни холодно. Дождь с изморосью, от которой стынут, замерзают стекла авто. Вылета из моего города нужно было ждать шесть часов, я решил, что это смертельно долго и рванул на авто, превышая скорость всю дорогу. Но Катей рисковать не хочу, сейчас мы едем в аэропорт, пока я гнал сюда помощница успела организовать чартерный рейс обратно. Документов у Кати нет, ни своих, ни поддельных, но я делаю пару звонков и ими никто не интересуется.

– Напитки? – спрашивает стюардесса у Кати. – Кофе, чай, воду? Быть может, шампанское? Что-то ещё?

Катя думает долгую минуту.

– А давайте, – говорит она, встряхивая волосами, которые от дождя в тугие спиральки закрутились, – давайте шампанское.

Его приносят в высоком тонком бокале. Катя долго на него смотрит, словно с шампанским у неё какие-то личные счёты. А потом пьёт медленно, крошечными глотками. Долго. Затем отставляет бокал и засыпает.

Нет, не спит, я знаю, как она спит. Притворяется. Самолёт пустой, кроме нас никого, но он небольшой, и мне кажется, Катя так близко. Руку протяни и вот она. Тёплая. Или наоборот холодная вся, замёрзла, а согреться не успела, не шампанское надо было пить, а чай горячий.

Но я остаюсь на месте. Гордость ли, глупость ли, но мы молчим весь перелет, до обидного короткий. Кажется, вот лети самолёт на час или два дольше, что-то бы изменилось. Я бы сказал что нибудь правильное. Катька бы улыбнулась, а потом полезла ко мне на колени. Я бы обнял крепко-крепко и не отпускал бы никогда больше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍А потом сказал бы, что если хоть посмеет посмотреть на другого мужика, точно выпорю. Чтобы и мыслей таких дурацких не смело лезть в хорошенькую голову. Покусаю. А лучше не покусаю, а целиком съем, всю, чтобы точно только мне досталась. И только в моей постели спала. И только от меня рожала детей. Много, каждый год по ребёнку, чтобы точно не было времени глупости думать.

Но самолёт сел. Выпустили из него нас быстро и без проволочек. Встречает нас злющая моя охрана – сбежал, и замёрзшая помощница, со встревоженный видом. Она многое знает о моей жизни, так близко к ней приближенная. И теперь недоуменно смотрит на Катьку, видимо, поневоле сравнивая её с моей женой. Бывшей женой.

Одну машину охраны я отправил отвезти Катьку домой. Я бы сам её отвёз, а лучше себе забрал, но эта стена между нами, эти колючие её взгляды…

– Как там Лев? – спрашивает она перед тем, как сесть в машину.

Думаю, надо сказать, что ревёт ночами. Да что там, мы почти ревем хором. Но вспоминаю эти её слезы по Рафаэлю и…

– Всё хорошо, – отвечаю я. – Пытается встать держась за опору.

Дверь автомобиля закрывается и Катьку от меня отсекает. Потом и вовсе уезжает, моргнув в темноте огнями, а я стою и вслед смотрю, и помощница озябшая рядом переминается с ноги на ногу.

Глава 36. Катя

Нет я конечно знала, что у нас наступила зима. Теоретически. Но когда меня Рафаэль увозил я спала сном младенца (не думай о Львенке). До этого мирно сидела себе в плену. Несколько дней проторчала на югах. Как итог – к зиме готова не была.

Хоть Давид и упрекнул меня в том, что "любовник" обо мне не заботился, сапоги у меня были. Модные, дорогие. Тоненькие – на южную слякотную зиму. А здесь – сне-е-ег. Самый настоящий. Много.

Вышла из машины у подъезда, провалилась ногами в сугроб и стою, смотрю на свою родненькую многоэтажку, глаза бы мои её не видели ещё сто лет. Ноги разом закоченели, а я с места не двигаюсь, стою. Потому что не хочу домой.

