Текст книги "Искра. Чужая земля (СИ)"

Автор книги: Ирина Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА 11: ВЕСТЬ

Алиса доваривала похлебку, когда во двор влетел Пахом.

Не зашел, не пришел, а именно влетел – шапка набекрень, глаза круглые, борода трясется. Лева, дремавший на крыльце, подскочил, выгнул спину и зашипел на внезапное вторжение.

– Барыня! Там это... там!

– Чего «там»? – Алиса даже ложку не отложила. – Медведь пришел? Рутгер сдаваться? Лева научился говорить?

– Хуже! Там человек! Раненый! У леса ползает!

– Чего же он ползает, а не идет?

– Так нога прострелена! Сам сказал! Еле дополз!

Алиса бросила ложку, накинула тулуп, выскочила. Лева, забыв про обиду, припустил следом – мало ли, вдруг мыши, а вдруг что интересное.

У околицы уже собрался народ. Флора охала, прижимая руки к груди. Мужики крякали, переглядывались. Бабы шептались, крестились украдкой. В центре круга сидел человек – грязный, изможденный, в рваной одежде, которая когда-то была добротной. Одна нога замотана тряпками, сквозь тряпки проступала бурая кровь, уже подсохшая, но оттого не менее страшная.

– Кто таков? – Алиса пробилась сквозь толпу, присела на корточки.

Человек поднял голову. Молодой совсем, лет двадцать пять, не больше. Лицо бледное, измученное, глаз дергается – то ли от боли, то ли от страха. Руки трясутся.

– Из людей я... Рутгеровых, – прохрипел он, сглатывая. – Бежал. Он всех собирает... На вас идти хочет. А я... я не хочу. Там такое... такое...

Он закашлялся, выхаркивая что-то темное. Алиса мельком подумала: "Легкие задетые? Или просто кровь из прокушенной губы?"

– В избу его, – скомандовала она, вставая. – Михай, Спиридон, на руки! Флора, воду грей! Живо!

Мужики зашевелились. Спиридон, крякнув, подхватил раненого под мышки, Михай взял за ноги. Тот взвыл – ногу задели.

В избе Михая раненого уложили на лавку, подстелив тулуп. Алиса разрезала штанину, осмотрела рану. Сквозное, пуля или стрела прошла навылет, кость вроде цела, но грязи намешано – мама не горюй.

– Флора, воду неси горячую. Травы мои, в узелке, там пучок сушеный, весь принеси. Михай, самогон у тебя есть?

– Есть, – Михай достал с полки бутыль мутной жидкости. – Но я для компрессов берег.

– Сейчас и пойдет для компрессов. И для внутрь тоже. Сколько ему лет?

– Двадцать три, – прошептал раненый.

– Сам ответил, молодец. Значит, жить будешь. – Алиса плеснула самогона себе на руки, протерла, потом начала промывать рану. Парень заорал, дернулся, Спиридон навалился сверху, прижал к лавке.

– Тихо, тихо, – Алиса работала быстро, не обращая внимания на крики. – Это чистое, это не даст заражения. Потерпи, герой. Лучше рассказывай, чего там у Рутгера.

Парень скрипел зубами, но сквозь боль выдавливал:

– Собирает... людей. Вчера трое пришли из южных деревенек. Говорят, еще будут. Он вас... он вас боится. Не вас. Того, что вы... – он задохнулся от боли, когда она залила рану травяным настоем. – ...что вы колдунья. И что мужики за вами пойдут. А если мужики пойдут – его землям конец. Все сбегут к вам.

Алиса хмыкнула. Лева, успевший запрыгнуть на печь, свесил голову и с интересом наблюдал за происходящим.

– А ты чего сбежал?

– А я... – парень замялся. – У меня тетка здесь, в соседней деревне. Она говорила, у вас кормят. И не бьют. А у Рутгера... он злой. Вчера мужика одного, который отказался идти, плетями засекли. При всех. Я и рванул, пока не поздно.

Алиса подняла голову, посмотрела на Флору. Та стояла в дверях с ведром воды, белая как мел.

– Племянник он мой, – Флора опустила глаза. – Сестрин сын. Я и не знала, что он у Рутгера. Думала, в городе работает.

