Текст книги "Искра. Ледяное Пламя (СИ)"

Автор книги: Ирина Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20
ПОТЕРИ

Она очнулась на руках у Влада.

Сначала – только звуки. Чей-то плач, глухой, навзрыд. Стон раненого. Голос Флоры, которая кричала: «Воды! Живо!». Потом – запахи. Кровь, дым, паленое мясо, и что-то еще, сладковато-тошнотворное, от чего к горлу подкатывала тошнота. Потом – ощущения. Холодный снег под спиной. Чьи-то руки, сжимающие ее плечи. И боль – не в теле, внутри, там, где только что горел свет.

– Искра! – голос Влада был хриплым, срывающимся. – Открой глаза. Пожалуйста.

Она открыла. Над ней нависало серое, низкое небо. Где-то далеко занимался рассвет, но здесь, в деревне, было темно от дыма и пепла. Влад стоял на коленях, держал ее, и лицо его было белым, как снег.

Он прижал ее к себе, и она чувствовала, как дрожат его руки.

– Дети? – спросила Алиса, пытаясь сесть. – Что с детьми?

Влад не ответил. Он смотрел куда-то в сторону, и лицо его было напряженным.

– Влад, – голос Алисы стал тверже. – Что с детьми?

– Не все… – начал он и замолчал.

– Ты знал? – спросила она. – Ты знал, что они забрали детей?

– Я не хотел говорить сразу. Ты была…

– Что ты знаешь?

Он смотрел на нее, и в глазах его была боль.

– Это не просто набег, Алиса. Это похищение. Ордену нужны не только ты. Им нужны дети. Дети с даром.

– С каким даром?

– Света. Тьмы. Любым. Они собирают их, как… как скот. Везут в логово. Делают из них… оружие. Или жертв. Я не знаю точно. Но знаю, где их ищут.

Алиса схватила его за плечи.

– Где?

– В старом капище. Там, где ты была. Там, где канцлер держит свою силу. Если дети еще живы – они там.

– Ты уверен?

– Я был там… во сне. Я видел.

Алиса отпустила его, отошла на шаг. Посох в ее руках пульсировал – не светом, не тьмой, чем-то средним, черно-белым, как предрассветное небо.

– Я иду туда, – сказала она.

Она перевела взгляд на людскую. Дверь была выбита, окна разбиты, стены в копоти. На крыльце сидел Лютобор – бледный, окровавленный, с перевязанной рукой, но живой. Рядом с ним жались дети. Маленькие, испуганные, в ночных рубашках, босиком на снегу. Их было пятеро. Самый маленький, мальчик лет пяти, смотрел на Алису круглыми глазами и плакал беззвучно.

– Иди сюда, – сказала Алиса, протягивая руки.

Мальчик сорвался с места, бросился к ней, уткнулся в плечо. Она гладила его по голове, чувствуя, как он трясется, как колотится его маленькое сердце.

– Все хорошо, – шептала она. – Все кончилось.

Но это было неправдой.

Она поднялась на ноги. Влад поддержал, не отпуская. Двор представлял собой картину, от которой сжималось сердце. Везде – раненые, убитые, разрушенные дома, черные пятна на снегу.

Флора стояла на коленях перед одним из мужиков, прижимая к его груди окровавленную тряпку. Тот не двигался. Алиса видела это издалека – неестественно запрокинутую голову, пустые открытые глаза.

– Трое. И еще десяток раненых. Спиридона задело, но он держится. Пахома контузило. Лютобор отделался легко.

Алиса смотрела на Флору, которая все еще держала тряпку, хотя Гостька уже не дышал. На баб, которые таскали воду и тряпки, стиснув зубы, не плача. На мужиков, которые, шатаясь, разбирали завалы.

– Если бы не ты, – сказал Влад, – было бы хуже. Гораздо хуже.

– Я знаю. – Она посмотрела на посох, который кто-то поставил к крыльцу. Он погас, но на дереве проступили новые узоры – светлые, золотистые, переплетающиеся с черными прожилками. – Он меняет меня, Влад. Я чувствую. Когда я его взяла… я была не собой.

– Ты была собой. Только сильнее.

– Нет, – покачала она головой. – Я была… чем-то другим. Я не боялась. Совсем. А это неправильно.