– Багажа у меня нет, – напомнила я водителю, которого мне Давид выделил. – Можете ехать уже.

Тот молча кивнул и уехал, словно последнюю ниточку между мной и Давидом оборвал. Я встала на первую ступеньку у подъезда. Потом на вторую. Третья – последняя, да и сколько можно тянуть время. Ключей у меня нет, да и не пригодились – дверь подперли кирпичом, из-за чего в подъезд намело снега и меня.

У квартиры тоже постояла. Ну, что я скажу? Здрасьте, вот ваша блудная ночь явилась, которой дома три месяца не было? Из-за которой вас бандиты искали и в деревне у тёщи пришлось торчать месяц? Румяная, конопатая явилась, а лицо даже загорело немного. Пальто импортное, сапожки опять же. Вздохнула. Постучала.

– Дочка, – обрадовался папа.

Обнял меня. Сигаретами от него пахнет, от клетчатой рубашки немного стиральным порошком. Я моргаю, чтобы не заплакать, и чего я домой так боялась? Это же папа…пусть у него и новая жена теперь. Да и вообще, он меня сам вырастил, один, ниужели не заслужил на старости лет счастья? Мама уже давно ушла… Я снова расстрогалась, снова носом хлюпнула.

– Заходи давай, Вера щи сварила и салат сделала, с крабовыми палочками, ты же любишь такой… Вера!

Выскочила Вера. Тоже захлопотала. И суп мне согорели, и салата навалили целую гору, неделю есть не съесть, и пирожок вручили с картошкой. От всего понемногу отщипываю.

– Чтобы больше никаких бандитов, – сказал папа. – Надо же думать немного головой! Виталика верни лучше, от него проблем никаких.

– И радостей тоже, – продолжила я.

Папа в сердцах махнул рукой и с кухни ушел. Вера организовала по бокалу папиной настойки, словно девичник у нас.

– Красивый? – жадно спросила она. – Бандит твой?

– Красивый, – со вздохом подтвердила я.

Вера тоже вздохнула, выпила настойки, от которой горько и сладко разом, запахло пьяной вишней, и откусила кусочек от моего пирожка.

– От красивых одни проблемы, ты лучше пострашнее выбери, – пережевывая объяснила она. Тут же испугалась, что я подумаю что-то не то и пустилась пояснять – ты про папу своего ничего не подумай… Он не страшный. У нас любовь…

Я кивнула, сделала глоток настойки. Тоже откусила от пирожка. И чего мне Вера не нравилась? Хорошая же.

А мопс и правда пукал. Ещё – храпел. Бегал туда сюда по квартире ночью коготками по полу цап-царап. Тихо скулил внизу, потому что был еще мал и на кровать сам залезть не мог. Я жалела и поднимала его, он возился сопя и повизгивая, утрамбовывая свое кремовое тельце в моё одеяло. И спал потом рядом, тёплый-тёплый.

А я сне спала, и маленькую собачку винить было не в чем. Мне не хотелось быть здесь, в этой квартире, в которой я выросла. Мне вообще никуда не хотелось. Мне хотелось владеть людьми. Не каким-то абстрактными, а Левкой и его папой. Чтобы спали вот так же рядышком, тёплые, один большой – большой, а второй маленький совсем. И вот тогда было бы хорошо-о-о… А сейчас плохо.

Утром я ела сырники и пила растворимый дешёвый кофе, от которого в последних пленах успела поотвыкнуть – пленитили хорошо кушали и меня кормили тоже хорошо, когда мой телефон зазвонил. Номер был незнакомый, я удивилась. Взяла трубку и ещё раз удивилась.

– Кто это? – встревоженно спросил папа, который со страхом ожидал возвращения в мою жизнь бандитов.

– Из паспортного стола, – растерянно отозвалась я. – Паспорт забрать велят.

– Вот это сервис, – протянул папа. – А все президента ругают.