– Ладно, – Алиса вернулась к ране. – Разберемся. Имя хоть скажи.

– Грилька, – прошептал парень.

– Слушай, Грилька. Я тебя вылечу. Но если ты врешь или подослан – я тебя сама пристрелю. Из рогатки. Понял?

***

Через час рана была замотана, Грилька напоен травяным отваром с добавкой того же самогона для обезболивания, и он отключился на лавке. Спиридон ушел в кузню, Флора – к себе, обещав прийти утром.

В избе остались Алиса, Михай, Лева на печи и спящий Грилька.

Алиса села к столу, налила себе воды. Руки дрожали – отходняк после напряжения.

– Что думаешь? – спросил Михай, садясь напротив.

– Думаю, что он не врет. Слишком испуган, чтобы врать. И рана настоящая.

– Не про то. Про Рутгера.

– А что про Рутгера? Собирает людей. Значит, скоро сунется. Не сегодня-завтра, но до зимы точно. Хочет взять нас, пока мы не окрепли. У него людей больше. Оружие есть. А у нас... бабы, дети, старики. Мужиков – по пальцам пересчитать. Если он придет с десятком-другим – нам конец.

– А если не придет?

– Придет. Такой, как он, не прощает унижений. Я его управляющего выставила как нашкодившего щенка. Он это не забудет.

Михай молчал. Потом встал, прошелся по избе.

– Значит, готовиться надо. К обороне. Частокол поправить, рогатки наставить, ямы выкопать. Если они с конями – лошади в ямы попадают. Если пешие – хоть задержатся. Хорошо хот часть крепостной стены сохранилась.

Алиса вздохнула. Лева на печи зевнул, сверкнув клыками.

– Ладно. Завтра соберем всех. Поговорим. А сегодня... сегодня спать. Завтра тяжелый день. И, кажется, очень длинный.

ГЛАВА 12: ГОСТЬ

Утро началось с того, что Лева взбесился.

Алиса еще спала – досматривала какой-то смутный сон про тепло и покой, – когда кот, дремавший в ногах, вдруг вскочил как ужаленный, выгнул спину дугой, расставил лапы и зарычал так, что затряслись стены.

– Лева, ты чего? – Алиса села на кровати, спросонья ничего не соображая.

Кот не реагировал. Он смотрел на дверь, и шерсть на его загривке стояла дыбом. Из горла вырывалось такое рычание, будто там завелся маленький лев.

– Тихо, тихо, – Михай уже был на ногах, натягивал рубаху. – Чует кого-то. Коты просто так не бесятся.

Она быстро оделась, накинула тулуп, сунула ноги в сапоги. Лева все еще рычал, но уже не так громко – будто предупреждал: "Я сказал, а вы думайте".

– Кто там может быть? – спросила Алиса шепотом. – Рутгер бы с отрядом пришел, шуму было бы много. А тут – тихо.

Алиса открыла дверь и вышла на крыльцо.

Утро было морозное, ясное. Снег искрился так, что глаза резало. Двор был пуст. Только куры ковырялись в сугробе, да собака лениво гавкнула из конуры.

Но на краю двора, у самых ворот, стоял всадник.

Черный конь, черный плащ, черная шляпа с широкими полями. Человек сидел неподвижно, как статуя, и смотрел прямо на нее.

– Ох ты ж, – выдохнул Михай из-за спины.

Всадник тронул поводья и медленно поехал к крыльцу. Конь ступал осторожно, почти не проваливаясь в снег.

Лева выскочил следом, сел у ног Алисы и замер. Не шипел, не рычал – просто сидел и смотрел на приближающегося всадника немигающим взглядом. Охранял.

Всадник остановился в десяти шагах, легко спрыгнул с коня, бросил поводья – конь замер как вкопанный. И пошел к крыльцу.

Теперь Алиса могла его рассмотреть.

Высокий. Сухой, жилистый, без грамма лишнего веса. Черные волосы, коротко стриженные, с проседью на висках. Лицо – резкие черты, тонкий нос, плотно сжатые губы. Глаза серые, почти прозрачные, с тяжелым, немигающим взглядом. На груди – серебряный знак: две переплетенные полосы, символ Двуединого, но в обрамлении пламени.

Инквизитор.

Он остановился в трех шагах, не доходя до крыльца. Снял шляпу, поклонился – сухо, официально, ровно настолько, чтоб не сочли за грубость.

– Баронесса фон Эйден? – Голос низкий, холодный, без эмоций.

– Допустим, – ответила Алиса, стараясь, чтоб голос звучал ровно. – А вы кто будете?

– Владислав фон Торн. Верховный Инквизитор Северных Провинций.

– Красиво звучит. – Алиса скрестила руки на груди. – И чего инквизитору нужно в моем захолустье?

Он чуть приподнял бровь – кажется, удивился тону.

– Поступил донос. О необычных явлениях в вашем поместье. О ведовстве.

Алиса усмехнулась.

– От Рутгера, надо полагать?

– Не мне разглашать имена доносителей.

– Да ладно, – махнула рукой Алиса. – Тут и гадать нечего. Сосед у меня заботливый, все интересуется, как у меня дела, не сдохла ли я, не колдую ли. А я все никак не сдохну и не колдую. Обидно ему, видать.

В глазах инквизитора мелькнуло что-то похожее на интерес. Он оглядел двор – развалины, покосившийся забор, тощих кур, потом перевел взгляд на Алису. На ее тулуп (михаев, бараний, с чужого плеча), на растрепанные волосы, на грязные сапоги.

– Вы не похожи на баронессу, – сказал он спокойно.

– А вы не похожи на инквизитора, – парировала Алиса. – Я думала, вы в красных мантиях ходите, с факелами, с книжками страшными. А вы... обычный.

Он чуть заметно усмехнулся. Первая эмоция за все время.

– Мантии для церемоний. В дороге – плащ.

– Понимаю. Практичность превыше всего. – Алиса шагнула с крыльца, поравнялась с ним. – Ну что, господин инквизитор, будете осматривать владения? Или сразу на костер поведете?

– Осмотрю, – спокойно ответил он. – Если позволите.

– Позволю. Только учтите: у меня люди работают, скотина, дети. Пугать их не надо. И вопросы задавать – вежливо.

Он посмотрел на нее долгим взглядом.

– Вы не боитесь, баронесса.

– А чего мне бояться? Я не колдунья. Я просто выживаю.

– Выживают многие. Не все получают доносы.

– Значит, мне повезло с соседом.

Он не ответил. Прошел мимо нее к избе, заглянул внутрь. Алиса пошла следом, краем глаза заметив, что Михай остался у крыльца, сжимая топор. Лева, как тень, скользнул за ними.

В избе инквизитор осмотрелся. Все было просто: стол, лавка, печь, кровать, полки с травами. Никаких следов колдовства.

– Покажите кухню. И печь новую, про которую весь Северный Удел говорит. – Люди говорят, – пожал плечами он. – Что баронесса поставила печь за неделю, накормила всех, и мужики теперь за нее горой.

– Людям заняться нечем, – Алиса вышла из избы, повела его к людской. – Печь как печь. Глина, камни, руки умелые. Спиридон – кузнец – заслонку делал. А кормлю – потому что голодные. Это не магия, господин инквизитор. Это работа.

В людской он осмотрел печь – новую, жаркую, уже дышащую теплом. Потрогал камни, заглянул внутрь. Потом подошел к столам, где Флора с бабами чистили овощи.

– Можно? – спросил он, протягивая руку к ножу.

Флора замерла, побледнела, но нож отдала.

Инквизитор повертел его в руках, провел пальцем по лезвию.

– Острый, – заметил он.

Он вернул нож Флоре, кивнул бабам (те чуть не попадали в обморок) и вышел.

Алиса шла следом и чувствовала, как между лопаток сверлит взгляд. Лева бежал рядом, то и дело оглядываясь на черного человека.

Во дворе инквизитор остановился.

– Я не нашел ничего, что указывало бы на ведовство, баронесса, – сказал он спокойно. – Ваша печь – это глина и камни. Ваша еда – это руки и травы. Ваши люди – просто люди, которых вы кормите.

– Рада, что вы это поняли, – сухо ответила Алиса.

– Но я вернусь, – сказал он, глядя прямо в глаза. – Рутгер не успокоится. Будут новые доносы. И мне придется проверять снова. Если найду хоть что-то...

– Не найдете, – перебила Алиса. – Потому что нечего находить.

– Хорошо, если так, – кивнул он. – Прощайте, баронесса.

Он пошел к коню, легко вскочил в седло. Уже развернув коня, обернулся:

– Кот у вас красивый. Редкий. Белогрудые – к удаче считается.

– Ага, – буркнула Алиса. – Особенно когда ночью на голову падает.

Инквизитор усмехнулся – второй раз за день – и тронул коня.

Он уехал так же тихо, как появился. Только снег вился за копытами.

Алиса стояла посреди двора и смотрела вслед. Лева терся о ноги, успокаивал.

– Ну что, Лева, – сказала она тихо. – Гость уехал. Теперь будем ждать, когда вернется.

Из-за спины вышел Михай. Встал рядом.

– Умный, – сказал он. – Опасный.

Алиса продолжала смотреть на дорогу, где таял след копыт – тонкая лента прошлого, исчезающая за поворотом. Она знала одно: дорога к рассвету начинается там, где заканчивается обманчивое спокойствие. И шаг ее был не просто движением, а обещанием – встретить то, что ждет дальше, на горизонте чужой земли.

ГЛАВА 13: ПОСЛЕ ГОСТЯ

Весь день в Каменном Логе было неспокойно.

Люди ходили притихшие, переглядывались, шептались. Флора трижды перекрестилась на печь – двумя перстами, быстро, чтоб никто не видел. Пахом, обычно горланивший на всю округу, сегодня только крякал и качал головой. Даже куры, и те неслись как-то нервно, будто чувствовали: пришла беда, откуда не ждали.

Алиса сидела на крыльце, чистила картошку – последнюю, самую мелкую, которую приберегли на самый край. Лева дремал на коленях, но ухо держал востро – то и дело поворачивал башку в сторону дороги, прислушивался, нюхал воздух.

– Хватит, – сказала ему Алиса. – Уехал твой инквизитор. Не вернется сегодня.

Кот покосился на нее с выражением "ты ничего не понимаешь в инквизиторах" и снова уткнулся носом в хвост.

Михай подошел, сел рядом на ступеньку. Молчал долго, потом спросил:

– Думаете, вернется?

– Сказал же – вернется. Такие всегда возвращаются.

– Почему?

– Потому что не нашел, что искал. А искать будет. Такая работа.

Михай кивнул, поковырял носком сапога снег.

– Он на вас смотрел, – повторил он то, что уже говорил утром. – Не как на колдунью.

– А как?

– Как на... – он запнулся, подбирая слово. – Как на загадку. Которую разгадать хочет. Вы для него – задача. Но вы... вы не такая, как все. Он это видит. И другие видят. Я вижу. – Михай говорил, не глядя на нее, в землю. – И если он начнет копать...

Алиса хмыкнула.

– Пусть копает, – отрезала Алиса. – Я Искра фон Эйден. Вдова. Живу в развалинах. Кормлю людей. Чиню печь. Что тут подозрительного?

Михай поднял глаза, посмотрел на нее долгим взглядом.

– То, как вы это делаете, – сказал он тихо. – Словно не учились, а всегда знали. Словно не здесь родились. Словно...

– Словно бабка у меня была хорошая, – перебила Алиса жестко. – И все. Других версий нет. Ясно?

– Ясно, – кивнул Михай и встал. – Пойду дрова колоть. Запас нужен.

Он ушел, а Алиса осталась сидеть на крыльце, глядя на закат.

Лева вздохнул во сне.

– Знаю, – сказала она ему. – Он тоже заметил. И тот заметил. Все замечают. А я ничего не могу с этим сделать.

Кот только шевельнул ухом.

***

К вечеру пришел Спиридон.

Он был трезв, хмур и принес две новые заслонки – поменьше, для печурок в людской.

– Даром, – буркнул он, когда Алиса спросила, сколько должна. – Не надо мне ничего. Вы людей кормите, я работу делаю. Так и сочтемся.

Алиса приняла заслонки, повертела в руках. Работа была тонкая, узорчатая – опять два круга, переплетенные воедино.

– Ты все знак свой ставишь? – спросила она.

– Не мой, – Спиридон нахмурился. – Древний это знак. Еще до Двуединого был. Равновесие значит. Свет и Тьма, огонь и вода, жизнь и смерть. Все вместе. Кто этот знак ставит, тот... ну, равновесие блюдет.

– А ты блюдешь?

– Пытаюсь, – буркнул Спиридон и ушел, не прощаясь.

Алиса смотрела на знак и думала. Равновесие. Велена говорила про равновесие. Что она, Искра, здесь, чтобы его вернуть. Что это значит? И при чем тут она, шеф-повар из Москвы, которая хотела только выжить и отомстить за чужого ребенка?

Лева ткнулся носом в руку – мол, не парься, пойдем лучше спать.

– Пойдем, – вздохнула Алиса.

***

Ночью ей снова снился сон.

Только на этот раз он пришел не как чужое воспоминание, не как страшный фильм, в котором она была зрителем, – а как что-то иное. Более глубокое. Более древнее. Сон дышал.

Алиса стояла на поляне, и трава под ногами была мягкой, как шерсть, и светилась изнутри бледным, лунным светом. Вокруг, огромные, выше человеческого роста, поднимались камни – не те грубые валуны, что лежали за башней, а настоящие менгиры, тесаные, покрытые узорами, которые, казалось, двигались, если смотреть краем глаза. Мох свисал с них седыми космами, и в этом мхе мерцали крошечные огоньки – светлячки, или что-то похожее, только холодное, неживое.

В центре поляны горел костер.

Но пламя в нем было странным – синеватым, почти прозрачным, с редкими вкраплениями белого. Оно не грело. Алиса протянула руку – и не почувствовала тепла. Только легкое покалывание, будто воздух вокруг был наэлектризован. Огонь жил своей, отдельной жизнью: он не пожирал дрова, сложенные внизу, а струился над ними, танцевал, не касаясь, и от этого танца веяло древностью, той, от которой замирает сердце.

По краям поляны, у двух самых высоких камней, стояли фигуры.

Одна – в белом, до того белом, что глаза слепило. Другая – в черном, таком густом, что, казалось, сама тьма сгустилась и приняла человеческий облик. Лиц не было видно – только силуэты, только присутствие. Они не двигались, но Алиса чувствовала их взгляды – тяжелые, пронизывающие, видящие насквозь.

– Ты пришла, – сказал белый. Голос его звучал отовсюду и ниоткуда – он был в шелесте листвы, в треске синего огня, в дыхании ветра.

– Мы ждали, – отозвался черный, и голос его был глубок, как колодец, и холоден, как зимняя ночь.

Алиса хотела спросить, кто они, но язык будто прилип к небу. Вместо этого вопрос прозвучал внутри, эхом отдался в висках.

– Кто вы?

– Мы – то, что было до, – ответил белый, и в его голосе послышался шум дождя, падающего на камни тысячи лет назад.

– Мы – то, что будет после, – ответил черный, и в его голосе завыла вьюга, что заметет эти камни, когда людей не станет.

– Мы – равновесие, – сказали они вместе, и от этого слияния голосов воздух вокруг задрожал, пошел рябью, будто время и пространство качнулись, пропуская через себя что-то огромное, невыразимое словами.

Алиса стояла, вцепившись взглядом в две фигуры, и чувствовала, как внутри нее что-то меняется. Словно старые стены рушатся, открывая проходы туда, куда она боялась заглядывать.

И тогда она увидела третью.

Между ними, в самом центре, там, куда падал синий свет костра, стояла маленькая, сгорбленная фигура. Темный платок, узловатые руки, спина, согнутая годами. Старуха медленно повернулась – и Алиса узнала Велену.

Но это была не та Велена, что сидела в своей избушке и пряла кудель. Эта Велена светилась. Тонкое, едва уловимое сияние шло от нее – не белое и не черное, а какое-то промежуточное, сумеречное, цветом похожее на предрассветное небо. Глаза ее были открыты, и в них плясали отблески синего пламени.

– Ты знаешь, что делать, – сказала Велена.

Голос ее звучал не как обычно – дребезжащий, старческий. Он был молодым, сильным, наполненным той силой, что течет в жилах земли, что поднимается соками по стволам деревьев, что заставляет траву пробивать асфальт.

– Ты всегда знала. Просто вспомни.

Алиса хотела спросить – что вспомнить? Как? Когда? – но вместо слов из горла вырвался только хриплый вздох. Она шагнула вперед, к старухе, к двум фигурам, к синему огню, и вдруг почувствовала, как земля под ногами перестала быть твердой.

Она проваливалась.

Медленно, плавно, как в воду, как в сон внутри сна. Камни уходили вверх, фигуры таяли, синий огонь разгорался ярче, заливая все вокруг своим нереальным светом, и последнее, что она увидела перед тем, как проснуться, – глаза Велены. Черные, глубокие, они смотрели прямо в душу и улыбались.

– Вспомни, – шепнул ветер.

– Вспомни, – отозвались камни.

– Вспомни, – пропел синий огонь.

Алиса открыла глаза.

Было темно. Лева сопел где-то в ногах, свернувшись пушистым клубком. За окном, затянутым бычьим пузырем, едва брезжил рассвет – серый, зябкий, обыкновенный.

Никакого синего огня. Никаких камней. Никаких жрецов в белом и черном.

Но внутри, в самой глубине, что-то изменилось. Что-то сдвинулось, открылось, задышало.

Алиса села на постели, прижала руки к груди и попыталась понять – что это было? Сон? Видение? Разговор с богами, в которые она не верила?

– Ты знаешь, что делать, – прошептала она в темноту слова Велены. – Ты всегда знала. Просто вспомни.

Лева заворочался, недовольный, что его потревожили, и ткнулся носом ей в ногу – мол, спи, хозяйка, утро вечера мудренее.

Алиса погладила кота и легла обратно. Закрыла глаза.

– Дурацкий сон, – шепнула Алиса коту.

Кот согласно моргнул.

Она лежала, смотрела в потолок и думала. Велена. Равновесие. Знак Спиридона. Инквизитор, который смотрит слишком внимательно. Рутгер, который готовит нападение. И где-то там, в столице, Лютобор, брат мужа, который может объявиться в любой момент.

Слишком много всего для одной бывшей поварихи.

– Я справлюсь, – сказала она в темноту. – Я всегда справлялась.

Лева вздохнул, свернулся клубком и засопел.

***

Утро наступило слишком быстро. Ее разбудил запах.

Не просто запах – наждак, долбивший в нос с такой силой, что глаза открылись сами собой. Алиса села, принюхалась. Что-то горелое, кислое и одновременно приторное.

Лева на печи закашлялся.

– Михай? – позвала она.

Тишина.

Алиса натянула тулуп, выскочила на крыльцо и замерла.

У людской стоял столб черного дыма. Не пожар – дым валил из трубы густо, как из паровоза, но без огня. Вокруг суетились бабы, махали руками, Пахом орал на кого-то, Спиридон с топором бежал к проруби.

– Что случилось?! – Алиса рванула к людской, проваливаясь в снег.

Флора выскочила навстречу, красная, злая, с закопченным лицом.

– Печь! – заорала она. – Заслонку заклинило! Дым назад пошел, все чернее ночи внутри, люди выскакивали кто в чем! А Михай внутри! – Флора махнула рукой. – Он первый забежал, говорит, заслонку поправить, а там дыму – хоть глаз выколи! Спиридон за ним, да тоже не видит ничего!

Алиса рванула дверь.

В лицо ударила стена черного, едкого дыма. Глаза защипало мгновенно, дыхание перехватило. Она закашлялась, отшатнулась, но в следующую секунду нырнула внутрь, пригнувшись как можно ниже.

Михай стоял на коленях, пытаясь рукой нащупать проклятую заслонку. Лицо у него было черное, глаза красные, он хрипел и кашлял, но не уходил.

– Твою мать! – заорала Алиса, вцепилась ему в ворот и рванула назад изо всех сил.

Он не сопротивлялся – сил не было. Они вместе вывалились из двери, рухнули в снег, закашлялись, задышали, хватая ртом морозный воздух.

Вокруг суетились люди, Флора плескала водой, Пахом разгонял дым.

– Заслонка, – прохрипел Михай, глядя в небо. – Я почти...

– Дурак! – Алиса села в снегу, вытирая слезы, текущие от дыма. – Ты бы там сдох! Из-за железяки!

– Не из-за железяки, – он попытался сесть, закашлялся. – Из-за печи. Вы ее... вы столько сил... я не мог дать ей сгореть.

Алиса замерла.

Смотрела на него – черного, прокопченного, с красными глазами, с обожженными бровями, с руками в саже. Смотрела и не знала, что сказать.

Подошел Спиридон, тяжело дыша. Протянул руку, помог Михаю встать. Тот покачнулся, но устоял.

– Заслонку я вынул, – сказал Спиридон. – Пока вы тут в снегу валялись. Цела. Чистить только надо. Печь цела. Дым весь вышел, сейчас проветрим – топить можно.

Алиса выдохнула.

Люди вокруг зашевелились, заговорили громче. Флора уже тащила ведра с водой, Пахом раздавал указания, бабы выносили угоревшие тряпки.

– Барыня, – сказал Михай тихо, чтоб никто не слышал. – Спасибо. Что вытащили.

– Еще раз так сделаешь – убью сама, – пообещала Алиса. – Чтоб не мучился.

Он улыбнулся. Сквозь копоть, сквозь усталость, сквозь все – улыбнулся.

Алиса отвернулась и пошла к людской – смотреть, что там с печью.

Лева сидел на сугробе и вылизывал лапу. На происходящее он смотрел с выражением глубокого философского спокойствия: люди суетятся, дымят, бегают, а кот умный – сидит в сторонке и ждет, когда его покормят.

***

Утро следующего дня выдалось морозное, но ясное.

Алиса проснулась от того, что Лева топтался по груди и требовательно мяукал прямо в ухо. Кот усвоил: хозяйка вставала только тогда, когда становилось совсем невмоготу, но сегодня было особенно холодно, и пушистый организм требовал завтрака.

– Отстань, – прохрипела Алиса, отпихивая нахала.

Лева оскорбился, спрыгнул и ушел к печи – греться и ждать, когда эти двуногие соизволят заняться делом.

Михай уже не спал. Сидел на лавке, натягивал сапоги.

– За дровами сегодня, – сказал он без предисловий. – В лесу сушняк есть. Если не привезем сейчас – потом снегом завалит, не продерешься.

– Кто пойдет?

– Я, Спиридон, Пахом, еще трое. И вы.

– Я? – Алиса удивилась. – Я дрова таскать?

– Смотреть. Если что – командовать. – Михай глянул на нее исподлобья. – Вы баба умная, в лесу не заплутаете. А нам глаз нужен. Ну. Чтоб если что – за подмогой бежать. Или раны перевязывать.

Алиса хмыкнула. Перевязывать она умела. Спасибо ресторанной жизни – порезы, ожоги, однажды повар пальцы отрубил, пришлось скорую вызывать и первую помощь оказывать.

***

Через час отряд вышел из Каменного Лога.

Шестеро мужиков с топорами, пилами и веревками, две лошади, запряженные в сани, и Алиса в михаевом тулупе поверх всего, что у нее было. Лева увязался следом, нагло бежал впереди, то и дело оглядываясь – не отстают ли эти люди.

В лесу было тихо. Снег лежал на ветках пушистыми шапками, где-то стучал дятел, пахло хвоей и морозной свежестью. Алиса глубоко вдыхала этот запах и думала, что, будь она здесь по доброй воле, а не по нужде, это было бы почти красиво.

– Стойте, – вдруг сказал Михай, поднимая руку.

Все замерли.

Лева, бежавший впереди, остановился как вкопанный. Шерсть на его загривке встала дыбом, из горла вырвалось тихое рычание.

– Там, – шепнул Спиридон, кивая в сторону оврага.

Алиса присмотрелась. Сначала ничего не увидела – только снег, деревья, тени. Потом заметила движение. За кустами, метрах в пятидесяти, мелькнуло что-то темное. Человек? Не один.

– Засада, – выдохнул Пахом. – Рутгеровы.

– Тихо, – приказал Михай. – Сколько их?

– Пятеро, – сказал Спиридон, щурясь. – Может, шестеро. За оврагом, у выворотня.

– Тихо, – Михай сверкнул глазами. – Барыня, отойдите за деревья. И сидите там. Если что – бегом в деревню, людей зовите.

Алиса хотела возразить, но поняла – бесполезно. Здесь она не главная. Здесь главные те, кто умеет держать топор не только для рубки дров.

Она отошла за толстую сосну, прижалась спиной к коре. Лева прибежал следом, прижался к ногам, замер.

И началось.

Свист стрелы – одна, вторая. Крик – чей-то, не наш. Топот ног по снегу, лязг металла, мат – густой, сочный, от души.

Алиса выглянула из-за дерева и увидела, как мужики сцепились с теми, из оврага. Все смешалось: топоры, дубины, снег, кровь на белом.

Михай дрался как бешеный. Топор в руках мелькал, описывая дуги, и двое уже валялись у его ног. Спиридон стоял насмерть, прикрывая Пахома, который зачем-то полез в самую гущу.

А потом все кончилось так же быстро, как началось.

Последний из нападавших побежал. Спиридон выстрелил ему вслед, но стрела ушла в молоко – мешали ветки.

Тишина.

Только тяжелое дыхание мужиков и чей-то стон.

Алиса выскочила из-за дерева, подбежала.

– Кто ранен? – крикнула она.

– Пахом, – выдохнул Михай. – И я. Царапина.

Пахом сидел в снегу, зажимая бок рукой. Между пальцев сочилась кровь – темная, густая.

Рана была длинная, но неглубокая – скользящий удар, хорошо хоть не в живот.

Она промыла рану, замотала, затянула узлом. Пахом скрипел зубами, но терпел.

– Жить будешь, – сказала Алиса, вставая. – Михай, иди сюда, твоя очередь.

Михай подошел. У него был порезан предплечье – тоже не смертельно, но кровь текла.

Пока она перевязывала Михая, мужики собирали трофеи. Убитых оказалось трое – двое от топора Михая, один от стрелы Спиридона. Остальные ушли.

– Что с ними делать? – спросил кто-то, кивая на трупы.

– В овраг, – коротко бросил Михай. – Снегом присыпать. Весной звери растащат.

Алиса смотрела на мертвых людей и чувствовала странную пустоту внутри. Впервые в жизни она видела смерть так близко. Не на экране, не в новостях – вот здесь, в снегу, с открытыми глазами.

Алиса посмотрела на деревья вокруг. На валежник, на сухие ветки.

– Дрова, – сказала она. – Быстро собираем что можем и уходим. Пока эти не вернулись с подмогой.

Мужики зашевелились. Работа закипела – топоры застучали, веревки завязались, сани наполнились хворостом.

Через час они вышли из леса.

Алиса шла последней, придерживая Пахома, который бледнел на глазах. Лева бежал рядом, злой, настороженный, то и дело оглядываясь.

У околицы их встретили бабы. Флора увидела Пахома, завыла, бросилась к нему.

– Живой, живой, – бормотала Алиса. – Перевяжу, отлежится, все будет хорошо.

Она велела тащить Пахома в людскую, развела огонь, вскипятила воду, достала травы Велены. Руки делали свое дело, а в голове крутилось одно: это только начало. Рутгер не успокоится. Сегодня была разведка боем, завтра будет настоящее.

Она перевязала Михая, промыла раны остальным – у кого синяки, у кого ссадины.

К вечеру все было кончено. Пахом спал, напоенный отваром. Мужики сидели у печи, молчаливые, злые.

Алиса вышла на крыльцо. Лева тут же прибежал, запрыгнул на колени, заурчал.

– Ну что, Лева, – сказала она, глядя на звезды. – Первая кровь. Теперь уже не отсидимся.

Кот мурлыкал и грел.

Где-то на холме мигал огонек.