Текст книги "Искра. Ледяное Пламя (СИ)"

Автор книги: Ирина Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6.1
ТОТ, КТО ОСТАЛСЯ ЗА СТЕНОЙ

Вечер застал ее в одиночестве.

За окном догорал закат – багровый, тревожный, как предчувствие. Небо полыхало алым и золотым, медленно перетекая в синеву, и в этом закате было что-то от прощания. С чем? Алиса не знала.

Лютобор ушел по своим делам – что-то про встречу с нужными людьми, про информацию, про старых знакомых. Она слушала вполуха, кивала, но мысли были далеко. Михай молча тренировался с мечом во дворе – час за часом, без устали, будто хотел выбить из себя что-то, что не выбить никаким мечом. Лева дремал возле камина, свернувшись клубком, и только уши его подрагивали, когда за окном проезжала очередная повозка.

Алиса сидела у окна, поджав ноги, и смотрела на закат. В голове прокручивался разговор в храме, каждое слово, каждая пауза, каждый взгляд.

«Я не умею быть другим».

Она повторила эти слова вслух, пробуя их на вкус, как горькое лекарство.

– Я не умею быть другим, – сказала она пустоте. – А я умею?

Пустота не ответила. Только Лева приоткрыл один глаз и снова закрыл – мол, сама разбирайся.

Стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Три удара. Коротких, решительных. Она узнала бы эту поступь из тысячи – чеканную, твердую, будто сам Влад печатал шаги по мостовой.

Алиса встала. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Подошла к двери, замерла на мгновение, прижалась лбом к дереву.

– Открой, – раздалось из-за двери. Голос глухой, но в нем слышалось то, чего она никогда раньше не слышала. – Пожалуйста.

Она открыла. На пороге стоял Влад. Не инквизитор. Не грозный служитель Двуединого. Просто мужчина – в темной рубахе, расстегнутой у ворота, в плаще, накинутом на плечи. Волосы растрепаны, под глазами тени, губы плотно сжаты. Но глаза… глаза горели.

Тем огнем, который она видела только однажды – в молельне, когда он сказал: «Вы другая».

– Можно? – спросил он тихо.

Алиса отступила. Он вошел, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, будто отрезая путь к отступлению. Себе. Ей. Им обоим. Смотрел на Алису так, будто решал – прыгнуть в пропасть или нет. Будто на краю стоял, и ветер уже толкал в спину.

– Я думал о тебе каждую минуту, – сказал он.

Голос его дрогнул на «тебе». Первый раз он сказал «ты». Не «вы», не «баронесса». Ты.

– Каждую проклятую минуту этих дней. Когда допрашивал, когда ел, когда пытался спать. Ты снилась мне. Ты была везде. В запахе дождя, в отблесках свечей, в тенях на стене.

– А утром ты уехал. – Алиса скрестила руки на груди, защищаясь. – Не попрощавшись.

– Потому что я испугался.

Она замерла.

– Ты? Испугался? – В голосе ее звучало недоверие. – Ты, инквизитор, который смотрит в глаза смерти и не моргает?

– Я никогда не боялся ничего. – Он шагнул к ней. Один шаг. Второй. – Ни пыток, ни смерти, ни врагов. А тебя – боюсь.

Алиса смотрела на него, не в силах отвести взгляд.

– Потому что ты делаешь со мной то, чего никто не делал, – продолжал Влад. – Ты ломаешь мою стену. Ту, что я строил двадцать лет. Камень за камнем. Кровью за кровью. А ты приходишь – и она рушится.

Он остановился в шаге от нее.

– А без стены я – просто человек. А человек может проиграть.

– И что? – выдохнула Алиса. – Что ты предлагаешь?

Он шагнул к ней. Еще один шаг – и между ними не осталось расстояния.

– Я предлагаю тебе проиграть вместе, – сказал он тихо. – Если уж падать – то в одну пропасть.

Он взял ее лицо в ладони. Пальцы его были горячими, чуть шершавыми, и от этого прикосновения по спине Алисы побежали мурашки.

– Прости меня. Я не умею по-другому. Но я учусь. Ради тебя.

