Текст книги "Искра. Чужая земля (СИ)"

Автор книги: Ирина Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Канцлер медленно поднялся. Парик его съехал набок, но он не замечал – все его внимание было приковано к посоху, к этому сиянию, к Алисе.

– Баронесса, – сказал он медленно, и голос его, обычно ровный и циничный, дрогнул. – Объясните.

Алиса поднялась.

Посох в ее руках вспыхнул ярче – но не агрессивно, а торжественно, будто приветствуя момент истины.

– Это не колдовство, – сказала она спокойно, и голос ее прозвучал под сводами зала так чисто, что, казалось, сами камни отозвались эхом. – Это благословение.

Она обвела взглядом зал – зрителей, замерших в оцепенении, судей, побледневших под париками, стражников, которые непроизвольно опустили оружие.

– Я была в храме прошлой ночью. Не в молельне – в крипте. Там, где покоится древняя сила. Я говорила с хранителями. Они дали мне это, – она подняла посох выше, и свет залил все вокруг, – чтобы я защищала невиновных.

– Это чудо! – выдохнул кто-то из зрителей.

– Она святая! – вскрикнула женщина в заднем ряду.

– Ложь! – заорал Рутгер, но в его голосе уже не было прежней уверенности – только истерика, только животный страх. – Она отвергнутая! Она осквернила храм! Схватите ее! Сожгите!

– Тишина! – грохнул молоток канцлера, да так, что трещина побежала по столу.

Рутгер дернулся, но стражники уже стояли рядом – готовые скрутить его при первом движении.

Влад поднялся со своего места. В своей черной инквизиторской рясе он казался частью этого зала – тенью среди теней, но когда он заговорил, голос его перекрыл все шумы.

– Я могу подтвердить, – сказал он громко, четко, как на допросе. – Баронесса провела ночь в храме. Под моей личной охраной. Никаких обрядов, противоречащих вере Двуединого, она не совершала.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

– Но она спускалась в крипту. Туда, куда даже я захожу лишь раз в год, с особым разрешением. И вернулась оттуда с этим.

Он указал на посох.

– Посох – древняя реликвия. Такие хранятся в криптах многих храмов. Их оставили нам хранители, чтобы мы помнили: сила существует. И если посох выбрал баронессу, значит... – он запнулся, подбирая слова, – значит, она угодна Двуединому. Значит, ее дело – правое.

Зал ахнул.

Звук был похож на вздох огромного зверя – тысячи людей выдохнули одновременно, и в этом выдохе слышалось все: изумление, страх, восторг, благоговение.

Кто-то упал на колени. За ним – еще один, еще.

Рутгер побелел. Не побледнел – побелел, как мел, как снег, как смерть. Краска схлынула с его лица, оставив серую, нездоровую бледность. Глаза его заметались по залу – ища поддержки, ища спасения, ища кого-то, кто встанет на его сторону, – и не находили.

Люди, которых он подкупил, отводили глаза. Судьи, с которыми он пил, смотрели в стол. Даже его собственная охрана – и та попятилась, отодвинулась, будто боялась заразиться его проклятием.

А посох все светился.

Мягко, ровно, успокаивающе. И в этом свете Алиса вдруг увидела лица тех, кто погиб от руки Рутгера. Старуха с отрубленными пальцами. Ребенок, утопленный в тазу. Люди, сгоревшие в сараях, зарубленные в собственных домах, затоптанные конями на дорогах.

Они смотрели на нее и ждали.

– Суд удаляется на совещание, – объявил канцлер, и голос его звучал глухо, будто он сам был потрясен увиденным. – Решение будет оглашено через час.

Молоток стукнул в последний раз.

Судьи поднялись и ушли в боковую дверь. Зал взорвался шепотом – сотни голосов обсуждали, спорили, молились, проклинали.

Рутгер сидел на скамье, обмякший, сломленный. Тень вокруг него почернела, сжалась, заскулила – тварь чувствовала, что ее время кончается.

Алиса стояла в центре зала, сжимая посох, и смотрела на него.

Час. Один час до приговора.

Посох пульсировал теплом. Лева терся о ее ноги. А в груди горел тот самый огонь – синий, древний, нерушимый.