В паспортный стол я пошла с Евочкой. Да, мопс оказался девчонкой, чем меня несказанно удивил. На нем жилетик и крошечные башмачки, прямо ребёночек, которого у меня теперь, судя по всему, не будет. Малышка была такой милой, что нас и не ругал никто внутри святая святых. Расписалась, где надо, через несколько минут уже паспорт выдали. Новый. Красивый. Мой. И я на фотографии такая хорошенькая, прямо и не поймёшь, на самом ли деле такая, или нафотошопили.

Шла домой, в одной руке поводок, Ева все кусты обнюхивает, в другой паспорт. Иду, собой любуюсь. И тем, что не бомж теперь. Вполне себе официальная человеко-единица. Только домой вернулась не вовремя явно. Краснеющий папа показался на кухне через несколько минут, а я пригорюнилась.

– На дачу я поеду, – сказала я. – Там дров навалом. Не замерзну.

– Доча ты чего, – взбудоражился папа. – Не дури, места много.

Места, может, и много, а стены – картонные. Да и дури во мне с избытком, надо же её куда-то девать. Поэтому за полчаса собрала вещи, пирогов набрала, старый пуховик надела и даже валенки и в путь – как раз успею на электричку. Всполошенные папа и Вера ходили за мной следом, но переубедить не сумели.

В электричке пусто и печально. Темнеть уже начинает – зима. В стеклу прислонилась, подремала, чуть не проехала станцию. На станции одинокий фонарь и натоптано. А вот в мой лесок тонкая дорожка следов, по ней и иду тихонько. Нет никого, а мне совсем не страшно. Даже наоборот. Остановилась, жду, вдруг из леса выйдет кто-то большой и тёмный. Не медведь, нет. Давид. А на руках у него – Львенок. Нет, не вышел.

Двор дома совсем снегом занесло, завтра почищу, все равно делать нечего и работы у меня нет. Пробралась, зачерпав ледяной каши полные валенки. Еле как открыла дверь. Внутри – студено. Печка никак не топится, целый час возилась, дрова тоже замёрзли и отсырели. Насилу затопила, да так и упала спать, накрывшись и одеялом, и пуховиком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И ничего не снилось. Проснулась – светло уже. Дома снова холодно, потому что печка за ночь выстыла. Вчера у меня сил не было даже свет в комнате включить, а сейчас сижу и разглядываю. Носочек крошечный. Распотрошенная пачка подгузников, наверное преследовали мои в них миллион найти хотели. Малю-ю-юсенькие штанишки. Сейчас, наверное, уже и не полезут на него. Я когда его видела последний раз уже такой карапуз был, а прошло больше недели.

Носочек я подобрала – холодный. Понюхала, пахнет только пылью. Так и сидела, в пуховике, на кровати, с крошечный носком и ревела. Наверное, долго. А потом только услышала какие-то звуки. Не напряглась, маньяков я теперь не боюсь. Пуганая уже. Поднялась с кровати, носок в карман засунула, пошла смотреть, кого принесло.

Кого угодно ожидала увидеть. Лося там. Или того же медведя, народу то у нас больно нет зимой, да и летом тоже. Но только не Давида, в одной рубашке чистящего мой двор от снега. Лопата новенькая, сверкает, раз, и полоса чистая, из черной земли мёрзлые травинки торчат. Раз, и ещё одна.

На термометр посмотрела и ахнула, чистым двором да мужскими руками любоваться бросила.

– Минус восемь! – воскликнула я. – Нет, ты точно решил помереть на моем крыльце, раньше не получилось, так давай сейчас! Оденься, немедленно!

Давид на меня посмотрел, улыбнулся, у меня дыхание перехватило. Да все равно не так улыбается, как раньше, губами только. Я же знаю, как он улыбается всем сердцем, и глаза смеются, и возле них тонкие паутинки морщин собираются….

– Чаем напоишь? – спросил он.