Она смотрела в его серые глаза и видела в них то, чего не видела раньше. Уязвимость. Настоящую, неприкрытую, пугающую. Он открылся перед ней – полностью, без остатка. И если она сейчас оттолкнет, он рассыплется.

– Дурак, – сказала она. – Какой же ты дурак.

И поцеловала его сама.

Страсть

Она не помнила, как они оказались на кровати.

Были только его руки – везде, сразу, жадно. Были его губы – на шее, на плечах, на груди. Он раздевал ее торопливо, будто боялся, что она исчезнет, растает, превратится в сон. Рваные движения, сбитое дыхание, хриплый шепот ее имени.

– Искра…

Она отвечала тем же. Царапала спину, впивалась ногтями в плечи, кусала губы до крови. В ней жил голод – такой же дикий, неутолимый, как в нем. Месяцы одиночества, боли, страха – все выплескивалось сейчас, в этом безумном танце двух тел, двух душ, двух одиночеств.

Она забыла, где они, кто они, почему злилась. Осталось только его тело – горячее, сильное, родное. Его запах – дым, железо и что-то только его. Его голос – хриплый, срывающийся, шепчущий бессвязные слова.

Лева, дремавший у камина, поднял голову, посмотрел на кровать, на хозяйку, на мужчину, потом демонстративно встал, потянулся и вышел в коридор, хлопнув хвостом по двери. Мол, я этого не видел и вообще я против.

Тот, кто слушает

В соседней комнате Лютобор замер с книгой в руках. Он не читал. Просто держал раскрытый том, водя глазами по строчкам, но не понимая ни слова. Мысли были не здесь. Они были там – за стеной, где она сидела у окна и смотрела на закат.

Потом пришел этот. Лютобор услышал стук. Услышал голоса. Услышал, как дверь закрылась. И теперь он слышал.

Звуки пробивались сквозь тонкую стену – слишком явные, чтобы их не слышать, слишком интимные, чтобы не понимать. Сдерживаемые стоны, сбитое дыхание, скрип кровати.

Он отложил книгу. Закрыл глаза. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

В груди горело. Не ревность – нет. Ревность была бы проще. Это было другое. Чувство, что ты опоздал.

Он любил ее. По-настоящему. Не за магию, не за силу, не за титул. За то, как она улыбалась детям. За то, как ругалась с Михаем. За то, как сжимала посох в бою, стиснув зубы, готовая умереть, но не отступить.

А она выбрала другого. Выбрала холодного, сломанного инквизитора с глазами, полными тьмы.

Лютобор встал, подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. За окном была ночь – темная, беззвездная, равнодушная.

– Будь счастлива, – шепнул он в темноту. – Хотя бы ты.

В комнате за стеной все стихло. Он не лег спать. Просто стоял у окна и ждал рассвета.

Тот, кто ушел в ночь

Во дворе Михай отложил меч.

Он тренировался до изнеможения – рубящие удары, выпады, блоки. Снова и снова, пока руки не начали дрожать, а спина не покрылась потом, застывающим на холоде.

Он тоже слышал.

Не звуки – стены во дворе толще, чем в доме. Но он видел свет в окне. Видел, как пришел этот инквизитор. Видел, как закрылась дверь.

И понял.

Михай посмотрел на окна, в которых горел теплый, уютный свет, и почувствовал, как внутри что-то обрывается. Не больно – глухо, беззвучно, как падает камень в глубокий колодец.

Она никогда не будет его.

Он знал это всегда. С самого первого дня, когда увидел ее – чужую, странную, с котом на руках и стальными искрами в глазах. Знал, но надеялся. Надеялся, что однажды она посмотрит на него не как на верного пса, а как на мужчину.

Не посмотрела. И не посмотрит.

Он поднял меч, вложил в ножны, накинул плащ и тихо вышел за ворота. В ночной дозор.

Пусть будет с кем хочет. А он будет делать свое дело – охранять, защищать, ждать у дверей. Потому что так правильно. Потому что так надо. Потому что без него она пропадет.

А она не должна пропасть. Никогда.

Ночь приняла его в свои объятия – холодные, темные, честные. Михай шел по пустым улицам и слушал тишину. Где-то там, в доме, она была счастлива. И этого было достаточно. Почти.

