Текст книги "Искра. Чужая земля (СИ)"

Автор книги: Ирина Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА 21: ДОРОГА

Они выехали затемно.

Лютобор – на своем гнедом, Михай правил санями, Алиса сидела рядом, укутанная в тулуп до самых глаз. Лева устроился у нее на коленях, только нос торчал наружу – нюхал воздух, оценивал обстановку.

Снег скрипел под полозьями. Лес по обе стороны дороги стоял темный, настороженный. Ветви гнулись под тяжестью снега, иногда сбрасывали его с тихим шорохом – будто вздыхали.

– Давно в столице не был? – спросил Лютобор, поравнявшись с санями. Многое изменилось. Новые дома, новые люди, новые порядки.

– Порядки не меняются, – усмехнулся Михай. – Меняются только те, кто их пишет.

Лютобор посмотрел на него с интересом.

– Ты философ, мужик?

– Я солдат. Бывший. Философия в войске быстро выветривается.

Алиса слушала этот обмен репликами и думала о своем. О том, что оставила позади. О том, что ждет впереди. О камне, который грел грудь даже сквозь тулуп.

Лева вздрогнул во сне. Чует что-то. Он всегда чует. Лева вдруг открыл глаза, поднял голову и утробно зарычал.

Не на Лютобора – в лес.

– Тихо, – сказал Михай, натягивая вожжи.

Сани остановились. Лошади занервничали, забили копытами. Они замерли, вслушиваясь в тишину.

Лес молчал. Слишком тихо для леса. Ни ветра, ни птиц, ни звериного шороха.

– Выезжаем, – тихо сказала Алиса. – Медленно. Но не останавливаемся.

Михай тронул вожжи. Сани покатились.

Лева не успокаивался – шипел, смотрел в одну точку, шерсть на загривке стояла дыбом.

– Приготовь лук, – сказала Алиса Михаю.

Тот кивнул, одной рукой правя, другой доставая оружие.

Лютобор выехал чуть вперед, закрывая их собой. И в этот момент из леса вылетела стрела. Она вонзилась в дерево в двух шагах от саней, дрожала, гудела. Вторая стрела просвистела над головой Лютобора. Третья – врезалась в сани, пробив край.

– Там! – крикнул Михай, указывая на опушку.

Из-за деревьев выезжали всадники. Четверо. В темных плащах, с луками наготове.

– Рутгер? – выдохнула Алиса.

– Не похожи, – Лютобор уже выхватил меч. – Эти мельче. Наемники.

Михай хлестнул лошадей. Сани рванули, подпрыгивая на ухабах. Лютобор пришпорил коня, поскакал рядом.

Всадники погнались.

– Лук! – крикнула Алиса Михаю.

Тот уже натягивал тетиву, стоя на коленях в санях – поза неудобная, почти невозможная, но рука не дрожала. Выстрелил – один из нападавших покачнулся, схватился за плечо, но удержался в седле. Лишь зарычал, как зверь, и пришпорил коня сильнее.

– Не берет их стрела! – выдохнул Михай.

Алиса выхватила лук, наложила стрелу, выдохнула. И вдруг...

Время остановилось.

Или замедлилось. Или просто перестало существовать. Все вокруг исчезло – лес, сани, крики Лютобора. Осталась только точка. Цель. Всадник, приближающийся сзади, – его глаза под капюшоном, горящие тусклым красным светом, его рука с саблей, занесенная для удара, его лошадь, из ноздрей которой валил пар, слишком густой для живого существа.

И в этот момент камень на груди обжег кожу.

Алиса почувствовала, как жар разливается по руке, перетекает в пальцы, в стрелу. Древко вдруг засветилось слабым синим светом – тем самым, что горел в ее сне, тем самым, что пульсировал в камне в подвале башни.

Она выпустила тетиву.

Стрела ушла не по прямой – она полетела по дуге, оставляя за собой бледный, призрачный след. Всадник попытался уклониться, но стрела будто жила своей жизнью – довернула, нашла, впилась прямо в горло.

Он рухнул с коня как подкошенный. Конь, оставшийся без всадника, взвился на дыбы, заржал истошно – и вдруг просто... рассыпался. Серая пыль, снег, ветер – и ничего.

– Еще! – крикнула Алиса, не веря своим глазам.

Вторая стрела легла на тетиву. Камень горел уже не просто теплом – он пульсировал, бился, как второе сердце. Алиса прицелилась, выдохнула – и снова отпустила.

Стрела нашла второго всадника. Тот попытался закрыться саблей, но синий свет просто обогнул металл, вошел в грудь, и нападающий опрокинулся назад, исчезая в снежной пыли.

Оставшиеся двое резко осадили коней.

Они переглянулись – Алиса увидела их лица: бледные, с черными прожилками вен, с глазами, в которых горел тусклый красный свет. Не люди. Или уже не люди.

Что-то шепнул один другому. Кони развернулись и ускакали в лес – так же молча, как появились, только снег взвился вихрем.

Тишина.

Только ветер шумит в ветвях. Только сердце колотится где-то в горле. Только сани скрипят, замедляя ход.

Алиса опустила лук. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Камень на груди горел – но уже слабее, будто отдал почти всю силу и теперь отдыхал.

– Барыня... – выдохнул Михай. Он смотрел на нее так, будто видел впервые. – Вы как?

– Нормально, – сказала она, хотя голос сел до хрипоты. – Едем дальше. Быстро.

Лютобор подъехал ближе. В его взгляде было что-то новое – смесь удивления и недоверия, но также и уважения. Страха не было. У воинов свой счет.

– Кто они были? – спросил он, глядя туда, где исчезли всадники.

– Не знаю. – Алиса покачала головой. – Но обратно они не вернутся. Пока я здесь.

Она не знала, откуда взялись эти слова. Они пришли сами – из той глубины, где теперь жило что-то древнее и сильное.

Сани тронулись. Лева, который во время погони даже ухом не повел (кот был себе на уме и знал, когда стоит прятаться, а когда можно и поспать), снова свернулся клубком и засопел. Ему было все равно, что там произошло. Главное – хозяйка жива, сено теплое, а до столицы еще ехать и ехать.

Алиса смотрела назад, на три темных пятна, оставшихся на снегу. Они не двигались. И не таяли. Просто лежали, напоминая о том, что этот мир – не игра.

Камень под рубашкой был холодным. Но Алиса чувствовала: он просто ждет.

***

К вечеру добрались до трактира.

Он вынырнул из сумерек внезапно – огромное бревенчатое здание, приземистое, как зверь, залегший у дороги. Стены темные, прокопченные до черноты, ставни закрыты наглухо, только щели сочатся теплым, маслянистым светом. Коновязь под навесом, полная лошадей – чьи-то храпят, чьи-то косятся на подъезжающих красными, недобрыми глазами. Вывеска скрипит на ветру, жалобно, предостерегающе: «Привал охотника». Буквы старые, полустертые, и вместо одной из них – темное пятно, похожее на засохшую кровь.

Михай загнал сани во двор, Лютобор спешился, привязал коня к свободной жерди. Лошадь его вдруг всхрапнула, шарахнулась, покосилась на темный угол двора, где, казалось, кто-то шевелился. Никого. Только тени.

– Спокойно, – тихо сказал Лютобор, огладил коня по шее, но сам огляделся настороженно, руку с меча не снял.

Алиса, на ватных ногах после дневной гонки, выбралась из саней и едва не поскользнулась на обледенелых ступенях. Лева выпрыгнул следом, фыркнул, повел усами, потянул носом воздух – и вдруг зашипел. Тихо, но так, что у Алисы мороз продрал по коже.

– Что там? – спросила она шепотом.

Кот не ответил. Только смотрел куда-то в темноту под крыльцо, где, может быть, просто снег лежал, а может быть, и нет.

– Пошли, – коротко бросил Михай. – Здесь долго не стой.

Она толкнула тяжелую дверь.

Внутри было людно. И душно. И грязно.

Тяжелый, спертый воздух ударил в нос смесью кислого пива, прогорклого жира, потных тел и дыма – не только печного. В углах висели сизые облака, в которых плавали тени, и казалось, что у некоторых из них слишком много рук или слишком мало головы.

За длинными столами сидели мужики. Самые разные: в кожухах, в зипунах, в каких-то обносках, которых Алиса никогда не видела. Пили, ели, громко разговаривали – но когда она вошла, говор на мгновение стих. Десятки глаз уставились на нее – кто с любопытством, кто с откровенной похотливостью, кто с холодной, расчетливой оценкой: сколько денег, сколько оружия, сколько шансов поживиться.

В углу играли в кости. Кто-то выругался матом, кто-то заржал, кости стучали о столешницу, и в этом стуке слышалось что-то азартное и злое. У печи, огромной, пузатой, сложенной из дикого камня, дремал старик. Рядом с ним лежала собака – лохматая, огромная, с желтыми глазами, которые смотрели на вошедших. Не спала она. Ждала.

Хозяин вышел из-за стойки.

Толстый, красномордый, с хитрыми глазками-буравчиками, которые обшарили Алису с ног до головы быстрее, чем она успела переступить порог. Руки мясистые, в кольцах – дешево, массивно, воровски. Улыбка приклеенная, как у торговца гнилым мясом, который надеется сбыть товар, пока не провонял.

– Господа? – голос масленый, приторный. – Комнаты? Ужин? Девок? – последнее добавил будто невзначай, стрельнув глазками в сторону Алисы. Проверка. Или предложение. Или угроза.

Лютобор шагнул вперед, закрывая Алису широкой спиной. Голос его стал тихим и очень спокойным – так говорят те, кто убивал не раз и не два.

– Комнаты. Две. Чистые. Ужин. И для коней овса. Лишнего не предлагай.

Хозяин моргнул. Улыбка его дрогнула, но не исчезла – только стала еще масленее, еще фальшивее.

– Сделаем, господин хороший. Сделаем, как не сделать. – Он поклонился, но глазки его бегали, обшаривая оружие, одежду, сапоги. Считали. Прикидывали. – Только вот комнаты у нас... они на втором этаже. А второй этаж у нас... того... прохудился малость. Холодно там. Может, в общем зале? У печки? Тепло, чисто, люди хорошие...

– Комнаты, – отрезал Лютобор. – Две. Теплые. С замками.

На слове «замки» хозяин дернулся, но кивнул. Улыбка стала шире, но в глазах мелькнуло что-то другое – то ли досада, то ли злорадство.

Алиса села за стол в углу, спиной к стене. Лева тут же запрыгнул на лавку, оглядел зал хозяйским взглядом.

– Подозрительный тип, – тихо сказал Михай, садясь рядом.

– Хозяин?

– Все подозрительные. Место глухое, народ разный. Держи ухо востро.

Лютобор подошел, сел напротив.

– Я заказал ужин. И поспрашивал про дорогу. Дальше тракт чищен, через день будем на месте.

– Хорошо, – кивнула Алиса.

Она смотрела на него. Теперь, при свете свечей, его лицо было видно четче – тонкое, нервное, с темными глазами, которые то и дело останавливались на ней.

– Вы сегодня... – начал он. – Так не стреляют, – тихо сказал Лютобор. – Так стреляют только те, кто учился с детства. Или те... Или те, кому помогает кто-то сверху, – закончил Лютобор.

Они смотрели друг на друга.

Лева зашипел. Но не на Лютобора – на дверь.

Алиса обернулась.

В трактир вошли трое. Грубые рожи, одеты богато, но без вкуса. Оглядели зал, остановились взглядом на их столе.

– Вечер перестает быть томным, – пробормотала Алиса, кладя руку на нож.

Лютобор усмехнулся.

– Похоже, гости, – сказал он. – Не хотите ли размяться, баронесса?

– Хочу, – ответила Алиса. – Но после ужина. Сначала поесть.

Троица тем временем села за соседний стол, заказала пива и не сводила с них глаз.

– Рутгеровы? – спросил Михай.

– Или местные разбойники, – пожал плечами Лютобор. – Или просто идиоты, которым не нравятся чужаки.

Лева спрыгнул с лавки, подошел к соседнему столу, сел напротив троицы и уставился на них немигающим взглядом.

– Чего надо, кошак? – буркнул один.

Лева молчал. Смотрел.

– Убери зверя, – сказал второй, обращаясь к Алисе. – А то обидим ненароком.

– Попробуй, – тихо ответила Алиса.

Троица переглянулась.

– Ты кто такая, чтоб так разговаривать?

Алиса медленно поднялась из-за стола. Подошла к их столу, наклонилась, оперлась руками о доски.

– Я та, у кого сегодня был плохой день, – сказала она спокойно. – Меня пытались убить по дороге. Я устала, злая и голодная. И если вы не хотите стать моим способом снять стресс – советую пересесть за другой стол. Подальше. – Выбирайте, – добавила Алиса.

Троица молчала. Первый, самый здоровый, открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент Лева прыгнул ему на колени и заурчал. Громко, требовательно, как трактор.

– Чего это он? – опешил мужик.

– Он хочет есть, – пояснила Алиса. – И если вы его не накормите, он будет орать всю ночь. У вас под дверью.

Мужики переглянулись. Потом самый здоровый вдруг заржал.

– А баба с юмором! – грохнул он. – Садись, кошак, жрать будем.

Лева довольно уселся и принял из рук мужика кусок мяса. Алиса вернулась за свой стол. Михай смотрел на нее с уважением. Лютобор – с удивлением. Она взяла ложку и принялась за еду. В трактире стало почти уютно. Но Лева, жуя мясо, поглядывал на дверь. Он чуял – ночь будет длинной.

ГЛАВА 22: ВСЕ ЕЩЕ ДОРОГА

Утро встретило их серым небом и тишиной.

Алиса вышла на крыльцо трактира – и замерла. Воздух был плотным, вязким, пахло снегом. Небо набухло свинцом, и где-то далеко, над лесом, уже закручивались первые вихри.

– Будет буран, – сказал Лютобор, появляясь рядом. – Надо ехать сразу или переждать?

– Переждать – это на сколько?

– На день. Может, на два.

Алиса посмотрела на дорогу, на лес, на тяжелое небо. Потом на Леву, который сидел у крыльца и нервно вылизывал лапу.

– Кот не хочет, – сказала она. – Значит, поедем.

– Кот? – Лютобор усмехнулся. – Вы серьезно?

– Серьезнее некуда. Он всегда чувствует. Если боится – надо прятаться. Если нервничает – надо быть осторожными. А если просто не хочет – значит, лучше переть напролом.

– Интересная классификация.

– Жизненная.

Михай уже выводил лошадей. Мороз крепчал, животные нервничали, косились на лес.

– Выезжаем, – сказал он коротко. – Пока не замело.

Они тронулись.

***

Сначала снег падал редко, лениво. Потом закрутил сильнее. А через час началось.

Метель обрушилась внезапно, будто кто-то открыл небесные ворота. Ветер взвыл, снег пошел стеной, и дорога исчезла.

– Держись! – крикнул Михай, но голос утонул в белой круговерти.

Лошади встали. Дальше идти отказывались.

– Надо искать укрытие! – Лютобор подъехал вплотную. – Здесь где-то должна быть охотничья избушка. Я помню.

Михай хлестнул лошадей, сани рванули, проваливаясь в сугробы. Алиса вцепилась в борт, Лева – в нее. Кот орал, но в ветре его было не слышно.

– Там! – заорал Лютобор, указывая в белую муть.

Что-то темнело впереди, размытое снежной пеленой. Размытый силуэт, словно призрак в белом мареве – стена? Или могучее дерево, склонившее ветви под тяжестью снега? А может, заброшенный дом, приютившийся на окраине леса?

Сани резко дернулись, будто наткнулись на невидимую преграду. Их подбросило вверх, словно на воздушной волне, и они замерли, утонув в сугробе.

– Вылезаем! – голос Михая прозвучал отрывисто, почти командно. Он спрыгнул первым, не раздумывая, и в одно движение подхватил Алису на руки, унося ее прочь от занесенных саней.

Лютобор тем временем сражался с древней дверью – замерзшей, покрытой коркой льда, будто заколдованной. Его руки скользили по обледеневшим петлям, но наконец-то дверь поддалась, со скрипом отворив свои недра.

Они ввалились внутрь, в кромешную тьму, где пахло сыростью, мышами и заброшенностью – запахом давно покинутого дома.

Кот, словно тень, вырвался из рук Алисы и растворился во мраке.

– Лева! – ее крик эхом отразился от стен.

В ответ донеслось довольное мурлыканье – кот уже освоился в новом пространстве, изучая каждый уголок.

Михай, не теряя времени, чиркнул кресалом. Слабый огонек свечи ожил, робко выхватывая из темноты очертания комнаты: покосившуюся лавку, стол, покрытый слоем пыли, и печь-каменку в углу, словно хранительницу домашнего очага.

– Жилище, – произнес Лютобор, обводя помещение внимательным взглядом. – Старое, но целое. Дрова есть – значит, есть шанс выжить.

– Печь топить можно? – зубы Алисы уже выбивали дробь от холода, пальцы не слушались.

– Попробуем, – коротко ответил Михай.

Вместе с Лютобором они завели лошадей в избу – те упирались, храпели, чуя недоброе, но пришлось заталкивать силой. В дальнем углу разместили их, распрягли, насыпали корма из последних запасов.

Час спустя в избушке стало тепло. Тепло разливалось по комнате, прогоняя стужу и страх. Михай, словно опытный хозяин, натаскал снега, растопил его, наполнил котелок чистой водой, не забывая заботиться и о лошадях. Лютобор колдовал у печи с такой уверенностью, будто всю жизнь только этим и занимался – языки пламени послушно плясали в его руках.

Алиса, оживая от тепла, развернула припасы: на столе появились ломти хлеба, сало, вареное мясо – скромная, но такая желанная еда.

Лева, довольный и сонный, устроился на лавке, жмурясь от тепла и урча, словно довольный бог огня.

– Ну что ж, – произнесла Алиса, протягивая озябшие руки к огню. – Похоже, здесь мы и застрянем, пока метель не утихомирится.

И в этой простой избушке, среди потрескивания дров и мурлыканья кота, они нашли временное убежище от бушующей стихии за окном.

Лютобор сидел у стены, привалившись спиной к теплым доскам, и смотрел на огонь. Пламя плясало в маленькой печурке, бросало тени на низкий потолок, выхватывало из темноты лицо Михая, замершего у двери, и Алису, которая устроилась на кровати, прижимая к себе Леву.

Он молчал уже долго. Так долго, что тишина начала давить.

– Рассказывай, – сказала Алиса негромко, но твердо. – О брате. О себе. О том, почему уехал. Мы тут надолго, а врать друг другу в такой тесноте – себе дороже.

Лютобор усмехнулся – криво, одними уголками губ. Усмешка вышла невеселой, горьковатой, но обид не было. Он понимал: она права. В этой комнате, за этой дверью, за которой могло таиться что угодно, ложь становилась роскошью, которую никто не мог себе позволить.

– Кречет был старше на десять лет, – начал он, и голос его звучал глухо, будто издалека. – Я его помню с детства... всегда недовольным. Всегда злым.

Он замолчал, глядя в огонь, и перед глазами поплыли картины – старые, полустертые, как выцветшие гобелены.

Вот ему, Лютобору, пять лет, он бежит по двору, спотыкается, падает в грязь. Кречет, которому уже пятнадцать, проходит мимо, даже не взглянув. Только брезгливо перешагивает через распластанное тело.

Вот они за столом. Отец, грузный, краснолицый, похлопывает Кречета по плечу: «Вот мой наследник, вот моя гордость!» На Лютобора – ноль внимания. Сын и сын. Для порядка родили, чтоб не один был.

Вот мать. Тихая, бледная, вечно больная. Она гладит его по голове, когда никто не видит, шепчет: «Терпи, маленький. Вырастешь – уедешь». Потом ее не стало.

– Отец любил его больше, – продолжал Лютобор. – Первенец, наследник, продолжатель рода. Я был... так. Для порядка. На всякий случай, если с Кречетом что случится.

Он провел рукой по лицу, будто сгоняя наваждение.

– А мать? – тихо спросила Алиса.

– Умерла, когда мне было пять. – Голос его дрогнул, но тут же выровнялся. – Просто не проснулась однажды утром. Лекарь сказал – сердце. Кречет тогда уже вовсю командовал, отца заменил. А после смерти отца – он и вовсе стал полным хозяином.

– А ты?

– А я стал лишним ртом. – Лютобор усмехнулся, но усмешка вышла злой. – Кречет меня не трогал. Не бил, не гнал. Просто не замечал. Будто я – пустое место. Мебель. Тень. Это, знаешь, иногда хуже побоев.

Он помолчал, глядя, как угли в печурке проваливаются, осыпаются искрами.

– Я уехал, как только смог. Пятнадцать лет мне было. Сказал: «Прощай, брат. Не поминай лихом». А он даже не обернулся. Сидел за столом, бумаги свои перебирал, только рукой махнул: «Иди, куда хочешь. Мне дела нет».

Алиса представила эту картину: мальчишка, почти ребенок, стоит на пороге отчего дома, а старший брат даже головы не поднял. Холод пробежал по спине.

– И что дальше?

– А дальше – жизнь. – Лютобор пожал плечами. – Вступил в войско, потому что больше ничего не умел. Там научили мечом махать, стрелять, в седле держаться. Потом в стражу подался – в большом городе, где платят исправно. Потом – сам по себе. Торговал помаленьку, возил товары, охранял караваны.

Он замолчал, будто решая, говорить дальше или нет.

– Женился даже, – сказал наконец тихо. – Хорошая была девушка. Из купеческой семьи, небогатой, но честной. Любил я ее.

Алиса замерла, чувствуя, что дальше будет что-то страшное.

– Умерла. – Лютобор смотрел в огонь не мигая. – И сын тоже. Не выжил.

Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. Михай отвернулся к стене, пряча глаза. Алиса прижала Леву крепче, чувствуя, как под шерстью бьется теплое кошачье сердце.

– Прости, – сказала она тихо.

– За что? – Лютобор покачал головой. – Ты не виновата. Никто не виноват. Так бывает. Боги забирают, не спрашивая.

Он помолчал, потом продолжил:

– После этого я и подался в вольные стрелки. Смерти искал, если честно. Ввязывался в самые гиблые дела, лез под стрелы, вызывал на бой тех, кто сильнее. А смерть не брала. Видно, не пришел еще мой срок.

– А потом?

– А потом узнал, что Кречет убит. – Лютобор перевел взгляд с огня на Алису. – Не поверил сначала. Думал – слухи, сплетни. Кречет был хитрый, как лис, и осторожный, как волк. Не мог он так просто... Но слухи подтвердились. Кто-то из старых знакомых рассказал подробности. И тогда я начал копать.

Он подался вперед, и тени на стене качнулись, выросли.

– Нашел свидетелей. Тех, кто видел, как все было. Нашел повитуху – она сначала отказывалась говорить, боялась. Я ей заплатил. Хорошо заплатил. И она рассказала про ребенка. Про то, что его... того. Не своей смертью.

Алиса вздрогнула. Лева поднял голову, насторожился, но промолчал.

– Понял тогда, что Рутгер за всем стоит. – Голос Лютобора стал жестче. – Он всех убрал, кто мог мешать. Кречета – потому что земли нужны были. Вашего ребенка – потому что наследник. И вас, – он посмотрел на Алису в упор, – оставил. Думал, что сдохнете сами. Вдова в разоренном поместье, без денег, без людей – какой от нее прок? Сама уйдет, земля перейдет к нему по праву соседства.

– Но я не ушла.

– Не ушли. – Лютобор усмехнулся. – И это хорошо.

Он откинулся назад, снова привалился к стене.

– Знаешь, баронесса, я ведь думал: может, не лезть? Может, так и надо? Кречет был гадом. Всю жизнь меня не замечал, людей своих не жалел, чужих не считал. Его смерть – не потеря. А может, и справедливость.

– Но приехали.

– Приехал. – Лютобор кивнул. – Потому что ребенок. – Он сглотнул, и желваки заходили на скулах. – Он не заслужил. Ничего не заслужил. Не успел. И я подумал: если я сейчас отвернусь, если не помогу той, кто пытается восстановить справедливость, – чем я лучше Кречета? Чем я лучше Рутгера?

Алиса молчала. Внутри нее все переворачивалось – чужое горе, чужая боль, чужая решимость. И рядом с этим – свое. То, что она несла в себе с того самого сна, с той самой комнаты, где умирала настоящая Искра.

– Вы что-то скрываете, – сказала она вдруг, глядя ему прямо в глаза. – Я чувствую. Есть что-то еще.

Лютобор поднял глаза. Долго смотрел на нее, будто решая, стоит ли говорить. Потом медленно кивнул.

– Все скрывают, баронесса. – Голос его стал тише, почти шепотом. – И вы – тоже.

Повисла тишина. Такая, в которой слышно было, как за стеной воет ветер, как скребется мышь где-то в подполе, как Лева переворачивается с боку на бок, устраиваясь поудобнее.

Алиса первая отвела взгляд.

– Ладно, – сказала она устало. – Правда за правду. Когда-нибудь. Не сейчас.

– Не сейчас, – согласился Лютобор.

Алиса легла, прижалась к теплому кошачьему боку и закрыла глаза. Перед внутренним взором все еще стоял Лютобор, рассказывающий о брате, о матери, о мертвой жене и мертвом сыне. О боли, которую не выплакать, не выкричать, не заглушить вином.

«Все скрывают», – сказал он.

И был прав.

Она тоже скрывала. Чужое тело, чужую жизнь, чужие сны. И то, что камень на груди сегодня стрелял синим огнем.

За стеной снова завыло – то ли ветер, то ли зверь. Алиса открыла глаза, прислушалась. Лютобор сидел у двери, меч на коленях, лицо в тени. Не шевелился. Ждал.

– Спите, баронесса, – сказал он тихо. – Я здесь.

Лева вдруг поднял голову, посмотрел на дверь. Напрягся. Но не зашипел. Смотрел долго, не мигая на дверь, и в его глазах плясали отблески огня.

– Ложись, – сказала Алиса коту. – Я постерегу.

Кот не послушался.

Она вернулась к огню. Михай уже задремал, сидя у стены. Лютобор смотрел на пламя.

– Странный у вас кот, – сказал он тихо. – Он не просто кот?

– А кто?

– Не знаю. Но такие звери просто так не приходят.

Алиса вспомнила Велену. «Он не просто кот». Тогда не спросила. А сейчас?

– Пришел – и ладно, – сказала она. – Без него я бы уже раз пять умерла.

Лютобор кивнул.

– Понимаю. У меня тоже был такой. Пес. Погиб, когда жену спасал. Не спас. С тех пор ни зверей, ни людей близко не подпускаю. А сейчас – вы, – он посмотрел на нее. – И сам не знаю, почему.

В его взгляде было что-то, от чего Алисе стало не по себе.

Кот молчал. Ветер выл за стеной. Метель не унималась. Где-то в лесу, в белой круговерти, бродили тени.

Или показалось.