Спиридон сидел у своей кузницы, прислонившись к стене. Рукав был разорван, плечо замотано тряпками, сквозь которые проступала кровь.

– Живой? – спросила Алиса, опускаясь рядом.

– Как видишь, – буркнул он. – Хуже тебя, барыня.

– Чего ж хуже?

– А того. Ты-то вон как светилась. Я аж ослеп. Думал, сейчас небо расколется. Испугался. Не за себя – за тебя. Такая сила… она ж и сжечь может.

Алиса посмотрела на свои руки. Чистые, без единой царапины.

– Пока не сожгла, – сказала она.

– Пока, – повторил Спиридон. Он помолчал, потом добавил: – Ты это… береги себя. Без тебя мы пропадем. Мы мужики простые. Нам главное – чтоб был, кто светит. А ты светишь, барыня. Не гасни.

Алиса хотела ответить, но слова застряли в горле. Она встала, пошла дальше.

Пахома нашли у ворот. Он сидел в снегу, прислонившись к косяку, и смотрел в одну точку. Глаза его были открыты, но он никого не видел.

– Пахом! – Алиса присела рядом, взяла его за руку. – Пахом, ты меня слышишь?

Он моргнул.

– Барыня? – голос его был слабым, чужим. – А я… это… я видел, как Фрол упал. Он побежал туда, где дети были, а они его… они…

– Я знаю, – перебила Алиса. – Ты не виноват. Ты не мог его спасти. Никто не мог.

Пахом замолчал. Алиса сидела рядом, держала его за руку, и думала о том, что это только начало. Они придут снова. И в следующий раз будет больше тьмы. Больше смерти. Больше потерь.

– Я убью его, – сказала она тихо. – Канцлера. Кто бы он ни был. – Я верну их, – сказала Алиса громко. – Клянусь. Я верну всех.

Пахом посмотрел на нее.

– Верю, – сказал он. – Ты убьешь и вернешь.

К вечеру похоронили троих. Прямо во дворе, у старого дуба, который пережил и Рутгера, и набеги, и голодные зимы. Копали могилы мужики, плакали бабы, дети стояли с белыми лицами и не понимали, почему дядя Гостька больше не встанет.

Алиса не плакала.

Она стояла у края могилы, сжимая посох, и смотрела, как опускают в землю тела. Флора читала молитву – ту, что читают, когда провожают к Двуединому. Бабы подхватывали, голоса их звучали глухо, срывались.

Влад стоял чуть поодаль, в тени. Лютобор – у стены, опираясь на меч. Михай – у ворот, лицом к лесу.

Алиса шагнула вперед.

– Они умерли за нас, – сказала она. – За нашу землю. За наших детей. Мы не забудем. Мы отомстим.

Люди молчали. Потом кто-то крикнул:

– Отомстим!

И другие подхватили:

– Отомстим!

Алиса смотрела на их лица – испуганные, решительные, уставшие – и знала, что не имеет права подвести. Ни их. Ни тех, кто уже не встанет.

Ночью, когда все уснули, она вышла на крыльцо.

Лева – снова кот – сидел у ног, смотрел на звезды.

– Лева, – сказала она. – Я должна спуститься туда. В капище. Я должна понять, что со мной происходит. Иначе в следующий раз…

Она не договорила.

Лева повернул голову, посмотрел на нее. В зеленых глазах его читалось: «Я с тобой».

– Знаю, – кивнула Алиса. – Ты всегда со мной.

– Ты знал, что они придут за детьми? – спросила она тихо.

Он поднял голову, посмотрел на нее. В зеленых глазах его была вина. Он не ответил. Но она поняла: он не знал. Он чувствовал опасность, но не знал, куда она ударит.

Подошел Лютобор. Его рука все еще была на перевязи, но он держался прямо.

– Я иду с тобой, – сказал он. – Я видел это место… во сне. Я помню дорогу.

– Ты ранен.

– Я жив. Этого достаточно.

Она хотела возразить, но он смотрел на нее так, что слова застряли в горле.

– Хорошо, – кивнула она. – Завтра на рассвете. А сегодня – готовиться.

Война только начиналась. Но теперь она знала, что должна сделать.

Глава 21
ЛОВУШКА

Они вышли затемно, когда луна уже скрылась за лесом, а звезды на небе погасли одна за другой, будто кто-то задувал их, готовясь к утру. Алиса не спала эту ночь – сидела на крыльце, сжимая в руках посох, и слушала, как деревня затихает за ее спиной, как заживают раны, как люди шепчут молитвы во сне. Лева, сегодня снова кот, лежал у нее на коленях и мурлыкал, и это урчание было единственным, что удерживало ее от того, чтобы встать и пойти прямо сейчас.

Влад нашел ее на крыльце за час до того, как небо на востоке начало светлеть.

– Пора, – сказал он.

Она кивнула, поднялась.

У ворот уже ждали. Лютобор стоял, опираясь на меч, бледный, но решительный. Рядом с ним – молодой парень, которого Алиса видела несколько раз, но имени не запомнила. Оруженосец, как представил его Лютобор. Михай, хмурый, сжимающий в руках топор, и Лева, который уже успел превратиться в волка и сидел у дороги, положив голову на лапы.

– Только не говори, что мы идем всей деревней, – сказала Алиса, оглядывая компанию.

– Нас пятеро, – ответил Влад. – Пятерых легче спрятать, чем отряд. И быстрее.

– А если нападут?

– Если нападут – мы прорвемся. Если нет – тем лучше.

Они двинулись в лес. Сначала шли молча.

Лес стоял черной стеной, и даже когда рассвело, в нем было сумрачно, зябко, неуютно. Ветви смыкались над головой, пропуская только редкие лучи света, и тени от них ложились на дорогу полосами, как решетка.

Влад шел впереди, уверенно, будто знал каждую тропу, каждый поворот. Алиса смотрела на его спину и думала о том, что он изменился за последние дни. Не внешне – внутри. Голос стал тише, движения плавнее, и в глазах его иногда появлялось что-то, чего она не могла понять.

– Ты знаешь дорогу? – спросил Лютобор, когда они углубились в чащу.

– Знал, – ответил Влад, не оборачиваясь.

– Когда?

– В прошлой жизни.

Ответ был странным, и Алиса заметила, как Лютобор переглянулся с Михаем.

Они шли дальше.

К полудню лес начал меняться. Деревья здесь росли реже, но были толще, старше. Корни их вздымались над землей, переплетались, образуя причудливые арки, и под этими арками собиралась тьма – даже днем она не рассеивалась, а сгущалась, становилась плотной, почти осязаемой.

– Здесь, – сказал Влад, останавливаясь на краю небольшой поляны. – Отсюда начинается его земля.

– Чья? – спросил Михай.

– Канцлера. Ордена. Того, кто ждет нас внизу.

Алиса подошла к краю поляны. Воздух здесь был тяжелым, пахло гнилью и чем-то еще, сладковато-тошнотворным, от чего к горлу подкатывала тошнота. Лева, шедший рядом, зарычал – низко, протяжно, предупреждая.

– Мы пойдем дальше, – сказала Алиса.

– Стой, – голос Влада прозвучал резко. – Дай посмотреть.

Он шагнул вперед, на поляну, и Алиса увидела, как он изменился. Его походка стала другой – более плавной, почти хищной. Голова чуть наклонена, руки расслаблены, но готовы к бою. Он обошел поляну по кругу, присел на корточки, потрогал землю.

– Здесь была засада, – сказал он. – Неделю назад. Четверо. Они ждали, но кто-то предупредил.

– Откуда ты знаешь? – спросил Лютобор.

– Вижу. – Влад поднялся, отряхнул руки. – Следы. Кровь. Стрелы вон там, в кустах. И еще… – он замолчал, повернулся к лесу. – Нас ждут.

– Где?

– Впереди. Они знают, что мы идем.

Алиса сжала посох.

– Откуда?

Влад посмотрел на нее. В его глазах на секунду мелькнуло что-то чужое – темное, глубокое, пугающее.

– Они всегда знают, – сказал он.

Дальше пошли быстрее. Влад вел их через лес, не сбиваясь с пути, но Алиса чувствовала, что с ним происходит что-то неладное. Он то говорил без умолку, рассказывал о местах, где они проходили, о битвах, которые здесь были, о людях, которые здесь жили, – то замолкал на час, и лицо его становилось чужим, отстраненным, будто он был не здесь, а где-то далеко.

– Влад, – позвала Алиса, когда они остановились на привал.

Он не ответил. Стоял у дерева, смотрел в одну точку, и пальцы его сжимали рукоять меча так, что побелели костяшки.

– Влад! – она коснулась его плеча.

Он вздрогнул, обернулся, и в глазах его была пустота.

– А? – спросил он, будто очнулся ото сна. Он помотал головой, провел рукой по лицу. – Прости. Я… я отвлекся.

– Ты знаешь, где мы?

Он огляделся. Взгляд его стал осмысленным.

– Мы прошли овраг. Дальше будет ручей. За ним – старый тракт. А за трактом – капище.

– Ты говорил об этом, когда мы только вышли, – заметил Лютобор. – И сейчас говоришь то же самое.

– Потому что это важно, – ответил Влад, но в голосе его не было уверенности.

Алиса смотрела на него и чувствовала, как внутри растет тревога. Он знал дорогу. Он знал, куда идти. Но иногда ей казалось, что он знает слишком хорошо. Будто он был здесь раньше. Будто он возвращался.

– Ты бывал здесь? – спросила она прямо.

Влад посмотрел на нее. В его глазах что-то дрогнуло.

– Я не знаю, – ответил он. – Мне кажется, что да. Но это невозможно. Я не был здесь никогда.

– И все же ты знаешь каждую тропу.

– Знаю, – он помолчал. – Иногда мне снятся сны. Я иду по лесу, по такой же дороге, и знаю, что будет за поворотом. А когда просыпаюсь – не помню ничего. Только страх.

– Страх?

– Что я не один. Что внутри меня кто-то есть. Кто-то, кто знает больше, чем я.

Они смотрели друг на друга, и в этот момент Алиса поняла: то, что она чувствовала раньше, было не ее воображением. С Владом действительно что-то происходило. Что-то, чего он не понимал. Или не хотел понимать.

– Мы вернем детей, – сказала она. – А потом разберемся с этим.

– Разберемся, – повторил он, и в голосе его снова появилась та странная уверенность, которой не было минуту назад.

Они вышли к ручью к вечеру. Вода была черной – не от грязи, от чего-то другого, что жило в ней, не давая солнцу проникнуть на дно. Алиса присела на берегу, зачерпнула ладонью, но пить не стала – вода была холодной, как лед, и пахла железом.

– Не пей, – сказал Влад, садясь рядом. – Она мертвая. В нее спустили тьму. Все, что жило здесь, умерло. Рыба, растения, даже насекомые. Вода чистая, но мертвая.

Алиса посмотрела на ручей. Он тек медленно, едва шевелясь, и в его глубине не было ничего – ни водорослей, ни камней, ни жизни.

– Как далеко до капища? – спросил Михай.

– Час ходу, – ответил Влад. – Если идти быстро. Если не наткнемся на засаду.

Он поднялся, подошел к краю поляны, вглядываясь в темноту между деревьями.

– Они уже знают, что мы здесь, – сказал он. – Чувствуют.

– Как ты? – спросил Лютобор.

Влад обернулся.

– Как я?

– Ты чувствуешь их так же, как они чувствуют нас? Или это они чувствуют тебя?

Наступила тишина.

Алиса видела, как напряглись плечи Влада, как его рука легла на рукоять меча, как Лева, сидевший у ее ног, вдруг поднял голову и замер, глядя на инквизитора.

– Я не знаю, – медленно сказал Влад. – Я не знаю, что я чувствую. Иногда мне кажется, что я – это они. А иногда – что они – это я.

Он повернулся к ним, и в лунном свете его лицо казалось бледным, как у мертвеца.

– Вы должны знать, – сказал он. – Если что-то пойдет не так… если я начну… меняться… вы должны меня остановить.

– Как? – спросил Михай.

– Любым способом.

Алиса встала, подошла к нему, взяла за руку.

– Мы не будем тебя останавливать, – сказала она. – Мы будем с тобой.

– Ты не понимаешь, – он посмотрел на нее, и в глазах его была такая боль, что у нее перехватило дыхание. – Там, внутри, есть кто-то. Он ждет. Он хочет выйти. И когда это случится… я не смогу контролировать себя. Я не смогу… защитить тебя.

– А я не просила меня защищать, – ответила Алиса. – Я просила быть рядом.

Она обняла его.

Это случилось само собой – не решение, не выбор, не обдуманный шаг, а просто движение тела, которое устало сражаться, устало выбирать, устало быть сильным. Руки сами поднялись, сами легли ему на плечи, сами притянули ближе. И он, этот высокий, жесткий, сломанный человек, который не умел быть мягким даже во сне, обнял ее в ответ.

Он прижал ее к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет.

Будто знал, что любое чудо в этом мире дается слишком дорогой ценой, а она была его чудом – единственным, последним, непрошеным. Его пальцы вцепились в ее плащ, сжались, будто хотели удержать, вобрать, защитить от всего, что еще ждало впереди. Губы его прижались к ее волосам, и она почувствовала, как дрожит его дыхание – не от холода, нет, от чего-то другого, что он не умел называть словами.

Лютобор отвернулся.

Он сделал это резко, будто его ударили, и Алиса услышала, как скрипнул хворост под его сапогами, когда он шагнул в сторону. Он не ушел – не мог уйти, потому что его место было здесь, рядом, на страже, в ожидании. Но он не смотрел. Он стоял, вцепившись в рукоять меча, и глядел куда-то в черную воду ручья, где отражалось низкое, багровое небо, и думал о том, что никогда – никогда, даже в самых смелых снах – не осмелился бы просить о таком. Он был воином, он привык брать то, что принадлежит ему по праву силы, но здесь, в этом мире, где правили не мечи, а что-то другое, он оказался бессилен. И это было хуже любой раны.

Михай опустил глаза.

Он стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к старой березе, и смотрел себе под ноги. В его взгляде не было ревности – ревность была бы слишком простой, слишком понятной. Была грусть. Тихая, глубокая, такая, которая не кричит, не рвется наружу, а просто живет в человеке, въедается в него, становится частью его дыхания, его шагов, его ночных бдений. Он знал, что никогда не будет тем, кто обнимет ее вот так. Знал с самого начала, с той самой минуты, когда увидел ее на дороге – чужую, растерянную, но уже горящую тем огнем, который он почувствовал сразу. И все равно остался. Потому что быть рядом – это все, что он мог ей дать. И это было больше, чем ничего.

Лева подошел бесшумно, как умеют только коты и тени. Он сел у их ног, положил голову на лапы и смотрел на них – на женщину, которую выбрал своим человеком, и на мужчину, которого она выбрала. В его зеленых глазах, светящихся в сумерках, не было ни осуждения, ни одобрения – было только принятие. Он принял ее выбор, как принимал все, что она делала: безоговорочно, навсегда, до конца. Он был хранителем. И его дело было не судить, а быть рядом.

Ручей тек мимо.

Черный, безмолвный, он казался не водой, а чем-то другим – жидкой тьмой, которая текла между берегами, не смешиваясь с ними, не касаясь их. Лед уже сошел, но вода была еще холодной, по-зимнему тяжелой, и в ней отражалось все: низкое небо, голые ветви, далекие звезды, которые только начинали загораться, и они – трое, стоящие на берегу, и двое, обнявшиеся, не замечая ничего вокруг.

Вода не шумела. Она текла молча, храня в своей глубине тайны этого места, тайны этого мира, тайны тех, кто стоял на ее берегу. Где-то подо льдом, в темной толще, спала рыба, спали водяные травы, спали древние силы, которые не просыпались веками. Им не было дела до людских горестей, до любви, до войны. Они просто жили своей, другой, подводной жизнью, и это тоже было правильно.

Впереди было капище.

Алиса видела его между деревьями – два камня, стоящие рядом, как два брата, как два лика одного целого. Между ними было то самое пространство, которое казалось пустым, но на самом деле было полным. Полным тишины, полным времени, полным ответов на вопросы, которые никто не умел задать.

Она чувствовала спиной взгляд Лютобора – тяжелый, немой, прощающийся с чем-то, чего у него никогда не было. Чувствовала дыхание Михая – ровное, спокойное, но такое, в котором слышалась боль, упакованная глубоко внутрь, туда, где ее никто не увидит. Чувствовала тепло Левы у ног – надежное, вечное, как сама земля.

И чувствовала его.

Влада. Того, кто прижимал ее к себе так, будто хотел стать для нее всем – стенами, крышей, защитой, домом. Того, кто не умел любить, но любил. Того, кто боялся, но не отступал.

– Пойдем, – сказала она тихо.

Он отпустил ее. Не сразу – пальцы его разжались медленно, будто он преодолевал себя, будто каждое движение причиняло боль. Потом взял ее за руку, и они пошли.

Ручей остался за спиной – черный, безмолвный, вечный.

Впереди было капище.

Глава 22
ЛОГОВО

Лес расступился внезапно, словно невидимый лесник обрубил топором последние ветки. Они вышли на идеально круглую поляну, где не росло ничего – ни единой травинки, ни мха, ни даже поганого гриба. Только черная, спекшаяся земля, покрытая сеткой глубоких трещин, уходила кольцами вниз, к огромному провалу в самом центре. Воздух здесь был тяжелым, густым и абсолютно неподвижным; он давил на плечи, как толща воды, и казался осязаемым. В нем висела такая абсолютная, звенящая тишина, что Алиса слышала биение собственного сердца – гулкое, тревожное, отдающееся в ушах набатным колоколом.

– Это оно, – сказал Влад. Голос его звучал глухо, искаженно, будто из-под толстого слоя льда. – Логово.

Лева, бежавший впереди с беззаботностью лесного зверя, резко затормозил у самого края бездны. Его когти прочертили борозды в черной корке земли. Кот зарычал – низко, утробно, вибрируя всем телом. Шерсть на его загривке стояла дыбом так плотно, что превратилась в сплошной серебристый панцирь, и даже в мертвенном лунном свете было видно, как она искрится, потрескивая от статики, будто наэлектризованная.

– Здесь пахнет смертью, – произнес Михай сквозь зубы. Пальцы старого воина побелели на рукояти тяжелого боевого топора.

– Здесь пахнет тем, что хуже смерти, – поправил Лютобор. Он стоял прямо, но жилы на его шее вздулись канатами. – Здесь пахнет первородным хаосом. Тем, что было до нее.

Алиса шагнула к краю, чувствуя, как подошвы сапог скользят по гладкому камню. Она заглянула вниз. Там, в провале, клубилась тьма – не просто ночной темнотой, а той субстанцией, которая поглощает свет, пожирает звук и саму надежду. Она подняла посох, направив навершие в провал. Дерево засветилось – сначала робко, испуганно, потом все ярче, заливая ее лицо мертвенной бледностью. Белый, живой огонь ударил в пустоту, но не достиг дна. Тьма съедала его, растворяла без остатка, как теплая вода съедает кусок масла.

– Мы спустимся, – сказала она, и голос прозвучал ровно, хотя внутри все сжалось ледяным комом.

– Ты уверена? – спросил Влад, вставая вплотную за ее спиной, готовый подхватить, если она оступится. – Дети там. Я чувствую их страх. Он режет меня изнутри.

Лева, услышав ее слова, вдруг перестал рычать. Он поднял голову к луне, обнажив белоснежные клыки, и завыл. То был не вой хищника, охраняющего территорию. Это был тоскливый, протяжный плач изголодавшегося призрака, и в этом звуке было что-то древнее, пугающее – эхо того времени, когда этот мир еще только формировался, задолго до людей, задолго до разделения на свет и тьму.

Алиса почувствовала, как этот вой проходит сквозь нее вибрацией, отзываясь в костях. Посох в руке вспыхнул слепящим белым светом, едва не обжигая ладонь. Внутри нее самой что-то проснулось – та самая спящая сила, которую она так долго держала на цепи. Она «расправила крылья», готовясь к прыжку в бездну.

– Держитесь рядом, – приказала она, перехватывая посох обеими руками. – И ради всего святого, не смотрите вниз.

Они начали спуск. Тропа уходила вниз по широкой спирали, вырубленная прямо в толще скалы грубыми, неровными ступенями. Стены по бокам были неестественно гладкими, отполированными до зеркального блеска миллионами прикосновений или капающей водой, и на них не было теней – только отблески света от посоха Алисы. Эти блики плясали безумным танцем, выхватывая из мрака то чей-то лик, высеченный из камня со ртом, застывшим в беззвучном крике, то древние руны, которые жгли глаза при попытке прочесть их, то черные провалы боковых туннелей, уходящих куда-то вбок, в неизвестность.

Лютобор шел первым, выставив перед собой тяжелый щит, принимая на него незримую тяжесть этого места. За ним ступала Алиса, освещая путь. Следом тяжело дышал Михай, и замыкал процессию Влад, каждые несколько шагов оглядываясь назад, стерегущий их спины. Лева метался между ними: то выбегал вперед, исчезая во мраке, то возвращался, прижимаясь к ногам хозяйки. Каждый раз, когда кот пропадал в темноте дольше чем на секунду, Алиса чувствовала, как сердце пропускает удар, холодея от липкого ужаса потери.

Воздух становился все тяжелее, гуще. К запаху сырости примешалась сладковатая вонь гниющей плоти, ржавое дыхание старой крови и еще что-то приторное, тошнотворно-сладкое, от чего к горлу подкатывала желчь. Алиса зажимала рот рукавом, пыталась дышать через ткань, но запах проникал всюду – липкий, маслянистый, отвратительноживой.

– Здесь, – вдруг хрипло сказал Влад, хватая ее за плечо. – Они здесь.

Алиса остановилась, вскинув посох. Впереди, там, где спираль тропы делала очередной поворот во тьму, что-то шевелилось. Это были тени, но совсем не те, что преследовали их наверху. Другие. Они сгущались сами по себе, становились плотными, почти осязаемыми, собираясь из пыли и мрака, и в них угадывались лица. Не человеческие – другие, древние, деформированные, с глазами, которые тлели тусклым багровым углем, и ртами, которые беспрестанно шевелились, беззвучно артикулируя какие-то слова.

– Не слушайте! – крикнул Лютобор, крепче сжимая меч. На лбу барона выступила испарина. – Они говорят не с вами! Они говорят с вашим страхом!

Алиса подняла посох, вложив в него остатки воли. Свет ударил широким лучом, врезаясь в скопление теней. Те зашипели, забулькали, отшатнулись от жара, но не рассыпались пеплом – наоборот, они сгустились еще сильнее, стали плотнее, обретая объем, и из этой пульсирующей массы начали выходить фигуры. Люди в черных балахонах, скрывающих очертания тел. С черными клинками, которые не отражали свет, а впитывали его. С пустыми глазницами, в которых не было белков – лишь бесконечная космическая пустота.

– В круг! – рявкнул Михай, занимая позицию спиной к стене.

Они встали тесным кольцом, ощетинившись оружием. Первый удар пришелся на щит Лютобора – звон металла о металл прозвучал глухо, вязко, словно били по мокрому дереву. Второй клинок лязгнул о топор Михая, высекая сноп красных искр. Третий обрушился на меч Влада. Алиса осталась в центре живого кольца. Она держала посох перед собой, вращая им над головой, и белый свет чертил защитный купол, отбрасывая врагов, сжигая их одежды. Но стоило одному упасть, превратившись в лужу черного дыма, как из стен выходили двое новых. Их становилось все больше.

– Их слишком много! – крикнул Лютобор, пошатываясь под градом ударов. Щит трещал.

– Держись! – прохрипел в ответ Михай, сбивая очередного врага прикладом топора.

Алиса чувствовала, как внутри нее закипает раскаленная лава. Свет посоха пульсировал уже не в такт сердцу – это ее собственное сердце билось в ритме магического пламени. Она знала: если она снимет последний замок, если позволит этому потоку вырваться наружу, если станет тем чудовищем, которым была в бою за столицу, она сможет уничтожить их всех одним выдохом. Испепелить эту пещеру дотла. Но она боялась. Боялась до дрожи в коленях. Боялась, что если откроет шлюзы, то уже никогда не сможет закрыть их обратно. Что тьма, которая жила внутри нее столько лет, наконец получит свободу и сожрет не только этих теней, но и весь мир. Начиная с тех, кто стоял сейчас за ее спиной.

И тут она услышала Леву.

Он выл – не как волк, потерявший хозяина, и не как зверь, загнавший добычу. В этом звуке не было ничего животного. Это был первобытный глас самой земли, рев тектонических плит, помнящий начало времен, когда свет только отделялся от пустоты. И в этом вое не было ни предупреждения, ни страха, ни призыва к бою – лишь абсолютная, непререкаемая власть приказа.

Тени замерли на полушаге. Фигуры в черном балахонах застыли, словно марионетки, у которых внезапно обрезали нити. Их безликие головы повернулись к источнику звука. И Алиса увидела, как из кромешной тьмы, из той глубины провала, куда не проникал даже ослепительный луч ее посоха, начали выходить дети.

Они шли медленно, сомнамбулами, вытянув руки вдоль тела, и веки их были плотно сомкнуты. Магда, дочка Пахома, с вечно расцарапанными коленками, шла первой, ступая босыми ногами прямо по острым камням, но лицо ее оставалось спокойным. За ней семенил маленький Егорка, смешно перебирая ножками, следом двигались еще двое – мальчик и девочка в одинаковых серых рубахах, которых Алиса никогда раньше не видела, но чьи лица казались странно знакомыми.

– Лева, – прошептала Алиса, чувствуя, как ледяные иглы впиваются в позвоночник. – Что ты делаешь?

Волк не ответил. Он стоял посреди тропы, перекрывая путь назад, подняв лобастую голову к невидимому небу этого подземелья, и вой его становился все выше, истончаясь до ультразвука, переходя в инфразвуковую вибрацию. Алиса чувствовала, как этот звук проходит сквозь камень, сквозь плоть, отдаваясь где-то под ребрами. Внутри нее что-то рушилось – последняя дамба, которую она так долго держала. Сила поднималась из самых темных глубин естества, из того места, где жила ее изначальная природа.

Свет посоха вспыхнул ослепительно, болезненно. Он вырвался из навершия не ровным конусом, а сплошной белой стеной плазмы, ударил вверх, пробивая многовековую толщу мрака, и в этом свете Алиса наконец увидела то, чего не замечала раньше. Стены спирального спуска. Они были покрыты письменами – теми же древними символами, что горели на ее собственном посохе, что складывались в узор шрама на груди Лютобора, что мерцали на камне-амулете, который жег кожу под рубахой. И теперь они горели живым золотом, проступая сквозь черный базальт.

– Идите, – сказала она детям, и голос ее прозвучал чужим, гулким эхом, отразившимся от стен пещеры. – Идите ко мне. Не бойтесь.

Магда остановилась. Медленно, преодолевая незримый барьер, открыла глаза. В них плескался животный страх, застывшая боль многолетних кошмаров, но поверх всего этого сияло что-то еще – хрупкая, невозможная надежда. Она сделала неуверенный шаг вперед, потом второй. Тени вокруг нее дрогнули и расступились сами собой, раздвигаясь, как густая вода перед носом идущего корабля. Егорка споткнулся, упал, поднялся и побрел за ней, ведомый этим светом. Потом пошли остальные.

– Не подходите! – закричал один из фигур в черном, срываясь на визг. Его пустой капюшон дернулся. – Хозяйка запретила! Она заберет их! Она поглотит…

Он не договорил. Лева прыгнул. Но это уже не был прыжок кота или даже огромного хищника. Массивное тело вытянулось в воздухе, расплылось смазанной полосой, становясь больше, страшнее, почти мифическим. Шерсть встала дыбом серебряным ореолом, а глаза полыхнули чистым зеленым огнем, в котором отражалась вся суть мироздания. Он врезался в фигуру, прошел сквозь нее, и человек в черном рассыпался сухим пеплом, который тут же втянуло во тьму вентиляционных шахт.

Алиса упала на колени, протягивая дрожащие руки навстречу детям. Они подошли плотной стайкой, сбились в кучу, и она обняла их всех разом – сразу пятерых, прижав к своей груди, укрывая рваным плащом. Она чувствовала, как они дрожат, чувствовала запах пота, сырости и сладковатый аромат гнили, въевшийся в их волосы. Чувствовала, как отчаянно бьются их маленькие сердечки.

– Все хорошо, – шептала она им в макушки, гладя спутанные волосы. – Мы здесь. Все кончилось. Но это была ложь. Самая страшная ложь из всех, что она произносила.

Из бездны, из того черного зева внизу, куда боялся заглядывать даже свет ее посоха, раздался голос. Тот же бархатный, гипнотический шепот, что преследовал ее в лихорадочных снах каждую ночь. Тот самый голос, который она слышала в крипте под храмом Двуединого.

– Ты пришла, – сказал он. В нем не было злобы, только бесконечная, холодная усталость и предвкушение. – Я ждал тебя. Так долго.