* * *

Утром Алиса проснулась одна.

Но в этот раз рядом на подушке лежала записка. Не короткая, не торопливая – длинная, на целой странице, исписанная твердым, резким почерком человека, который привык не оставлять следов.

Она развернула лист, и сердце пропустило удар.

«Я ушел рано, потому что если бы остался – не ушел бы никогда. Ты – мое наваждение, моя слабость, моя сила. Я вернусь вечером. Жди. И знай: я думаю о тебе. Всегда. Твой Влад».

«Твой». Не «инквизитор такой-то», не «Влад фон Торн». Просто – твой.

Алиса улыбнулась, прижала бумагу к груди, чувствуя, как тепло разливается по телу. Глупая, девчоночья улыбка, от которой самой стало смешно.

– Прогресс, – сказала она Леве, который уже вернулся и сидел на подоконнике с выражением глубочайшего кошачьего осуждения. – Он учится.

Кот фыркнул так выразительно, что любое слово было бы лишним. Потом демонстративно отвернулся к окну, выставив хвост трубой. Мол, я этого не одобряю, но кто меня спрашивал.

В дверь постучали.

Коротко, сдержанно – так стучат люди, которые привыкли не вторгаться, но и не ждать слишком долго.

– Войдите.

Дверь открылась, и вошел Лютобор.

Вид у него был… Алиса не сразу подобрала слово. Помятый? Нет, хуже. Осунувшийся. Под глазами залегли глубокие тени, щетина гуще обычного, рубаха мятая – будто он не ложился совсем. Или ложился, но не спал.

– Завтракать будешь? – спросил он хрипло.

Голос сел, будто он долго молчал или, наоборот, кричал – но не могла же она не услышать?

– Буду.

Лютобор кивнул, поставил на столик поднос. Чашка с дымящимся чаем, тарелка с теплыми лепешками, мед, масло. Он знал, что она любит. Он всегда знал.

Алиса смотрела на него и чувствовала, как внутри шевелится вина. Глупая, ничем не обоснованная, но липкая, как смола.

Лютобор не уходил. Стоял у двери, смотрел куда-то в сторону, на стену, на картину, на Леву – куда угодно, только не на нее.

– Я слышал, – сказал он наконец. И замолчал.

Алиса ждала.

– Ты счастлива? – спросил он. Просто, без надрыва, без претензии. Как спрашивают погоду или время.

Она посмотрела на него. В его глазах была боль. Не злость, не ревность, не обида – именно боль. Тихая, глухая, с которой человек уже смирился, но которая все еще кровоточит под кожей.

– Да, – сказала она честно. – С ним – да.

Слова упали в тишину комнаты, как камни в воду. Круги пошли – по лицу Лютобора, по его сжавшимся челюстям, по пальцам, которые вцепились в дверной косяк.

– С ним, – повторил он. Не вопрос – утверждение.

Помолчал. Потом вдруг кивнул – коротко, резко, будто отрезал, поставил чашку на столик, поправил ремень с мечом, направился к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

– Тогда ладно. Я подожду.

– Чего? – голос Алисы дрогнул.

Он обернулся. В глазах его – старых, усталых, но все еще горящих – мелькнуло что-то. Не надежда. Скорее, обещание.

– Пока ты поймешь, что можно любить больше одного.

Дверь закрылась.

Тишина.

Лева спрыгнул с подоконника, подошел, запрыгнул к ней на колени, ткнулся носом в руку. Теплый, тяжелый, урчащий.

– Что мне делать? – спросила Алиса у кота. – Как мне быть?

Кот лизнул ее руку. Мол, живи. Разберешься. Ты умная. А если нет – я рядом, подскажу.

За окном вставало солнце. Золотые лучи пробивались сквозь шторы, ложились на пол теплыми полосами, обещали новый день. Где-то в городе просыпалась жизнь, стучали колеса повозок, перекликались торговцы.

Алиса сидела, прижимая к себе кота, сжимая в руке записку Влада, и думала о двоих. Один ушел, сказав, что будет ждать. Второй обещал вернуться вечером.

А между ними – она. И ее сердце, которое, кажется, решило жить по своим законам.

– Тяжело быть любимой, – сказала она Леве.

Кот фыркнул. Мол, не жалуйся. Лучше быть любимой, чем одной. Проверено.

Глава 7
КАНЦЛЕР

Через два дня пришло новое приглашение.

На этот раз – не официальное, с гербами и печатями, а короткая записка, доставленная тем же бесшумным слугой: «Его превосходительство ждет вас на чашку вечернего чая. Приходите одна. Место прежнее».

Алиса прочитала три раза, повертела в руках, понюхала (Лева фыркнул – мол, не отравили) и спрятала за корсаж.

– Одна? – переспросил Лютобор, когда она сказала ему. – Не нравится мне это. Я пойду с тобой. Спрячусь где-нибудь.

– Мне тоже. Но отказываться – показать слабость. – Он узнает. Такие, как он, все знают. – Алиса покачала головой. – Нет. Если я иду, то одна. Или не иду вообще.

– А если западня?

– Тогда вы с Михаем ворветесь и спасете меня. – Она усмехнулась. – Героически, с боем, под звуки труб.

Лютобор не улыбнулся.

– Я не шучу, Искра.

– И я не шучу. Если что – врывайтесь. Но сначала дайте мне поговорить.

* * *

Канцлер ждал в малой гостиной.

Алиса остановилась на пороге на секунду дольше, чем требовалось, – сканировала пространство. Привычка, выработанная годами управления рестораном, где каждая деталь могла сказать о человеке больше, чем слова. Здесь, в этом мире, она стала еще полезнее.

Комната выглядела иначе, чем в прошлый раз. Тогда был кабинет – официальный, выверенный, давящий. Сейчас – гостиная. Уютная, интимная, располагающая к доверительному разговору. Камин горел ровно, без копоти – хорошая тяга, качественные дрова. На столике дымился чайник, стояли две чашки, вазочка с печеньем и графин с чем-то янтарным.

Коньяк. Дорогой, судя по графину.

Алиса мысленно улыбнулась. Классический прием: создать иллюзию дружеской беседы, разоружить гостя уютом, вкусной едой, алкоголем. В ее мире это называлось «зона комфорта» – и использовалось на переговорах сплошь и рядом.

Она вошла.

– Баронесса! – Канцлер поднялся с таким видом, будто она была его самой желанной гостьей. Сияющая улыбка, распахнутые объятия, легкость в движениях. – Как я рад, что вы приняли приглашение. Проходите, садитесь. Чай, как вы любите – зеленый, восточный.

Алиса отметила: запомнил. Или записал. В любом случае – подготовился.

– А это – коньяк, для храбрости. – Он подмигнул. – Шучу, конечно. Хотя…

Он разлил чай – не спрашивая, сколько сахара, не уточняя, покрепче или послабее. Значит, либо изучил ее привычки, либо надеялся, что она поправит. Алиса не поправила. Чай был заварен идеально – именно так, как она любила.

Она взяла печенье, откусила. Действительно вкусно – рассыпчатое, тающее во рту, с легкой ноткой ванили.

– Хорошая повариха, – заметила она, отпивая чай.

– Лучшая в столице. – Канцлер довольно откинулся в кресле. – Если захотите – сведу. Уверен, вам есть о чем поговорить.

– Возможно. – Алиса улыбнулась, но не обещающе – вежливо. Дистанция должна сохраняться.

Канцлер смотрел на нее поверх чашки. Взгляд цепкий, оценивающий – и в то же время мягкий, будто случайный. Профессионал. Очень высокого уровня.

– Вы, баронесса, удивительная женщина, – начал он.

Алиса внутренне подобралась. Сейчас последует перечисление ее «слабых мест», поданное как комплименты. Классический прием вербовки.

– У вас роман с инквизитором. – Канцлер говорил спокойно, буднично, будто обсуждал погоду. – По вам сохнет барон фон Эйден. Ваш управляющий смотрит на вас, как побитая собака. Кот у вас не простой – я навел справки. И посох, который светится в темноте. И поля, которые зазеленели за неделю до срока. И люди, которые за вас горло перегрызут.

Он замолчал, давая ей время переварить. Алиса не переваривала. Она анализировала.

Он перечислил: личная жизнь (уязвимость), окружение (рычаги давления), магические аномалии (сила, которую можно использовать). Все в одной фразе. Красиво.

– Вы хорошо осведомлены, – сказала она ровно. Ни тени удивления, ни капли страха.

– Это моя работа. – Канцлер поставил чашку. – А еще я знаю, что Черный Орден уже ищет вас. Они отправили отряд на север – перехватить, если поедете назад. Они знают, кто вы. Им нужна ваша сила.

Пауза. Он ждал реакции.

Алиса не спешила. Прокручивала в голове варианты. Если он говорит правду – у нее действительно проблема. Если врет – значит, пытается загнать в угол страхом. Но зачем ему врать? Он хочет ее завербовать, а не запугать до смерти.

Значит, правда. Или очень близко к правде.

– Я могу вас защитить, – продолжал Канцлер. – У меня люди, стены, связи. Но защита стоит денег. Или услуг.

– Каких?

– Помогите мне разобраться с Орденом. Не воевать – я не прошу вас лезть в пекло. Просто… будьте моими глазами там, где я не вижу. У вас есть чутье, баронесса. И ваши люди – они тоже умеют слушать.

«Будьте моими глазами». Красивая формулировка. Не «шпионьте», не «доносите». «Будьте глазами».

– Шпионить? – уточнила Алиса.

– Сотрудничать, – поправил Канцлер с мягкой улыбкой. – Мы будем сотрудничать. Я даю вам информацию, защиту, ресурсы. Вы даете мне то, что узнаете.

Алиса молчала, обдумывая.

В ее мире такие предложения назывались «партнерством с неравными условиями». Канцлер получал все: информацию, доступ к ее силе, контроль. Она получала защиту – но защиту, которую он же мог в любой момент отозвать.

Рискованно. Но выбора не было.

– А если я откажусь? – спросила она прямо.

Канцлер вздохнул – тяжело, с искренним сожалением.

– Тогда я ничем не смогу вам помочь. Орден силен. Владыка Тьмы – не миф, баронесса. Он рядом. Очень рядом. И если вы останетесь одна – он вас проглотит.

– Кто он?

– Этого я не знаю. – Канцлер развел руками. – Но знаю, что он охотится за такими, как вы. За хранителями. За теми, у кого есть сила. Он собирает их, как коллекционер – бабочек. Только бабочек потом убивает.

Картинка. Яркая, страшная, запоминающаяся. Хороший ораторский прием.

– И вы предлагаете мне стать вашей пешкой? – Алиса смотрела ему прямо в глаза.

– Я предлагаю вам стать игроком. – Канцлер подался вперед, и его лицо вдруг стало серьезным, без тени улыбки. – На моей стороне.

Алиса смотрела на него долго.

Очень долго.

В голове прокручивались варианты. Согласиться – получить защиту, но попасть в зависимость. Отказаться – остаться одной против Ордена, который сильнее, чем она думала. Поторговаться – попытаться выбить лучшие условия.

Она выбрала третье.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Я согласна. Но на моих условиях.

Канцлер приподнял бровь. В глазах мелькнул интерес.

– Каких?

– Я не шпионю для вас в прямом смысле. Я не буду внедряться, подслушивать, красть документы. – Алиса чеканила каждое слово, будто писала контракт. – Если я узнаю что-то про Орден – случайно, в разговорах, через своих людей – я скажу. Но я не буду искать специально. У меня есть своя жизнь, свои люди, своя война.

– Разумно, – кивнул Канцлер. – Принимается.

– И еще. – Алиса подалась вперед. – Если вы меня предадите, я убью вас. Не люди, не наемники – я лично. Своими руками.

Тишина.

Канцлер смотрел на нее. Секунду. Две. Три.

Потом улыбнулся – широко, искренне, с каким-то даже восхищением.

– О, баронесса, вы мне определенно нравитесь. – Он протянул руку. – Договорились.

Алиса пожала. Ладонь у него была теплая, сухая, уверенная.

– Тогда с завтрашнего дня вы под моей защитой, – сказал Канцлер, вставая и прохаживаясь по комнате. – Но будьте осторожны. Орден везде. Даже здесь, в столице. Даже в моем доме могут быть их люди.

Алиса кивнула. Она уже поняла это. С того момента, как вошла.

Канцлер остановился у окна.

– И еще. Ваш инквизитор… он тоже в опасности. У него есть прошлое, которое Орден может использовать.

– Сестра, – тихо сказала Алиса. – Которую сожгли. Я знаю.

Канцлер обернулся.

– Если они найдут способ добраться до него через это… – Он покачал головой. – Берегите его, баронесса. Такие люди, как он, не восстанавливаются после удара.

Алиса встала. Подошла к двери, но на пороге обернулась.

– Канцлер, – сказала она. – Вы сказали, Владыка Тьмы рядом. Это угроза?

Он посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.

– Это факт, – ответил он тихо. – Идите, баронесса. И берегите себя.

Она вышла.

* * *

На улице ее ждали Лютобор, Михай и Лева.

Все трое смотрели вопросительно. Лютобор – с надеждой и тревогой. Михай – с привычной хмурой преданностью. Лева – с видом «ну, рассказывай, я слушаю».

– Ну? – спросил Лютобор.

Алиса посмотрела на него, на Михая, на кота. Потом перевела взгляд на небо, где сгущались тучи.

– Ну, – ответила она. – Сыграем.

Они пошли в ночь.

Над столицей сгущались тучи, где-то вдалеке громыхнул первый весенний гром. Владыка Тьмы был рядом. Очень рядом.

Но Алиса улыбалась. Потому что теперь у нее был союзник. Ненадежный, опасный, но союзник. А с такими она умела работать.

Глава 8
ПОКУШЕНИЕ

Алиса не спала вторую ночь.

Мысли крутились в голове, как раскаленные шестерни, цепляясь одна за другую, высекая искры. Разговор с канцлером. Его намеки. Его предупреждения. «Владыка Тьмы рядом». Что это значило? Кто-то из ее окружения? Кто-то, кого она знает, кому доверяет, с кем ест за одним столом?

Она перебирала лица: Лютобор – нет, слишком открытый, слишком честный в своей боли. Михай – преданный, как пес, не способный на предательство. Влад – слишком сломлен, слишком занят своей тьмой, чтобы служить еще и чужой. Канцлер – хитер, но его игра лежала на поверхности. Кто?

Тишина. Только Лева посапывал в ногах, свернувшись теплым клубком. Алиса смотрела в потолок и ждала. Сама не зная чего.

Лева вскинул голову. Резко, без предупреждения – так, что Алиса подскочила на кровати. Шерсть на его загривке встала дыбом, из горла вырвалось тихое, вибрирующее рычание, которое она слышала только однажды – перед нападением по дороге в столицу.

– Что там? – спросила она шепотом.

Кот не ответил. Спрыгнул с кровати, подбежал к окну. Замер, глядя в темноту, и в зеленых глазах его горел тот самый огонь – предупреждение, древнее, как сам мир.

Алиса вскочила. Платье натянула через голову, даже не застегнув как следует. Посох сам прыгнул в руку – теплый, пульсирующий, живой. Она чувствовала его страх. Или свой? Уже не разобрать.

Лева завыл. По-волчьи, страшно, так, что закладывало уши. Вой разорвал ночную тишину, вплелся в завывание ветра за окном, и в этом вое слышалось одно: «Опасность! Близко!»

Дверь распахнулась с такого удара, что едва не слетела с петель.

– Там! – Михай стоял на пороге, меч в руке, глаза горят, на лбу испарина. – Во дворе! Тени!

Лютобор выскочил следом, арбалет уже взведен, болт на месте. Лицо его было спокойным – той особенной спокойной злостью, которая бывает у людей, прошедших не одну засаду.

– Сколько? – коротко спросил он.

– Не вижу. – Михай мотнул головой. – Много. Они… они текут.

– Текут? Что за бред?

Ответа не потребовалось.

Окно разлетелось вдребезги.

Стекло брызнуло осколками, и в комнату влетели трое. В черном, с мечами наголо. Капюшоны скрывали лица – не просто скрывали, там вообще ничего не было. Пустота. Тьма. Бездна, в которой угадывались только очертания.

Убийцы. Не люди – тени, принявшие человеческий облик.

Алиса не думала. Тело среагировало быстрее мозга – месяцы тренировок, бой на дороге, схватка в особняке. Она взмахнула посохом, и свет брызнул в разные стороны – не мягкий, целительный, а яростный, режущий, как тысяча лезвий.

Тени заверещали. Первый убийца рухнул, хватаясь за глаза – хотя глаз у него не было. Свет прожигал саму тьму, из которой они были сотканы. Второй замахнулся мечом, но Лева прыгнул.

Кот превращался прямо в воздухе. Серая шерсть перетекала в стальную щетину, тело росло, наливалось мощью, и через мгновение на грудь убийцы обрушился не кот – огромный серый волк с горящими зелеными глазами. Челюсти сомкнулись на горле, и тень рассыпалась прахом – без крови, без крика, просто исчезла, будто ее и не было.

Третий рванул к Алисе. Она ударила посохом – не думая, наотмашь, вкладывая всю силу, весь страх, всю ярость, что копилась внутри.

И тьма вырвалась наружу. Не свет – именно тьма. Черная, вязкая, густая, как нефть. Она хлынула из посоха, ударила в убийцу, и тот… замер. На мгновение. Потом рассыпался пеплом. Серым, безжизненным, мертвым.

Алиса смотрела на свои руки. На посох, который все еще светился – но теперь черным. Тьма пульсировала на древке, перетекала в узоры, дышала.

– Я… – начала она.

– Потом! – рявкнул Лютобор. – Уходим! Сейчас!

Он схватил ее за руку, потащил к двери. Михай уже добивал во дворе последнего – меч взлетал и опускался, взлетал и опускался, и каждый удар сопровождался хлюпаньем и хрустом.

Лева бежал рядом. Снова кот – усталый, взъерошенный, но глаза горели все тем же волчьим огнем. Он не оборачивался, только шипел на тени, мелькающие в переулках.

Они выскочили во двор.

Ад.

Надворные постройки полыхали с другой стороны улицы – кто-то поджег их факелами, и пламя взлетало до неба, пожирая дерево, солому, человеческие жизни. Крики, звон колоколов, топот ног – город просыпался, но не для того, чтобы помочь, а чтобы спасаться.

– В храм! – крикнул Лютобор, перекрывая шум. – Там Влад! Там безопасно!

Они побежали.

Ночные улицы стали лабиринтом. Тени выскакивали из-за каждого угла, но Лютобор рубил их на ходу, не останавливаясь. Михай прикрывал спину – его меч пел свою страшную песню. Лева метался между ними, кусал, рвал, отвлекал.

Алиса бежала, сжимая посох, чувствуя, как тьма в нем пульсирует в такт сердцу. Она боялась. Не смерти – себя. Того, что могла выпустить наружу, если остановится.

Впереди показались башни храма Двуединого. Темные, могучие, они уходили в небо, и в их подножии горел свет – настоящий, теплый, живой.

Влад ждал.

Алиса бежала к свету, а за спиной полыхало зарево пожара, и тьма гналась за ней по пятам.

Но она не оглядывалась.

Потому что знала: если оглянется – остановится. А останавливаться нельзя.

Под сводами

В храме их встретил Влад. Он стоял у входа – черная фигура на фоне золотого сияния свечей. Ряса инквизитора, тяжелый знак Двуединого на груди, лицо – маска, за которой угадывалась буря.

Увидев Алису – бледную, в саже, с разорванным рукавом и черным посохом, который все еще пульсировал тьмой, – он сломался. Маска треснула. В одно мгновение он оказался рядом, схватил ее за плечи, впился взглядом в лицо, в глаза, в руки – искал раны, искал кровь, искал доказательства, что она жива.

– Ты цела? – Голос его дрожал. Впервые. Инквизитор, который не боялся ничего, дрожал.

– Цела, – выдохнула Алиса. Воздух вырывался из легких с хрипом, ноги подкашивались, но она держалась. – Они… они напали. Убийцы. Тени. Я убила нескольких.

Она посмотрела на посох. Черная пульсация медленно затухала, но на древке все еще переливались темные узоры.

– Тьмой, – добавила она тихо. – Я убила их тьмой.

Влад перевел взгляд на посох. Молчал долго. Секунды тянулись, как резиновые, и в этой тишине слышно было только тяжелое дыхание Лютобора, сдавленное – Михая, и урчание Левы, который терся о ноги Алисы, проверяя, жива ли.

– Это Орден, – сказал Влад наконец. Голос его стал ровным, но в глазах горела та самая холодная ярость, которую Алиса видела однажды – когда он рассказывал о сестре. – Больше некому. Тени – их почерк. Они не используют людей, когда можно использовать тварей.

– Канцлер говорил… – начала Алиса.

– Канцлер говорил правду. – Влад взял ее лицо в ладони. Пальцы его были холодными, но в этом холоде чувствовалась защита, сила, обещание. – Они охотятся за тобой. За твоей силой. За посохом. За всем, что ты есть.

Он прижал ее к себе. Резко, жадно, будто боялся, что она исчезнет, растворится, превратится в одну из тех теней, что гнались за ними по ночным улицам.

– Я не отдам тебя, – сказал он тихо, но так, что каждый камень храма, казалось, услышал. – Слышишь? Никому. Ни Ордену. Ни тьме. Ни даже богам, если они пошлют за тобой.

Алиса чувствовала, как бьется его сердце – часто, неровно, испуганно. Инквизитор, который смотрел в глаза смерти и не моргал, боялся потерять ее.

Она обняла его в ответ. Вдохнула запах – дым, железо, ладан. Дом.

За ее спиной Лютобор отвернулся. Он стоял у колонны, вцепившись в нее рукой так, что костяшки побелели. Смотрел куда-то в темноту, в высокие своды, в росписи на стенах – куда угодно, только не на них. На них – не мог. Челюсти его были сжаты до скрежета. В груди горело. Не ревность – ревность была бы проще. Это было другое. Чувство, что ты пришел вторым. Что ты всегда будешь вторым. Что даже когда ты спасаешь ее, рискуешь жизнью, рубишь тени налево и направо – она все равно побежит к другому. Он зажмурился на мгновение. Выдохнул. Разжал пальцы.

– Я пойду проверю периметр, – сказал он ровно, не оборачиваясь. – Михай, со мной.

Михай не ответил. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и смотрел в пол. Руки его висели плетьми, меч был все еще в ножнах – он не доставал его в храме. Здесь было нельзя. Но дело было не в мече. Он слышал. Видел. Понимал. И в груди его, там, где жила тихая, безнадежная любовь к этой странной, чужой, нездешней женщине, что-то оборвалось. Он знал, что не будет первым. Никогда. Знал с самого начала. Но надежда – она, как сорняк, растет даже на камнях. Теперь сорняк вырвали с корнем.

– Михай, – позвал Лютобор.

Михай поднял голову. Взгляд его встретился со взглядом Лютобора. Два мужчины, два воина, два соперника, которые проиграли, даже не начав игру.

– Иду, – сказал он хрипло.

И пошел. Не оглядываясь.

Лева сидел у ног Алисы, задрал голову, посмотрел на нее, на Влада, потом на уходящих. В зеленых глазах его мелькнуло что-то – то ли понимание, то ли грусть. Он вздохнул по-человечески и снова заурчал.

Ночь только начиналась. За стенами храма полыхало зарево пожара, выли колокола, кричали люди. Город умирал. Или рождался заново – Алиса не знала. Она знала только одно: здесь, в кольце этих рук, под защитой этого человека, она была в безопасности. Насколько вообще можно быть в безопасности в мире, где охота открыта.

Влад отстранился, посмотрел на нее.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал он. – Завтра будет тяжелый день.

Он взял ее за руку и повел вглубь храма. А сзади, в темноте, у входа, стояли двое. Лютобор и Михай. Молчали.

Их разделяла пропасть – разное прошлое, разное положение, разная боль. Но в этот момент они были братьями. По оружию. По неразделенной любви.

– Пойдем, – сказал Лютобор. – Караулить.

– Пойдем, – кивнул Михай.

Они вышли в ночь.

А где-то там, за стенами храма, поднималась тьма. И она не собиралась отступать.