Я кивнула и чайник поставила. Кипел он долго, кухня была тёмной и старой, сиротливой и неприветливой. Да и к чаю ничего у меня нет, если пирожки только холодные. Я хотела было начать стыдиться того, в каких живу условиях, а потом на это рукой махнула – выбрал же он меня, три месяца назад, чтобы ребёнка подкинуть, значит тогда его это не смутило. И сейчас потерпит. Да и пирожки получилось согреть в духовке, пока Давид печку топил. Вот смотришь на него и диву даёшься, вроде миллионер и бандит, а почему печку топить умеет?

– Как ты тут? – спросил наконец он.

– Шикарно, – улыбнулась во весь рот я.

– Ревела же, – отметил он. – Вся красная и опухшая.

Я рассердилась – я ему сына спасла, осталась без работы и с разбитым сердцем, а он такие гадости замечает. Мог бы и соврать, что я цвету и пахну.

– Это я не плакала, – махнула рукой я. – Это аллергия. На бедность беспросветную.

Глава 37. Давид

Смотрю на неё. Так близко, что от её запаха, лёгкого, знакомого, некого, просто пьянит. Голову теряю.

Глаза серые, в золотистую крапинку. Ресницы пушистые. Смотрит на меня испуганно совсем. Я думаю – Давид. Ну, зачем оно тебе? Взрослый же мужик. Из под предавшего друга баб доставать, словно других мало? Молодых, нетронутых… И самому себе хочется в морду дать. А ещё Катьку поцеловать хочется. Очень. Невыносимо.

Я не планировал своему желанию уступать, но вот уже тянусь к ней. И кажется даже чувствую сухость обветренных губ, сладкую нежность рта, но… Но Катька отшатывается. А на меня словно ушат ледяной воды опрокинуло. И ярость моментально захлестывает с головой, ярость, которую я, как думал, уже умел обуздывать. Контролировать.

– Недостаточно смазлив для тебя? – спросил я тихо, пытаясь держать себя в руках. – Недостаточно сволочь? Вот и сиди…здесь.

– Мне здесь нравится! – крикнула Катя. – И буду сидеть!

Дал себе пинка мысленно, чтобы не сказать ничего больше, ушёл, хлопнув дверью. Уехал. Потом весь день сидел думал, как она там. Жрать, наверное, нечего. Печка поди снова выстыла. Одно слово – дура.

Но я терпел. Лев орал всю ночь, я носил его на руках, а он брыкался, словно я ему не нравлюсь. А может, так и есть. Катька то куда симпатичнее и милее меня. У сына лез очередной зуб, а няня на ночь не оставалась, потому что мне хотелось больше времени самому с сыном проводить. Наверстать эту дурную осень. Осень, которая отсеяла ненужных людей, принесла Катьку, а потом снова её забрала. И отдавать обратно не хочет. А мне это не нравится, прям вообще никак.

Утром снова психанул, и снова к ней поехал. Пакет еды привёз и коробку с готовой едой из ресторана. Приехал, а Катерина сугроб колупает, ночью был мороз и сугроб стал очень жёстким. Вот она его и ломает по маленьким кусочкам, которые потом размахиваясь перекидывает через забор. Молча отнял лопату и с сугробом расправился. Еду оставил и уехал, посмотрев сначала, идёт ли из печки дым. Идёт.

Весь день думал о том, что мог бы просто привезти ей Льва. Она не выдержала бы, растаяла. Точно знаю. Но мне, идиоту, мечталось о том, чтобы она меня хотела, а не только моего сына. Хотелось завоевать её самому. А как подступиться, не знаю, Катька на привычных мне баб нисколько не похожа. Вот и мучаю, сам себя, час за часом, день за днём.

Решение пришло спонтанно, но я считал, что оно было верным. Завоевать Катьку не поможет, но зато здорово облегчит нам обоим жизнь. Данные её паспорта я прекрасно знал, это по моей отмашке его так быстро сделали. Остальное – дело техники и денег, а денег у меня было навалом. Дело решилось быстро.