– Мы победим, – шепнула она.

И знала – это правда.

***

Час тянулся бесконечно.

Алиса сидела на холодной каменной скамье, сжимая посох, и считала удары сердца. Лева положил голову ей на колени и урчал – ровно, успокаивающе, будто говорил: «Все будет хорошо. Я здесь».

Зал гудел, как потревоженный улей. Зрители перешептывались, судьи, вернувшиеся с совещания, что-то писали, Рутгер метался по скамье подсудимых, как зверь в клетке. Он уже не кричал – только шевелил губами, шепча проклятия, и гладил перстни на пальцах, будто они могли его спасти.

А потом канцлер поднялся.

Молоток стукнул один раз – и тишина обрушилась на зал, как снежная лавина.

– Именем Двуединого, именем закона, именем правды, – голос канцлера звучал торжественно, без обычной циничной нотки, – суд постановил...

Алиса замерла. Сердце, кажется, вообще остановилось.

– Барон Рутгер фон Крюк признан виновным по всем статьям обвинения. В убийстве младенца, наследника барона Кречета фон Эйдена. В организации нападения на Каменный Лог. В убийстве двадцати трех человек, чьи имена названы в обвинительном заключении. В попытке захвата чужих земель. В подкупе свидетелей. В лжесвидетельстве. В...

Он перечислял, и каждое слово падало в тишину, как удар молота по наковальне. Алиса перестала считать после десятого пункта. Слишком много. Слишком много смертей за одним человеком.

– ...приговаривается к смертной казни через повешение. Приговор привести в исполнение завтра на рассвете.

Тишина. Секунда. Две. Три.

И зал взорвался.

Кто-то закричал от восторга, кто-то зарыдал, кто-то упал на колени и начал молиться. Женщина в заднем ряду – та самая, с перевязанной рукой – закрыла лицо руками и затряслась в беззвучных рыданиях. Мужик рядом с ней, огромный, бородатый, вдруг всхлипнул и уткнулся в кулак.

– НЕТ! – заорал Рутгер.

Он вскочил, багровый, страшный, с выпученными глазами. Брызги слюны летели во все стороны, руки тряслись, лицо перекосилось в гримасе такой ненависти, что, казалось, сейчас лопнут сосуды.

– НЕТ! Я НЕ ВИНОВАТ! ЭТО ЗАГОВОР! ВЫ ВСЕ КУПЛЕНЫ! ВЫ ВСЕ...

Стражники навалились на него с двух сторон. Он брыкался, кусался, пытался вырваться – но силы были неравны. Трое здоровенных мужиков поволокли его к выходу, а он все орал, проклинал всех – судью, свидетелей, Алису, Двуединого, весь белый свет.

– ВЕДЬМА! – заорал он в последний раз, когда его уже вытаскивали за дверь. – ОНА ВСЕ ПОДСТРОИЛА! ОНА МЕНЯ УБИЛА! ОНА...

Дверь захлопнулась, обрубив крик.

И стало тихо.

Так тихо, что Алиса услышала, как стучит ее собственное сердце. И как урчит Лева. И как кто-то плачет на задних рядах.

Она стояла посреди зала, сжимая посох, и чувствовала, как силы покидают ее. Ноги стали ватными, руки дрожали, в глазах защипало. Она моргнула – и по щеке покатилась слеза.

Одна. Вторая. Третья.

Она не плакала – слезы просто текли сами, без спросу, без разрешения, смывая напряжение трех часов допроса, трех месяцев борьбы, трех жизней, которые она прожила в этом мире.

– Все, – сказал Михай, подходя. Голос его звучал хрипло, но в этой хрипотце слышалось такое облегчение, будто он сам избежал казни. – Все кончилось, барыня.

Алиса подняла на него глаза. Мокрые, красные, но в них уже разгорался новый свет.

– Нет, – сказала она тихо. – Только начинается.

Михай посмотрел на нее – и вдруг улыбнулся. Редкая улыбка для этого вечно хмурого человека. Но сейчас он улыбался.

– Ну, значит, начинается, – сказал он. – Вместе и начнем.

Они вышли из здания суда.

Холодный воздух ударил в лицо, обжег легкие, вымел остатки душного зала. Но солнце – солнце светило! Настоящее, яркое, февральское, слепящее, отражающееся в снегу тысячами искр.

Лева ждал у входа. Сидел на ступеньках, как статуя, и смотрел на дверь желтыми глазами. Увидел Алису – вскочил, подбежал, потерся о ноги, заурчал, замяукал, запрыгал – позабыв все свое кошачье достоинство.

– Все, Левушка, все, – Алиса присела, обняла его, зарылась лицом в теплую шерсть. – Мы победили.

Кот лизнул ее в щеку. Соленую от слез.

Алиса поднялась. Посох в ее руке мягко светился – будто тоже радовался.

– Поедем домой, – сказала она. – В Каменный Лог.

Слово «дом» прозвучало неожиданно правильно. Не «поместье», не «развалины», не «место, где надо выживать». Дом.

Лютобор стоял чуть поодаль, прислонившись к колонне. Молчал, смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. В его глазах было что-то – усталость? грусть? надежда?

– Ты с нами? – спросила Алиса, подходя.

Он помолчал. Потом медленно кивнул.

– На время, – сказал он. – Провожу до Лога. А там... видно будет.

– Видно будет, – согласилась Алиса. – Ты всегда можешь остаться. Места много.

Лютобор усмехнулся – криво, но тепло.

– Поживем – увидим.

Из дверей суда вышел Влад.

Он остановился на верхней ступеньке, глядя на них сверху вниз. Солнце играло в его темных волосах, делало их похожими на вороново крыло. Лицо было спокойным – слишком спокойным для человека, который только что выиграл битву.

– Я заеду как-нибудь, – сказал он. – Проведать.

Алиса смотрела на него. На этого странного человека, инквизитора, который мог бы быть врагом, а стал... кем? Союзником? Другом? Чем-то большим?

Она не знала.

Но между ними было что-то. Что-то, что нельзя назвать словами, что живет не в разговорах, а в паузах между ними, в том, как он смотрел на нее в молельне, как дрогнул его голос, когда он подтверждал ее правоту.

– Заезжайте, – сказала она тихо. – Буду ждать.

Влад кивнул. Развернулся и пошел.

Черная фигура на белом снегу – контрастный, резкий, запоминающийся. Он уходил, не оглядываясь, но Алиса знала: он вернется.

– Поехали, – сказал Лютобор, подводя лошадей. – Дорога дальняя, нужно подготовиться. Завтра на рассвете в дорогу.

Алиса забралась в седло. Лева устроился впереди, на луке седла, как заправский путешественник. Посох она пристроила вдоль ноги – он грел даже сквозь толстую ткань штанов.

– В Каменный Лог! – крикнула она, и голос ее прозвучал звонко, молодо, счастливо.

Процессия тронулась.

Михай ехал рядом, хмурый, но счастливый. Лютобор – чуть позади, охраняя тыл. Люди Влада, которые все это время охраняли их, отсалютовали на прощание и остались у храма – их миссия была окончена.

Город провожал их взглядами. Кто-то крестился, кто-то кланялся, кто-то просто смотрел – на женщину с посохом, на кота на лошади, на воинов, которые ее охраняли.

Слухи разнесутся быстрее ветра. Через неделю вся столица будет знать историю вдовы, которая победила Рутгера. Через месяц – вся страна. Через год – легенды.

Но сейчас Алиса не думала о легендах.

Она думала о Каменном Логе. О башне, которую надо достроить. О людях, которые ждут ее дома.

– Лева, – сказала она, гладя кота по голове. – Мы едем домой.

Кот муркнул довольно и зажмурился на солнце.

Впереди была дорога.

Длинная, трудная, но своя.

***

Дорогие читательницы!

Очень буду благодарна за лайк, подписку, или добавление в друзья.

ГЛАВА 32: ДОРОГА ДОМОЙ

Столица осталась за спиной, когда солнце только встало.

Оно выползло из-за горизонта огромным оранжевым шаром, лениво потянулось лучами по заснеженным полям, раскрасило сугробы в розовый, голубой, золотой. Воздух был такой чистый и морозный, что, казалось, звенел от каждого вздоха.

Алиса сидела в санях, закутанная в тулуп до самого носа, и прижимала к себе Леву. Кот, недовольный утренней тряской, все же терпел – понимал, что хозяйке нужно тепло. Посох стоял рядом, прислоненный к борту – теплый, живой, пульсирующий в такт ее сердцу. Иногда Алисе казалось, что она слышит его тихое, глубокое дыхание, похожее на гул далекого леса.

Городские стены таяли в морозной дымке. Сначала исчезли зубцы, потом башни, потом и сам силуэт столицы стал просто серым пятном на горизонте. Алиса смотрела, как он растворяется, и чувствовала странное облегчение. Там, за этими стенами, остались суд, кровь, крики Рутгера и взгляд Влада в полумраке молельни. Все чужое, все не ее.

Впереди был лес. Дорога. Дом.

Лютобор правил лошадьми молча. Он сидел рядом, широкоплечий, спокойный, уверенный, и только изредка пошевеливал вожжами. Сани поскрипывали на морозе, полозья пели свою бесконечную песню, ветер свистел в оглоблях.

– Не жалеете? – спросил он вдруг, не оборачиваясь.

Голос его прозвучал глухо – то ли от мороза, то ли от чего-то другого, что он не хотел показывать.

– О чем?

– О столице. – Он чуть повернул голову, покосился на нее. – Там можно было остаться. Дом, деньги, влияние. Вас бы приняли. После суда, после чуда с посохом – вы теперь знаменитость. Люди бы к вам потянулись.

Алиса усмехнулась. Усмешка вышла невеселой, но честной.

– Приняли бы, – сказала она. – Как диковинного зверя. Смотреть, тыкать пальцем, ждать, когда я сделаю что-нибудь этакое. А как только надоест – забыть. Нет уж.

– А если бы Влад предложил остаться?

Вопрос повис в морозном воздухе, как маленькое облачко пара.

Алиса почувствовала, как Лева на коленях напрягся. Кот всегда чувствовал, когда речь заходила о важном.

– Влад – инквизитор, – сказала она после паузы. – У него работа. Долг. Служба. У меня – жизнь. Это разные вещи.

– Разные, – согласился Лютобор, но в голосе его проскользнуло что-то – недоверие? Сомнение? – И все же он на вас смотрит... не как на работу.

Алиса промолчала. Она тоже это видела. Тот взгляд в молельне, когда он сказал: «Вы другая». Дрожь в голосе, когда он подтверждал ее правоту в суде. То, как он вышел на крыльцо проводить их – и стоял, пока сани не скрылись из виду.

Но вслух она сказала другое:

– Мало ли, кто на кого как смотрит. Важно, кто рядом, когда припечет.

Лютобор хмыкнул. Дернул вожжу, правя лошадей чуть левее, объезжая сугроб.

– А ты? – спросила Алиса прямо. Повернулась к нему всем корпусом, заглянула в лицо. – Чего ты хочешь, Лютобор? Зачем с нами едешь?

Он молчал долго.

Так долго, что Алиса уже решила – не ответит. Лошади бежали ровно, сани поскрипывали, ветер свистел. Лева на коленях зевнул, показав розовый язык и острые клыки, и снова уткнулся носом в тулуп.

– Не знаю, – признался он наконец.

Голос его звучал глухо, но в этой глухоте не было защиты – была честность. Редкая, почти болезненная.

– Хотел бы сказать, что из чувства долга. Или вины. Или чтобы защищать. – Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. – Но врать себе – плохо кончишь. Я пробовал. Не помогает.

– А не врешь?

– А не вру – просто не знаю. – Он повернулся к ней, и Алиса увидела в его глазах что-то, чего раньше не замечала. Усталость? Тоску? Надежду? – Дома у меня нет. Жены нет. Детей нет. Дела... дела можно вести откуда угодно. Из столицы, из Лога, из леса – неважно.

Он помолчал, глядя на дорогу.

– А вы... – начал и запнулся. Поправился: – Ты первая за много лет, кто не смотрит на меня как на кошелек с деньгами или как на врага.

– И как же я на тебя смотрю?

Он встретил ее взгляд. Прямо, открыто, без тени насмешки.

– Как на человека, – сказал он тихо. – Странно, да?

Алиса молчала.

Сердце ее стукнуло раз, другой – и забилось ровнее. Она смотрела на этого большого, сильного мужчину, который только что признался в самом страшном – в том, что он просто человек. Со своей болью, со своей пустотой, со своей надеждой.

– Не странно, – сказала она наконец. – Нормально. По-человечески.

Лютобор усмехнулся. На этот раз усмешка вышла теплее.

– Ну, значит, буду учиться быть человеком. В Каменном Логе. Годится?

– Годится, – кивнула Алиса.

Лева на коленях вдруг поднял голову, посмотрел на Лютобора, потом на Алису, потом снова на Лютобора – и коротко, одобрительно муркнул. Мол, принимается кандидатура.

Лютобор рассмеялся – впервые за все время, что Алиса его знала. Смех у него оказался хороший, теплый, заразительный.

– Ну, раз кот благословил, значит, судьба, – сказал он, все еще улыбаясь.

– Судьба, – согласилась Алиса. И улыбнулась в ответ.

Солнце поднималось выше. Снег искрился так, что глазам было больно. Лес по сторонам дороги расступался, открывая далекие холмы, на которых уже угадывались очертания Каменного Лога.

Дом был близко.

А рядом были те, кто стал домом.

Лева, урчащий на коленях. Лютобор, правящий лошадьми с новой, непривычной улыбкой на лице. И посох, теплый и живой, напоминающий, что чудеса случаются.

– Эй, – вдруг сказал Лютобор. – А что там Влад? Не жалеешь, что не попрощалась как следует?

Алиса посмотрела назад, туда, где уже ничего не было видно, кроме бесконечной снежной равнины.

– Попрощалась, – сказала она. – И он знает. Если надо будет – найдет.

– Найдет, – согласился Лютобор. – Такие, как он, всегда находят.

– Такие, как он?

– Которые смотрят не на тело, а на душу.

Алиса промолчала. Но внутри шевельнулось что-то теплое – не от посоха, от другого. От понимания, что в этом мире у нее есть не только враги, но и те, кто готов идти за ней. И те, кто будет ждать.

Лева зевнул, потянулся и снова уткнулся носом в тулуп.

***

Тот самый трактир.

– Опять? – спросил Михай, разминая затекшие плечи.

– Дальше не доедем, темно, – отозвался Лютобор. – Заночуем, утром дальше.

Они вошли внутрь.

В трактире было людно. За длинными столами сидели мужики, пили, ели, громко разговаривали. У печи грелся тот самый старик с собакой. Хозяин – красномордый, с хитрыми глазками – узнал их, замер.

– Господа! – всплеснул он руками. – Снова к нам? Рады, рады! Проходите, лучшие места!

– Пиво, ужин, две комнаты, – коротко бросил Лютобор. – И чтоб тихо было.

– Все сделаем!

Они сели за стол в углу. Лева спрыгнул с рук и сразу направился к соседнему столу, где сидели трое – те самые, что в прошлый раз.

– О, кошак вернулся! – заржал здоровяк. – Иди сюда, жрать будешь?

Лева величественно принял кусок мяса, уселся рядом с мужиками и принялся трапезничать, как будто так и надо.

– А кот у вас, госпожа, – сказал здоровяк, поднимая кружку, – уважаемый. Мы его помним. Он нас тогда напугал до усрачки. Думали, бес вселился.

– Может, и вселился, – усмехнулась Алиса.

Мужики переглянулись, потом заржали.

– Хорошая госпожа! – объявил здоровяк. – С юмором! Уважаем!

– У вас сегодня многолюдно, – заметил Лютобор, оглядывая зал.

– А, – хозяин махнул тряпкой. – Купцы с севера приехали, обозом. Завтра дальше пойдут.

Она пила пиво, слушала гул голосов, смотрела на Леву, который уже переселился на лавку к здоровяку и довольно щурился. Лева вдруг перестал жевать. Кот замер с куском мяса в пасти, уставившись куда-то в сторону входа. Глаза его – желтые, немигающие – стали похожи на два маленьких солнца, в которых не было ни тепла, ни спокойствия. Только настороженность. Только ожидание.

Алиса проследила за его взглядом.

Дверь трактира открылась, впустив клуб морозного пара и троих мужиков в промерзших тулупах. Обычные, на первый взгляд, лица – красные с холода, глаза слезятся, руки тянутся к печи. Затопали, отряхиваясь, заказали пива, сели у двери, грели ладони о кружки.

Слишком обычные.

Лева не сводил с них глаз.

– Что? – шепнула Алиса, склонившись к коту.

Кот медленно повернул голову. В его взгляде читалось то, что она уже научилась понимать без слов: опасность. Рядом. Близко.

– Валим, – сказал Михай, отставляя кружку. Голос его звучал ровно, но рука уже легла на рукоять ножа. – Сейчас.

– А ужин? – Лютобор еще не понял.

– Лева сказал.

Лютобор посмотрел на кота. На мужиков у двери. На Алису, побелевшую, но спокойную. Кивнул. Спорить с котом, который спас им жизнь уже дважды, было глупо.

– Хозяин! – крикнул он через зал, поднимаясь. – Мы в комнаты. Ужин туда принеси. И погорячее.

– Как скажете, господин! – отозвался трактирщик, даже не обернувшись – он привык, что господа предпочитают есть отдельно.

Они поднялись неторопливо, стараясь не выдать спешки. Михай прикрывал Алису сзади, Лютобор шел первым, готовый в любой момент выхватить меч. Лева скользнул следом, бесшумный, как тень.

Уже на лестнице, когда нога коснулась первой ступени, Алиса услышала.

Голос. Тихий, но в звенящей тишине трактира разносящийся отчетливо:

– Это она?

– Похоже.

– Дорого дадут?

– Очень.

Она не обернулась. Не замерла. Только пальцы сильнее сжали посох, и тот отозвался теплом – успокаивающим, но и предупреждающим тоже.

В комнате Михай задвинул тяжелый засов. Лютобор проверил окно – узкое, но человек пролезет. Прикинул высоту – второй этаж, внизу сугроб. Вариант.

– Кто это? – спросила Алиса, когда дверь была закрыта, а засов проверен трижды.

Лютобор стоял у стены, прислушиваясь к шагам в коридоре.

– Не знаю, – голос его звучал мрачно. – Но явно не за пивом пришли.

– Рутгер? – Алиса нахмурилась. – Но он же в тюрьме. Приговорен. Сегодня казнь.

– У Рутгера могли остаться люди, – вмешался Михай. – Которые не хотят, чтобы он болтал лишнего перед смертью.

– Или те, кто хотел его освободить, – добавил Лютобор. – Или те, кто просто хочет убрать свидетелей, чтобы замести следы.

Алиса сжала посох. Тот отозвался теплом – сильнее, чем обычно. Будто тоже готовился.

– И что делать?

– Сидеть тихо, – Лютобор опустился на лавку у двери, положив арбалет на колени. – До утра. А утром – рванем так, что только снег засвистит.

– А если они полезут ночью?

Лютобор усмехнулся. Усмешка вышла невеселой, но твердой.

– Пусть попробуют.

Лева сидел у двери, не отрывая взгляда от щели между досками. Из его горла вырывалось тихое, вибрирующее рычание – такое низкое, что, казалось, оно звучало не в ушах, а где-то в груди, в самых глубинах.

Ночь обещала быть долгой.

За окном завывал ветер. В коридоре изредка скрипели половицы – кто-то ходил, останавливался, снова ходил. Алиса считала шаги. Десять туда, десять обратно. Караулили.

Посох в ее руках пульсировал ровно, успокаивающе. Но где-то глубоко внутри, в самой сердцевине, росло странное чувство – не страх, не злость, а предвкушение.

Они думали, что она жертва. Они думали, что она слабая. Они думали, что ночь и темнота – их союзники.

Они ошибались.

– Лева, – шепнула Алиса. – Если что – ты знаешь, что делать.

Кот повернул голову, посмотрел на нее своими желтыми глазами и коротко, одобрительно муркнул.

Он знал.