Текст книги "Искра. Чужая земля (СИ)"

Автор книги: Ирина Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА 33: ВОЗВРАЩЕНИЕ

Утро выдалось морозное, ясное.

Из трактира они выскользнули затемно, пока троица подозрительных мужиков дрыхла в общем зале, раскинувшись на лавках и храпя на все лады. Лютобор сунул хозяину монету, чтоб молчал, и они выехали.

Лева всю дорогу спал на коленях у Алисы, изредка подергивая ухом, но не просыпаясь. Видно, чуял – опасность отстала.

К полудню показались знакомые места.

Алиса смотрела на лес, на поля, на повороты дороги и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Дом. Она едет домой. В Каменный Лог. В эту дыру, в эти развалины, в эту грязь. И улыбалась как дура.

– Что? – спросил Михай, заметив ее лицо.

– Ничего. Хорошо просто.

Он кивнул, понимающе.

Лютобор ехал молча, но видно было, что он напряжен. Для него это было возвращение в места, где прошло детство. С братом, которого убили. С воспоминаниями, которые лучше бы забыть.

– Держись, – сказала ему Алиса. – Там теперь по-другому.

– Надеюсь, – ответил он.

***

За поворотом показался Каменный Лог.

Алиса ахнула.

Она ожидала увидеть то же, что оставила недели назад – покосившийся частокол, который держался на честном слове, унылые крыши, серые от времени, баб в обносках у колодца, тощих коз, обгладывающих кору с единственной выжившей яблони. Она готовилась к этому зрелищу, настраивала себя на привычную картину запустения, с которым еще предстоит бороться.

Но то, что открылось глазам, заставило ее замереть, забыв, как дышать.

Частокол стоял новый.

Высокий, из свежих, еще золотистых бревен, с острыми верхушками, которые, казалось, царапали низкое зимнее небо. По углам – башенки, маленькие, аккуратные, с бойницами, из которых, Алиса не сомневалась, торчат стволы самострелов. Ворота – массивные, окованные железом, с тяжелым засовом, который сейчас был отодвинут.

За частоколом виднелись крыши. Новые. Четыре, пять – нет, шесть! Шесть свежих срубов, сложенных из пахучей сосны, с аккуратными трубами, из которых валил густой, уютный дым. Людей у ворот толпилось столько, сколько Алиса никогда здесь не видела – казалось, вся деревня высыпала встречать.

– Ни хрена себе, – выдохнул Михай.

Он стоял рядом, открыв рот, и в глазах его, всегда хмурых и настороженных, плескалось такое изумление, что Алиса невольно рассмеялась.

– Флора постаралась, – сказала она, и в голосе ее звенела гордость. – И Спиридон. И Пахом. И все они.

Лютобор присвистнул:

– Да вы тут целое княжество отгрохали, баронесса. Пока мы по столицам мотались.

– Не я, – поправила Алиса. – Они. Без меня.

И это было правдой. Она уехала, оставив им только веру – в то, что можно жить иначе. И они сделали. Сами.

Ворота распахнулись настежь.

И народ хлынул наружу.

Флора бежала впереди всех – растрепанная, раскрасневшаяся, в новом, чистом платке, который она, видимо, надела специально для встречи. Руки ее были раскинуты, как у птицы, готовой взлететь, а по щекам текли слезы – крупные, частые, счастливые.

– Барыня! – заорала она так, что, казалось, в лесу птицы с перепугу попадали с веток. – Барыня! Живая! Вернулась!

Она повисла на Алисе, обхватила за шею, прижалась мокрой щекой, трясясь в рыданиях.

– А мы тут... а мы... ой, не могу! Думали, убьют вас там! Думали, не свидимся больше!

– Тише, тише, – Алиса обнимала ее, гладила по спине, чувствуя, как сама готова разреветься. – Все хорошо. Вернулась. Живая. Все хорошо.

Флора оторвалась от нее, шмыгнула носом, утерлась рукавом и вдруг улыбнулась – широко, счастливо, по-детски.

– А мы тут... вы посмотрите только! Вы посмотрите, что мы сделали!

Пахом подошел следом – важный, бородатый, в новом полушубке. Остановился в двух шагах, снял шапку и поклонился в пояс. Низко, по-старинному, от души.

– Барыня, – сказал он, и голос его, обычно грубый и насмешливый, дрожал. – Мы это... все сделали, как вы велели. Частокол новый, дома поставили, запасы... – Он махнул рукой в сторону деревни. – Вон, Спиридон наковал столько, что девать некуда. Всю зиму теперь с инструментом.

Спиридон стоял чуть поодаль – хмурый, как всегда, с дикой бородищей и глазами, которые еще недавно были пустыми. Но сейчас в них горел огонь. Живой, теплый, настоящий. Губы его кривились в улыбке – кривой, смущенной, но счастливой.

– Барыня, – буркнул он, пряча глаза. – Посох у вас... того... красивый.

Алиса рассмеялась. Подошла к нему, взяла за руку – огромную, в мозолях, в саже.

– Спасибо тебе, Спиридон. За все.

Он смутился еще больше, засопел, но руку не отнял.

А народ все подходил. Бабы в новых платках, мужики в подшитых тулупах, дети – чистые, румяные, с любопытством глазеющие на барыню с посохом и на огромного кота, который вылез из саней и теперь важно вышагивал по снегу, принимая восхищенные взгляды как должное.

– Лева-то! – закричал кто-то. – Лева вернулся! Здоровый какой!

Кот величественно повел ухом – мол, да, я вернулся, можете радоваться.

Алиса оглядела деревню.

Новые дома. Крепкий частокол. Дым из труб. Люди в чистой одежде. И на всех лицах – не прежняя, затравленная обреченность, а гордость. Они сделали это. Сами.

За поворотом, за новыми постройками, виднелась башня. Старая, почерневшая, но – Алиса пригляделась – в ней что-то изменилось. Окна? Да, окна! В башне появились новые рамы, а кое-где даже стекла – настоящие, мутные, пузырчатые, но стекла! И крыша – крыша была залатана.

– Вы и до башни добрались? – спросила она изумленно.

– А как же! – Флора всплеснула руками. – Спиридон леса наставил, мужики лазали, чинили. Крышу перекрыли, окна вставили, печь... печь пока не сложили, ждали вас. Спиридон говорит: «Барыня сама должна печь закладывать, она теперь хранительница».

Алиса посмотрела на кузнеца. Тот засопел еще громче и отвернулся.

– Спасибо, – сказала она тихо, но так, чтобы он услышал. – За все спасибо.

Лютобор, который все это время молча наблюдал за сценой, вдруг хмыкнул:

– А вы тут, баронесса, не просто барыня. Вы тут – мать родная.

– Они меня такой сделали, – ответила Алиса. – Я просто поверила в них. А они – в себя.

Михай, стоявший рядом, вдруг кашлянул в кулак. Алиса покосилась – у хмурого воина, кажется, глаза были на мокром месте. Но он быстро взял себя в руки.

– Ну что, барыня, – сказал он, пряча улыбку. – Пойдемте домой? Замерзли небось.

Алиса шла по новой, расчищенной улице, мимо новых домов, мимо улыбающихся лиц, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от посоха – от другого. От того, что здесь, в этом холодном, суровом мире, у нее появился дом. Настоящий. Свой.

– Лева, – сказала она, глядя на кота, который вышагивал рядом с важным видом. – Мы дома.

Кот муркнул согласно.

И добавил что-то на своем кошачьем – мол, конечно, дома, а ты думала? Я же говорил, здесь хорошо.

У башни Алиса остановилась. Подняла глаза.

Старая, черная, но с новыми окнами и новой крышей, она смотрела на нее не враждебно, как в первый раз, а приветливо. Ждала.

– Ну что, – сказала Алиса, сжимая посох. – Пора закладывать печь.

– Завтра, – решительно заявила Флора. – А сегодня – пир! У нас столы накрыты! Вы только гляньте!

И правда – в центре деревни, под навесом, стояли длинные столы, ломившиеся от еды. Кастрюли с дымящейся похлебкой, пироги, мясо, соленья, даже брага в больших жбанах.

– Это все... – Алиса не договорила.

– Спиридон еще лося завалил, – затараторила Флора. – А Пахом кабана подстрелил. А бабы наши напекли, насолили, наварили – заходите, барыня, заходите, гости дорогие!

– Мы не гости, – усмехнулась Алиса. – Мы свои.

И села за стол.

Лева тут же запрыгнул на лавку рядом, положил голову ей на колени и заурчал – довольно, сыто, счастливо.

Алиса смотрела на людей, которые стали ей семьей, на нового друга Лютобора, на хмурого, но довольного Михая, на улыбающихся Флору, Пахома, Спиридона, и думала о том, что все было не зря.

Суд, битва, кровь, слезы – все не зря.

– За будущее, – подняла она кружку с брагой.

– За будущее! – грянуло в ответ.

Лева одобрительно муркнул.

Впереди была зима. Но впереди была и весна. И печь, которую надо сложить. И дети, которые родятся в этих новых домах. И жизнь, которая продолжалась.

Алиса улыбнулась и отпила из кружки.

Спиридон сидел во главе стола рядом с Алисой, хмуро поглядывал на Лютобора, который устроился напротив.

– Ты на него не зыркай, – шепнула Алиса. – Он свой.

– Свой? – Спиридон скептически поднял бровь. – Брат того урода, что ребенка вашего угробил?

– Брат, но не урод. Он нам помог. Документы дал, свидетелей нашел. Без него бы Рутгер гулял на свободе.

Спиридон помолчал, потом тяжело вздохнул.

– Ладно. Если вы говорите...

Лютобор словно почувствовал их разговор, поднял кружку, кивнул Спиридону. Тот нехотя ответил.

Мужики пили, ели, громко разговаривали. Бабы смеялись, дети бегали между столами. Лева сидел на почетном месте – на коленях у Алисы – и принимал подношения от всех, кто проходил мимо.

– А что привезли? – спросила Флора, подсаживаясь. – Из столицы-то? Поди, диковинки всякие?

Алиса хлопнула себя по лбу.

– Лютобор! Там же в санях...

Он уже тащил мешки.

– Это вам, – сказал он, вываливая на стол богатство. – Соль, перец, пряности. Ткани – шерсть, лен, шелк даже есть. Инструменты – пилы, молотки, гвозди. И это... – он вытащил маленький мешочек, – семена. Новые, южные. Говорят, овощи дают крупные, сочные. Посадите весной – заживете.

Алиса смотрела на это все и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от посоха – от людей.

– Барыня, – Флора подсела ближе, заглянула в глаза. – А вы это... вы теперь надолго? Или опять уедете?

– Надолго, – твердо сказала Алиса. – Домой вернулась.

Флора всплакнула снова, уткнулась в плечо.

– Ну хватит, – сказала Алиса. – Давай лучше пировать. За нас. За Каменный Лог. За то, что выстояли.

Мужики подхватили, заорали, застучали кружками.

Лютобор сидел в стороне, смотрел на это веселье, и в глазах его было что-то новое. То ли зависть, то ли надежда.

– Привыкай, – сказал ему Михай, протягивая кружку. – У нас тут так.

– Вижу, – усмехнулся Лютобор. – Шумно.

– Это хорошо. Живые значит.

Они чокнулись.

Алиса подняла свою кружку, оглядела всех – своих, чужих, новых, старых. Лева на коленях урчал, как трактор.

– За нас! – сказала она.

– За нас! – заорали все.

Пир продолжался до утра.

ГЛАВА 34: БОЛЕЗНЬ

Утро после пира выдалось тяжелым.

Алиса открыла глаза и поняла, что голова ее находится где-то отдельно от тела и категорически не желает с ним дружить. Во рту было такое ощущение, будто там переночевала кошка и забыла убрать за собой.

– Больше никогда, – прохрипела она.

Лева, дремавший в ногах, открыл один глаз и посмотрел на нее с выражением глубокого скептицизма. Мол, ты это говоришь каждое утро после каждого пира.

– Врешь, – сказала Алиса. Положив голову на подушку и закрыв глаза.

Кот согласно моргнул.

За дверью послышались крики.

Алиса вздрогнула, выныривая из полудремы. Лева рядом поднял голову, уши его насторожились, в желтых глазах мелькнуло беспокойство. Кричала Фекла – громко, надрывно, не своим голосом. Так кричат только тогда, когда случается непоправимое.

– Барыня! Барыня, беда!

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Алиса вскочила, натягивая тулуп прямо на рубаху – некогда застегиваться, некогда думать. Посох сам прыгнул в руку, будто ждал этого момента. Теплый, живой, пульсирующий тревогой в такт ее сердцу.

Она выбежала во двор.

Холодный воздух обжег легкие, снег захрустел под ногами. Уже светало, но небо висело низкое, серое, давящее. Во дворе собралась толпа – человек двадцать, все смотрели в одну сторону, туда, где стоял один из новых домов.

Женщина стояла на коленях в снегу.

Прямо посреди двора, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме своего горя. Она выла – тонко, страшно, по-звериному. Рядом топтался мужик, бледный как полотно, губы его тряслись, руки болтались плетьми. Он пытался что-то сказать, поднять жену, но та не слушала – только выла и раскачивалась, зарывая пальцы в снег.

Спиридон стоял у дверей дома, хмурый, сжатый, как пружина. На лице его застыло выражение, которое Алиса видела однажды – когда он рассказывал о жене и сыне. Смерть. Он узнал ее запах.

– Что случилось? – Алиса подбежала, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет.

Фекла обернулась. Лицо ее было залито слезами, глаза красные, опухшие.

– Детки, барыня... – голос ее срывался, она хватала воздух, как рыба на берегу. – У новых, у переселенцев... трое деток слегли.

Она схватила Алису за руку, вцепилась мертвой хваткой.

– Горят, мечутся, дышат тяжело. Мать ревет, отец сам не свой. Велену искали – нету. Ушла куда-то в лес, еще вчера. А без нее мы... мы не знаем, что делать. Барыня, помогите! Вы же... вы же теперь с посохом, вы же в храме были, вы же...

Алиса замерла.

Посох в руках нагрелся. Сильнее, чем обычно – так сильно, что стало горячо даже сквозь рукавицу. Белые узоры на древке вспыхнули, задвигались, заплясали, и в груди Алисы что-то отозвалось – глубоко, древне, неотвратимо.

Страх. Предвкушение. Ужас перед тем, что придется делать. И где-то под всем этим – тихий, уверенный голос, похожий на шум леса: «Ты выбрала жизнь. Теперь живи. И давай жизнь другим».

– Веди, – сказала Алиса.

Голос ее прозвучал ровно, хотя внутри все дрожало.

Фекла рванула к дому, распихивая толпу. Люди расступались, глядя на барыню с посохом – кто с надеждой, кто с сомнением, кто с суеверным страхом.

Алиса шагнула за ней.

У порога она остановилась на мгновение. Посмотрела на Спиридона. Тот встретил ее взгляд – и вдруг кивнул. Коротко, по-мужски. Мол, справишься. Я знаю.

Лева проскользнул следом, бесшумный, как тень. Он не остался снаружи – пошел с ней.

Дверь открылась.

Внутри было темно, душно и пахло потом, страхом и чем-то еще – сладковатым, тошнотворным, от чего у Алисы свело скулы. В углу, на широкой лавке, лежали трое детей. Самому старшему было лет пять, младший – еще младенец, завернутый в тряпье. Алиса смотрела на детей. Обычная простуда, перешедшая в воспаление легких? Или что-то заразное? Здесь, без лекарств, без антибиотиков, без врачей – смертный приговор.

Мать сидела рядом на полу. Не плакала – просто сидела, глядя перед собой остановившимися глазами. Она уже перестала бороться. Она уже сдалась.

Отец стоял у стены, вцепившись руками в косяк так, что костяшки побелели. Он смотрел на детей и молчал. Но в этом молчании было столько боли, что Алиса пошатнулась.

– Выйдите все, – сказала она тихо. – Все. Кроме кота.

Фекла открыла рот, хотела возразить, но Алиса подняла руку. Люди вышли. Дверь закрылась. Алиса подошла к лавке.

Дети метались в жару. Личико старшего было красным, потным, губы потрескались, дыхание вырывалось со свистом. Средний – девочка лет трех – скулила тонко, жалобно, выгибалась на подушках. Младенец не двигался вообще. Просто лежал, и Алиса не могла понять, дышит ли он еще.

Посох в ее руках вспыхнул, засветился. Свет был мягкий, теплый, золотистый. Он залил комнату, обволок детей, проник в них, как вода впитывается в сухую землю.

Алиса чувствовала, как из нее уходит сила. Не больно – странно, будто кровь переливают. Но вместе с уходящей силой приходило что-то другое – знание. Она видела, как внутри детей успокаивается жар, как спадает отек, как выравнивается дыхание.

Свет залил комнату – мягкий, теплый, живой.

– Помоги, – прошептала Алиса, обращаясь не к богу, не к хранителям, не к кому-то вовне. К посоху. К силе внутри себя. К той, что выбрала жизнь.

Посох отозвался.

Тепло хлынуло из него в руку, из руки – в грудь, из груди – в кончики пальцев. Алиса протянула ладонь к старшему мальчику. Не касаясь – просто держала руку над его лбом.

Жар отдавал в ладонь – такой сильный, что, казалось, кожа сейчас вспыхнет. Но вместе с жаром Алиса почувствовала другое. Болезнь. Темную, липкую, живую. Она сидела в легких, в горле, в крови – и не хотела уходить.

– Уходи, – шепнула Алиса.

И свет хлынул сильнее.

Он заполнил комнату, залил углы, проник в каждую щель. Лева сидел у двери, не шевелясь, и глаза его горели зеленым огнем.

Мальчик вздохнул. Глубоко, ровно, без свиста.

Потом открыл глаза.

Посмотрел на Алису мутным, непонимающим взглядом – и вдруг улыбнулся.

– Тетя... красивая... – прошептал он и снова провалился в сон. Но сон уже был здоровым – обычным детским сном, без метаний, без хрипов, без жара.

Алиса перевела дыхание. В глазах потемнело, ноги стали ватными, но она заставила себя шагнуть к девочке.

Та уже не скулила – смотрела на нее огромными глазами, в которых плескалось изумление.

– Спи, маленькая, – Алиса провела рукой над ее головой, и свет снова полился, забирая болезнь, унося жар, оставляя только усталость и здоровье.

Девочка зевнула и закрыла глаза.

Младенец.

Алиса подошла к нему с замиранием сердца. Он лежал так тихо, так неподвижно, что она боялась дотронуться. Но посох пульсировал ровно – не тревожно, а спокойно.

Она положила руку на крошечную грудь.

Толчок. Еще один. Сердце билось – слабо, но билось. Свет хлынул в последний раз – и погас.

Посох в руке потускнел, стал обычным деревом. Теплым, но не светящимся. Алиса покачнулась и чуть не упала – силы кончились, будто их выпили до дна.

Алиса открыла дверь.

– Живы, – кивнула Алиса. – Все трое.

Толпа взорвалась криками. Кто-то молился, кто-то плакал, кто-то смеялся. Мать повисла на шее у мужа, который наконец-то ожил, задвигался, задышал.

Алиса вышла на крыльцо.

Ноги подкашивались, руки дрожали, в голове гудело. Но на душе было светло – так светло, как не было никогда.

Лева сел рядом, прижался теплым боком.

Алиса смотрела на этих людей – своих людей – и чувствовала, как внутри растет что-то новое. Не просто надежда. Уверенность. Сила. Знание.

Она – хранительница. И она справится.

Мать влетела первой, замерла, увидев детей. Потом взвизгнула, кинулась к ним, затискала, зацеловала.

– Живы... живы... Господи, Двуединый, спасибо...

Отец стоял в дверях, смотрел на Алису. В глазах его было что-то странное. Не благодарность – страх пополам с благоговением.

– Вы... – начал он. – Вы как это?

– Травы, – коротко ответила Алиса. – Старые рецепты.

– Таких трав не бывает, – тихо сказал он.

Алиса посмотрела на него. Потом на толпу за его спиной. Все смотрели на нее. Фекла – с ужасом и обожанием. Пахом – с открытым ртом. Спиридон – хмуро, но без осуждения. Михай – спокойно, как будто так и надо.

– Бывает, – сказала Алиса. – Просто вы не знали.

Она пошла к своему дому, чувствуя спиной десятки взглядов.

Посох в руке был теплым. Очень теплым.

ГЛАВА 35: ТЕНЬ ПРОШЛОГО

Ночь после исцеления детей выдалась беспокойной.

Не той беспокойной, когда просто не спится – а той, тягучей, зыбкой, когда сон подкрадывается, касается век и тут же отступает, оставляя после себя только усталость и странное, щемящее чувство, будто что-то должно случиться.

Алиса ворочалась на кровати. Сбитое одеяло сползло на пол, подушка скомкалась, но дело было не в них. Она не могла найти положение, в котором камень на груди не давил бы. А он давил. Горел. Пульсировал в такт сердцу, но быстрее, тревожнее, будто пытался сказать что-то важное – то, что словами не передать, только ощущением, только дрожью под кожей.

Она прижимала к нему ладонь, гладила пальцами теплый камень, шептала: «Тише, тише, я здесь», – но он не унимался. Он звал. Куда-то. Зачем-то.

Лева не спал.

Он сидел у двери, как статуя, и смотрел в темноту. Шерсть на его загривке стояла дыбом – не от страха, от сосредоточенности. Иногда он тихо рычал. Не на кого-то конкретного, не на звук или шорох – а просто так, в пространство, будто разговаривал с тем, кого Алиса не могла ни увидеть, ни услышать.

– Что там? – спросила она шепотом.

Голос прозвучал хрипло, царапающе в ночной тишине.

Лева обернулся.

И Алиса замерла.

В темноте его глаза горели зеленым. Но не обычным кошачьим – не тем, который она видела сотни раз, когда кот провожал ее до башни или караулил мышей у амбара. Это было другое. Глубокое. Древнее. Почти человеческое – если вообще можно назвать человеческим взгляд, в котором плескалась вечность.

– Иди сюда, – позвала она.

Голос дрогнул – отчего-то захотелось плакать. Просто так, без причины, от усталости, от этого зеленого света, от пульсации камня под ладонью.

Лева подошел.

Медленно, плавно, как умеют только коты. Запрыгнул на кровать – тяжелый, теплый, живой. Уткнулся носом в ее руку, мокрым, чуть прохладным. И замер.

Алиса гладила его по голове, запускала пальцы в густую шерсть, чувствовала, как под ладонью перекатываются мышцы, как урчание – тихое, глубокое – проникает в ладонь, в запястье, в самую кровь.

– Что-то будет? – спросила она шепотом.

Лева вздохнул.

Почти по-человечески.

И посмотрел на нее. В темноте его зеленые глаза казались двумя маленькими лунами – спокойными, мудрыми, чуть печальными.

Он не ответил. Но Алиса вдруг поняла: да, будет. Что-то будет. И он будет рядом. Всегда.

Она закрыла глаза.

Камень пульсировал – но уже ровнее, спокойнее, будто тоже ждал. Лева прижался к ней теплым боком, положил голову на плечо. Урчание его стало колыбельной – низкой, вибрирующей, убаюкивающей.

Тьма за окном дышала холодом. Где-то вдалеке выл ветер – или волк, или сама ночь. Но здесь, в этой маленькой комнате, в этой кровати, было тепло. Было безопасно. Было правильно.

Алиса провалилась в сон – не резко, а плавно, как в теплую воду. И последнее, что она почувствовала перед тем, как исчезнуть, – влажный, чуть шершавый язык, коснувшийся ее щеки.

Лева поцеловал ее на ночь. Как делал всегда. Только она не знала.

***

Она стояла посреди поляны, и лес вокруг дышал.

Не просто шумел – дышал. Древний, черный, с деревьями толщиной в дом, их корни переплетались в стены, уходящие вглубь земли, в самое сердце мира. Воздух здесь был плотным, как вода, и каждый вдох давался с усилием, но дышать хотелось – здесь пахло вечностью, той самой, от которой мурашки бегут по коже.

В центре поляны горел костер. Синее пламя вздымалось к черному небу, не давая ни тепла, ни света – только холодное, призрачное сияние, в котором тени становились длиннее, а мысли – отчетливее. Огонь не пожирал дрова – он струился над ними, танцевал, жил своей, отдельной жизнью.

Из-за огня вышла Велена.

Алиса сделала шаг назад.

Это была не старуха из лесной избушки. Не та сгорбленная, морщинистая женщина, что пряла кудель и говорила загадками. Перед ней стояла другая – молодая, прекрасная и страшная одновременно. Длинные черные волосы струились по плечам, падали на грудь, касались земли. Кожа была белой, как первый снег, – без единой морщинки, без единого изъяна.

Но глаза...

Глаз не было. Только глубокая, бесконечная синева – такая же, как пламя костра. В ней не было зрачков, не было белков, не было ничего человеческого. Только сила. Только древность. Только знание.

– Ты думаешь, что победила, – сказала она.

Голос звучал отовсюду и ниоткуда – из стволов деревьев, из корней под ногами, из самой земли. Он проникал в грудь, в сердце, в кровь.

– Рутгер мертв, – ответила Алиса, и голос ее дрогнул. – Суд был. Все кончено.

Велена рассмеялась.

Смех был как звон разбитого стекла – красивый, страшный, режущий. От него по коже побежали мурашки, а синее пламя взметнулось выше, будто подхваченное ветром, которого не было.

– Рутгер – пешка, – сказала Велена, и смех оборвался так же резко, как начался. – Мелкая, грязная, жадная пешка. Его убрали бы и без тебя. Рано или поздно. Он был слишком жаден, слишком глуп, слишком предсказуем.

– Тогда кто?

Велена шагнула ближе. От нее веяло холодом – не тем, от которого стынут руки, а другим, глубоким, проникающим в самую душу.

– Тот, кто за ним стоял. Тот, кто давал ему деньги, людей, прикрытие. Тот, кто охотится на хранителей уже тысячу лет.

Алиса почувствовала, как внутри все холодеет. Камень на груди пульсировал тревожно – быстрее, чем обычно.

– Черный Орден, – сказала Велена.

Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Эхо разнесло их по всему лесу, и деревья зашептали, зашевелились, зажили своей страшной жизнью.

– Ты уже слышала про них.

– Легенда, – выдохнула Алиса.

– Легенды становятся былью, когда приходит время. – Велена склонила голову, и синие провалы глаз впились в Алису. – А время пришло.

Она подняла руку, и воздух вокруг задрожал. Синий свет заструился между пальцев, закрутился в воронку, и в этой воронке начали проступать образы.

– Они узнали о тебе. О камне. О посохе. О том, что ты выбрала Свет.

Картина становилась все яснее: черные фигуры в капюшонах, склонившиеся над картой. Тени, ползущие по снегу. Глаза, горящие красным в темноте.

– Для них ты – враг. Самый опасный.

– Почему? – Алиса шагнула вперед, сжимая посох.

– Потому что ты можешь объединять.

Велена провела рукой, и видение сменилось. Алиса увидела своих – Михая, Флору, Пахома, Спиридона, Лютобора, даже хмурого Влада. Они стояли рядом с ней, плечом к плечу, и за ними была не деревня – целый мир.

– Людей. Силы. Миры. – Голос Велены стал тише, но от этого только страшнее. – Ты пришла издалека. Ты другая. Ты можешь то, что не могут они.

– Я не хочу, – прошептала Алиса.

– Хочешь или нет – неважно. – Велена шагнула к ней вплотную, и холод, исходящий от нее, стал почти невыносимым. – Выбор сделан. Теперь они идут за тобой.

– Когда?

– Скоро. Очень скоро.

Велена подняла руку выше, и воздух взорвался образами.

Крики. Огонь. Черные всадники с факелами, влетающие в деревню. Люди, падающие под мечами. Дети, бегущие в никуда – босиком по снегу, в одних рубашонках, с выпученными от ужаса глазами. Женщина, закрывающая собой колыбель, – и черный клинок, пронзающий ее насквозь.

– НЕТ! – закричала Алиса.

Картина погасла.

Тишина. Только синий огонь потрескивал, да где-то вдали выл волк.

– Это случилось сегодня, – сказала Велена. Голос ее был ровен, но в нем слышалась боль. – Соседняя деревня. Родственники Флоры. Те, кто хотел переселиться к тебе, но не успели.

– Нет...

– Да. Они искали тебя. Твой след. Твой запах. Твою силу.

Алиса стояла, не в силах пошевелиться. Перед глазами все еще стояли те дети, бегущие по снегу. Та женщина, упавшая на колыбель.

– Ты можешь защитить своих? – спросила Велена. – Ты готова?

Алиса молчала. Внутри нее бушевала буря – гнев, страх, боль, решимость.

– Тогда готовься. – Велена начала таять, растворяться в синем пламени. – Время вышло.

– Стой! – крикнула Алиса. – Как мне защитить их? Как бороться с тем, кого не вижу?

Глаза Велены – бездонные, синие – вспыхнули в последний раз.

– Ты уже знаешь ответ. Он внутри тебя. Всегда был.

Она исчезла.

Пламя взметнулось в последний раз и погасло. Тьма обрушилась на Алису – холодная, бесконечная, давящая. И в этой тьме она услышала голос. Левин. Тихий, но четкий:

– Просыпайся. Они близко.

***

Алиса проснулась от собственного крика.

Лева лизал ей лицо, урчал, успокаивал. Камень на груди горел так, что сквозь рубаху проступал свет.

– Тихо, тихо, – прошептала она, прижимая кота. – Я здесь. Я здесь.

В дверь заколотили.

– Барыня! – голос Флоры. – Барыня, беда!

Алиса вскочила, накинула тулуп, распахнула дверь.

Флора стояла на пороге – бледная, трясущаяся, с красными от слез глазами.

– Соседняя деревня... – Флора всхлипнула. – Где моя сестра с детьми... Ее больше нет. Сгорела дотла. Людей – никого. Только пепел и... и... Черные всадники, – Флора подняла на нее глаза. – Мальчишка один выжил, в погребе спрятался. Говорит – прискакали ночью, с факелами, искали какую-то бабу с посохом. Не нашли – сожгли всех.

Алиса отпустила Флору, шагнула назад, наткнулась на стену.

– Иди, Флора. Иди к своим. Я скоро приду.

Флора вышла.

Алиса сползла по стене на пол. Лева тут же оказался рядом, лизнул руку, заурчал.

– Ты знал, – сказала она. – Ты чувствовал.

Кот вздохнул. Лева посмотрел на нее. В его зеленых глазах было что-то, чего она раньше не видела. Спокойствие. Сила. Решимость.

– Что мне делать? Идти к Лютобору. Он обещал помощь. Идти к Михаю. Готовить людей. Они идут, – сказала она вслух. – И я их встречу.

Кот снова кивнул.

Она встала, отряхнулась, подошла к окну. За окном занимался рассвет. Серый, холодный, обычный. Но мир уже изменился.

Посох в углу засветился в ответ.