И я снова в деревню поехал. Снега за ночь навалило – немерено. Я еду на самой огромной своей машине, она буксует, колеса визжат, прокручиваясь в снегу, я злюсь. Думаю, если Катя не сдастся, то придётся купить трактор. И куплю, куда деваться. Ладно, пофиг, трактор штука в хозяйстве полезная. Пригодится.

Опять весь двор в снегу. Окошки светятся, значит дома, но снег Катька не чистит, видимо, забила на это бесполезное мероприятие. Нашёл лопату под снегом, прочистил дорожку. Вошёл, не стучась. Сидит, чай пьёт. Меня увидела, вздохнула, ещё одну чашку достала и мне тоже чай налила. Чай с пирожными дорогущими, которые я из элитной пекарни на днях привёз и с каменными сушками почему-то. Я взял сушку, нечего Катьку объедать, она и так худая ужасно. Сушка хрустнула ужасно громко, но зубы, вроде, уцелели. Надеюсь.

– И чего ты ездишь? – устало спросила Катька, хотя по сути, устать ей тут совершенно не от чего, на улице одна полоска следов до туалета и все.

– Хочу и езжу, – как упрямый ребёнок ответил я.

Гениальный, блин, ответ, но другой не придумался. И вообще никакие слова тоже не придумывались, поэтому я молча достал связку ключей и шмякнул её на стол. Ключи клацнули и остались лежать, поглядывая на нас глазастым брелоком.

– Это чего это? – удивилась Катька.

– Ключи. От квартиры твоей новой.

Следующие десять минут я молчал, потому что слова вставить было некуда – Катьке нашлось, что сказать. Слушал и любовался ею, такой красивой и злой. Узнал много нового и интересного о себе. Ещё о том, что не все можно купить. Вот Катька – не продаётся. А я…а я вообще зажравшийся миллионер и бандюга, который думает, что все ему можно. На этом месте я с тоской подумал о том, что ничего мне не можно. Я вот Катьку целовать хочу, а нельзя. Ещё услышал, что красивые мужики наглые и бессовестные, покосился в крошечное зеркало над умывальник ом, мельком порадовался, что красивым меня считает.

– Всё сказала? – спросил я, когда она выдохлась, а она в ответ сердито блеснула глазами. – Тогда слушай теперь. Ты спасла моего сына. Он бесценен. Ты меня спасла, хотя я Льва, конечно же, куда дешевле. И ты посмел сравнивать какую-то жалкую квартирку с жизнью целого Львенка???

– Но это же дорого! – запальчиво воскликнула она. – Я не хочу быть обязанной тебе ничем!

Я встал со стула, на котором сидел. Я высок, и кухня сразу показалась такой маленький и тесной. Катька пикнула и села, словно я собирался её сожрать. Сожрать я мечтал, но она то этого не знала. Пошёл на неё, навис сверху, упираясь руками в стены по обе стороны от её лица. Катя съежилась, пытаясь быть меньше чем есть.

– А теперь слушай сюда, – сказал тихо я, а затем несколько приукрасил действительность. – Каждый день в моем офисе заключаются многомиллионные сделки. На такие суммы, что я сам путаюсь, сколько же нолей идёт после цифры. И я должен быть там. А я?

– А ты? – послушно переспросила Катя моргнув.

– А я, блин, здесь! И я не могу не приезжать, потому что волнуюсь! И представляешь, сколько денег в квартирных эквивалентах, я так потеряю? Скольким ты мне будешь обязана? А вот если бы ты взяла одну крошечную маленькую квартирку, то сумма была бы гораздо скромнее!

Катька снова пикнула и попыталась в мою логику вникнуть. Я сверху смотрю и снова хочу поцеловать так, что зубы сводит. Терплю. Рано. Не спугнуть бы, впихнуть квартиру эту уже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Катька на меня посмотрела и попыталась отодвинуться, чем снова меня взбесила, но я промолчал и стерпел. А затем руку протянула и ключи с глазастым брелоком взяла. Первая победа. Главное – чтобы не последняя.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю