Текст книги "С дебильным лицом"

Автор книги: Ирина Мамаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Она добралась до Капиц, до домика около остановки, и бабка, разговаривавшая с ней днем, подхватила ее в полубессознательном состоянии, устроила у себя ночевать.

– Молодец, девка, что не пошла в Сергеево. Шутка ли – семнадцать километров отмахать!

– Я была в Сергеево, – засыпая, прошептала Татьяна. – Там церковь у озера…

“Hallo,

ich habe Deine Anzeige gelesen und sehr interessant gefunden. Sollte Dir meine Beschreibung zusagen wЭrde ich mich Эber eine Antwort von Dir freuen. Also nun zu mir. Ich bin 46 Jahre, von Beruf Operateur (Fachrichtung Chemie) und Alleinerziehender Vater von zwei Kids (MДdchen) im Alter von 14 und 16 Jahren. Ich lebe und arbeite in Ludwigshafen. Lebe richtig intensiv, was in meiner Ehe nicht mЖglich war, hole mir allen Stress, den ich bekommen kann, ran, damit mir nicht langweilig wird und pflege den Kontakt zu meinen Freunden, die sich wДhrend meiner Ehe alle entfremdet hatten. Ich geniesse zur Zeit meine Freiheit, die fЭr mich bedeutet, nichts tuen zu mЭssen, was ich nicht wirklich will und doch alles machen zu kЖnnen, ohne jemandem Rechenschaft ablegen zu mЭssen. Ich lege eh nicht gern ErklДrungen Эber eventuelle SpontanitДten und EinfДlle ab und so bin ich sicher auch nicht einfach zu handhaben.

Tja, wie sehe ich nun aus, erstmal ein paar geklaute Worte, dann meine eigenen, o.k.?

Ich habe gut und gern 10 Kilo эbergewicht,

wie ich zu grau-blauen Augen komm-

weiss ich nicht.

Zwischen himmelhochjauchzend und zu Tode betrЭbt,

hab ich mich selbst genervt, selten RЭcksicht geЭbt.

Ich kann nie sehr lange bЖse sein,

mir fДllt immer noch ein BlЖdsinn ein.”

“Wenn du mich ganz dringend brauchst,

auch noch meine Macken magst,

wenn du dich auf mich verlДsst,

dann frag ich nicht, dann bin ich einfach da.

Ein Lachen, dass sich quДlt, das durchschau ich,

ein gelangweiltes GesprДch wird mir zu viel,

doch keinem Streit, der mir nЖtig scheint, geh ich aus dem Weg,

ich gЖnne mir diesen Lebensstil.”

Ich bin echt ein 177 cm grosses Menschenkind, ohne Дusserliche Grausamkeiten, ich habe alle Gliedmassen, alle KЖrperteile, ein niedliches Gesicht, denke ich wenigstens, ich habe keine nsteckenden Krankheiten und auch sons t keine kЖrperlichen Gebrechen. Ich bin vollstДndig und ausgewachsen, habe nur den grandiosen Fehler, dass ich eine Brille tragen muss. Ich bin gesund und munter, habe also keine Fettsucht, kein Speckgenick, kein Doppelkinn, esse aber gern und gut, was als Folge wohl mein Gewicht rechtfertigt. Ich bin auch nicht blind, obwohl das in manchen Lebenslagen nicht das Эbelste wДre.

Ich bin nicht taub, nicht klein, nicht schlank, nicht langhaarig, nicht schwarz (Hautfarbe betreffend), nicht hДsslich, nicht traumhaft, nicht unansehlich, ich habe keine Fleischerpfoten, keine Warzen, keinen Hautausschlag, keine Pickel, keine Haare auf den ZДhnen, nur auf der Brust, keine Falten, oder vielleicht ein paar winzige unbedeutende, ich bin nicht unsportlich, nicht faul, nicht gefДrbt, nicht lДndlich besessen. Ich habe grau-blaue Augen, ne normal grosse Nase, ordentliche Ohren, zwei gesunde HДnde:-).

Ja, lache du nur, aber du wolltest es sicher wissen, oder? Und ich strample mir nun einen ab, wie ich mich beschreiben soll. So, nun habe ich dieses Thema aber echt genug behandelt und hoffe, dass es deine Neugierde mich betreffend erstmal gestillt hat????? Sei fair und erzДhl mir auch ne Geschichte Эber dich, denn erst dann wirst du merken wie schwer das eben war??? Ach ja, ich bin immernoch Raucher. Diese Sucht kann ich mir alleine nicht abgewЖhnen.

…………….Sei offen fuer alles, ob quergestreift oder lДngsgestreift, nur nicht kleinkarriert. hihihi:-))”

“Привет,

я прочитал твою анкету и нашел ее очень интересной. Если мое описание подходит тебе, я надеюсь, меня порадует твой ответ. Итак, теперь обо мне. Мне 46 лет, по профессии оператор (специальность химия), одинокий отец 2 детей в возрасте 14 и 16 лет. Я живу и работаю в Людвигсхафене. Я хочу жить действительно интенсивно, чего не было в моем прежнем браке, который принес мне стресс, я хочу, чтобы мне не было скучно. Чтобы та, что рядом со мной, общалась с моими друзьями. Я пользуюсь в настоящее время моей свободой, которая значит для меня немного. Я не хочу, чтобы меня использовали, и сам не хочу никого использовать, как все обычно это делают.

Ну, как я выгляжу в твоих глазах? Можно я использую несколько украденных слов, как мои собственные, о.к.?

Далее – стихотворение.

Я по-настоящему большой человек – величиной 177 см, внешне не безобразен, я имею все конечности, симпатичное лицо, я не имею никаких болезней, но имею недостатки. Я взрослый и сформировавшийся человек, но есть такая грандиозная ошибка – я ношу очки. Я здоров и бодр, не толстый: никакого свиного затылка, никакого двойного подбородка, но ем, однако, охотно и хорошо. Мое тело не безобразно, не сказочно – обычно; я не имею никаких лап мясника, никаких бородавок, никакой сыпи, никаких волос на зубах, только на груди, никаких складок жира или, наверное, несколько крохотных и незначительных (я неспортивный), не ленив, не окрашен в ядовитый цвет, не одержим огородом. У меня серо-синие глаза, нормально большой нос, порядочные уши, две здоровых руки:-). Да, смеешься, но ты хотела знать это, правда? Вот я и бьюсь, как мне описать себя. Надеюсь, что все написанное устроило тебя для первого раза и утолило твое любопытство????? Корректно ли мне также спросить больше про тебя? Если ты напишешь, то только тогда ты заметишь, как сложно писать про себя. Ах да, я еще и курильщик. Я курю один, в одиночестве и от одиночества.

Я открыт для всего, как детская тетрадь: в продольную полоску или в клетку… хи-хи-хи:-)) ”

Глава 14

– С добрым утром! Ну вот, в кои веки решил женщине кофе в постель принести, а она сама тут как тут. – Федор укоризненно развел руками, с удовольствием разглядывая полусонную Лариску, замершую в проеме двери, как раме.

– Хорошо-то как, господи… – протянула она, потягиваясь, отчего мужская мятая футболка задралась на ней, целиком оголив ноги.

– Как спалось?

Лара забралась в кресло около стола, подтянула коленки к подбородку, обхватила их руками:

– Мне снился сон. Мне снилось, что я с тобой, что все хорошо, и я так боялась проснуться… Знаешь, как бывает, проснешься, а обнимаешь не человека, а одеяло? Я так боялась проснуться, а проснулась – я обнимаю тебя, и все хорошо.

– Ты такая красивая.

Он разлил кофе по чашкам, нашел сахар, подсохший лимон из холодильника.

Лариска, просыпаясь окончательно, замечала подробности. Что за странная квартира? С одной стороны – дом Федора, где когда-то ей были знакомы каждый уголок, каждая безделушка. С другой – какое-то чужое помещение, какая-то пародия на прежде любимое место.

– Грустно, да? – поймал ее настроение Федор. – Два года ведь чужие люди жили. Какие-то мои вещи ушли, какие-то – появились новые, от них. Мне и самому не по себе: вроде дома, а вроде бы и нет.

– С тобой дом оживет.

– Не со мной – с тобой.

“Я помню, как мы с тобой встретились… и в первые три секунды все решилось. Я не знаю, бывает ли на свете любовь с первого взгляда… Я до сих пор так и не поняла, что это было. Но когда мы расстались, даже не обменявшись телефонами, мне вдруг стало так больно. Мне было радостно, но и больно. Я поняла, всей своей сущностью ощутила, что ты, что с тобой – это все всерьез, это по-настоящему. Что все – навсегда. Что эти отношения потребуют меня целиком. И не только меня целиком – меня сегодняшнюю, сиюминутную – но и меня ту, которой я должна стать, ту, которая я есть. А это такая колоссальная, такая почти невыполнимая, такая мучительная ежедневная и ежечасная работа, браться за которую не просто страшно, а и опасно, потому что можно не выдержать и сломаться. И я испугалась.

Раньше я не понимала, как подруги могли сказать: вот, мол, со мной, там, парень заигрывает, а я боюсь начинать отношения. “Что значит – боюсь, как это? – не понимала я. – Ведь отношения – узнавание нового человека – это всегда здорово!”. А встретив тебя, я поняла, как это бывает – просто страшно. Летишь в пропасть и не можешь остановиться. А мне так не хотелось боли, не хотелось мучений, не хотелось этого железобетонного слова “навсегда”… И я начала свой бег от тебя.

Все эти годы я бежала от тебя. Я пряталась, я переезжала с места на место, я заводила какие-то отношения… Я думала, что можно что-то изменить, что всего этого можно избежать. Но каждый раз, когда мне казалось, что все удалось, я снова встречала тебя. И снова начинался мой полет.

Помнишь, как я приезжала к тебе по ночам? Это я пыталась и пыталась, и пыталась заводить отношения. Но на первом же свидании, стоило мне выпить хоть немного алкоголя, у меня тут же срабатывал автопилот – по полгода родители у тебя пропадали в командировках – и я ехала к тебе. Я приходила к тебе, и ты меня впускал, не спрашивая, откуда я и надолго ли. И даже если у тебя была дома какая-нибудь женщина, ты все равно впускал меня и стелил в другой комнате, а когда я просыпалась, ты спал со мной.

Дальше было только хуже. Я шла ва-банк – я не пила алкоголь, я ложилась в постель с другими мужчинами. Но когда они прикасались ко мне – они это делали не так, как ты. Они говорили другими голосами, от них пахло не так, как от тебя. Они были замечательными – добрыми, ласковыми, умными, но у всех у них был единственный недостаток – они не были тобой.

И тогда я уже начинала понимать, что именно такой и должна быть верность – когда ты не смиряешь свои порывы в угоду кому-то, из чувства долга, а, напротив, полностью свободен во всех своих проявлениях, но вместе с этим просто не можешь заставить себя прикоснуться к кому-то другому, снести чужое прикосновение.

Тогда, рядом с тобой, я вообще стала замечать, что жизнь моя перешла в какое-то другое измерение, как, если бы это была компьютерная игра – будто я перешла бы на другой, более высокий, уровень. Но в отличие от игры, когда ты точно знаешь, что новый уровень есть и это ради него ты раз за разом бьешься, бегаешь, ищешь подсказки и воюешь с гадкими монстрами, твоя сегодняшняя жизнь, тот уровень, на котором ты находишься в данный момент, кажутся тебе единственно возможной реальностью, лишая всякой надежды что-либо изменить…

…Помнишь, как в самом начале ты кормил меня оливками? Они тогда еще только появились в продаже, и я их не любила. А ты этому очень удивился и сказал: “Я научу тебя есть оливки”, и я подумала: “Надо же, на земле шесть миллиардов человек, а кому-то есть дело, ем я оливки или нет”.

У нас все время не было денег и по полгода не было, где встречаться. Мы брали у Шаповалова ключ от его мастерской – своей у тебя тогда еще не было. Эта мастерская всегда напоминала мне рассказы Короленко о тяжелом быте рабочих людей: в окно под самым потолком видны были только людские ноги. Люди постоянно куда-то спешили, бежали, а мы лежали на диване, и нам никуда не надо было торопиться – мы уже пришли туда, куда стремились.

Я никогда не знала, о чем ты думал – как всех прочих мужчин, спрашивать тебя было бесполезно – и потому проецировала на тебя свои мысли, чувства и ощущения. И это могло быть правдой, потому что все у меня в голове и на душе было просто: мне было хорошо.

Я смотрела на Шаповаловские картины на мольберте, стенах, на полу, на столе. Наверное, на них были нарисованы какие-то люди, но, может быть, какие-то другие, иные, чем мы, и потому не всегда опознаваемые, но всегда радостные, веселые, беззаботные – как мне тогда казалось. Ты все время критиковал Шаповалова, а я восхищалась только твоими полотнами. На Шаповаловские смотрела молча. Люди на холстах были нашими сообщниками.

У Шаповалова тоже никогда не было денег – он разводил краски дешевым растительным маслом, и они сохли неделями. Утром мы неизменно оказывались замазаны масляными красками с ног до головы. И это несмотря на то, что всегда старательно оттаскивали картины подальше от дивана. Утро всегда начиналось с заметания следов: мы старательно подкрашивали те места в картинах, с которых ночью умудрились стереть краску. Вот поэтому я и говорю, что люблю абстракционистов: были бы это реалистичные картины, нам бы ни за что не удалось воссоздать все в точности. Иногда мы входили в раж и подрисовывали несколько больше того, что стерли, но Шаповалов никогда не замечал соавторства, потому что он все время был пьян.

Шло время, а мне все также – уже на работе – кто-нибудь неизменно указывал на пятно масляной краски на волосах или на запястье, и я краснела, смеялась и совсем не спешила его оттирать. Жизнь все больше била и ломала меня, но существовало место, где среди картин можно было смотреть на суетящиеся ноги со стороны, выпасть из земного броуновского движения и подчиняться в своем свободном полете совсем другим законам, и быть свободнее, больше, сильнее… Помнишь, иногда мы брали кисти и писали какую-нибудь гениальную картину одну на двоих, которую Шаповалов потом с легкостью продавал, приняв за свою, и вместе с нами пропивал деньги?

Потом у тебя появилась своя мастерская, потом – своя квартира. Я полюбила оливки. Темные, светлые, с косточками, без косточек, с анчоусами… Я говорила о своей любви каждому из этих смешных маленьких плодиков. Я смирилась. А ты уехал.

Я думала, с твоим отъездом все наконец-то закончится. Умерла бабушка, и мне досталась в наследство квартира. Моя. Собственная. Квартира. Мой дом. Я впервые стала сама себе хозяйкой. Я сама выбирала мебель, нанимала рабочих сделать ремонт, покупала все те смешные мелочи, которые делают дом уютным. И мне уже стало казаться, что я получила то, о чем мечтала – свой собственный настоящий уютный дом…

А неделю назад я встретила тебя у памятника Кирову. И мы пошли к тебе. А ночью я проснулась и вдруг остро, с ошеломляющей ясностью поняла, что я – дома. Что вот он – мой дом, и не было никаких двух лет, и ты уехал только вчера, а сегодня вернулся, и все так же пахнешь растворителем и красками”.

Все это Лариска хотела сказать Федору. Но день заканчивался, и начинался новый, заканчивался – начинался, и каждая минута была наполнена таким всепоглощающим смыслом – поход Федора в магазин, ее приготовление обеда, совместный выезд на озеро с чайками и соснами на берегу – что разорвать эту цепочку счастливых мгновений не было никакой возможности и, казалось, никакой надобности. И Лариска об этом молчала. О некоторых вещах гораздо приятнее молчать, чем говорить.

Лариска вернулась со смены измотанная, но это была такая мелочь рядом с огромным всепоглощающим счастьем – прийти вот такой усталой домой к тому особенному мужчине, которого ты ждала всю жизнь. Распахнув дверь, она жадно втянула носом родные запахи их теперь уже общего дома. Прислушалась – в ванной тихо шумела вода, на кухне – сам с собою разговаривал телевизор.

Она переоделась, разогрела заботливо приготовленный Федором ужин – вода все также шумела. Но дверь в ванную комнату не была закрыта, и это был их знак – заходи, составь мне компанию. Лариска взяла на кухне табуретку, зашла и уселась во влажном пару рядом с ванной. Федор, сидя в пене, намыливал мочалку. Засучив рукава, она взяла ее у него из рук и принялась мыть его, как когда-то в детстве мыла ее мама: молча, деловито, как посуду, но вместе с тем с какой-то необычайной нежностью, как будто она была каким-то сокровищем, дивной, чудом сохранившейся вазой, и мать страшно боялась ее разбить.

Обычно все эти помывки заканчивались одинаково: Федор затаскивал сопротивляющуюся и верещащую Лариску к себе в ванну. И вспомнилось сразу: когда она мылась, так же не закрывая дверь на защелку, он мог неожиданно влететь в ванную, схватить ее, мокрую, мыльную, и утащить на кровать. И такие радостные были эти минуты – со щиплющим глаза шампунем, мочалкой, которой она шутя отбивалась от него, и необычайной, проникновенной близостью между ними.

Но сегодня настроение у него было совсем другое, а поскольку настраивались они друг на друга моментально, но и Лариске было не до игрищ. Он сидел, задумавшись, обхватив руками коленки и пристроив на них подбородок, она – думая о том же самом – бережно терла ему спину под аккомпанемент вытекающей из ванны воды.

Потом она принесла чистое полотенце, тщательно вытерла его и завернула в халат. Он сел на бортик ванны, спиной к ней, она – рядом на табуретку. Она ласково потрепала его полотенцем по волосам, вроде бы вытирая, и опустила руки. А он сидел рядом, но был такой одинокий, такой далекий и вместе с тем – такой родной, с таким знакомым загривочком, ложбинкой между лопатками, куда так удобно утыкаться носом во сне…

Не выдержав, она притянула его к себе, и он легко, как будто только этого и ждал, передвинулся с бортика к ней на коленки. Она обняла его, уронив мокрое полотенце на пол и не заметив, а он вжался в нее, положив руки поверх ее рук: большой голый мужчина, разменявший пятый десяток, а потому с брюшком, нелепо тощими ногами и редеющей шевелюрой на коленках у маленькой в мокром халате женщины с большими детскими глазами и уставшими женскими руками, неумолимо выдающими возраст. И уже больше ничего не существовало в этом мире: ни ванной комнаты, ни квартиры, ни города; не было ни больных, ни здоровых людей, не было ни горя, ни счастья – только спокойный полет планеты по орбите и двое – мужчина и женщина – приникшие друг к другу и на мгновение обретшие покой.

“Privet Tatyana!

Jalka chto mi stoboipoznakomilis nimnochka pozna.. ya bil v Rossii 14–17 marta na seminar. Teper tolka priedoi oktyabr. Svobodnoe veremya mala, no ya mnogo chitau i chtau.. ochi loblo xodojestvenoe literatrora – Tolstova, Torginev, Chexov, standal, Balzak, RomanRolan,Herman Hesse i Milan Kondra.

Ya kajdi den malo govoru lodiam i mne eto ne hvataet….Ya ni mogo pisat na roskom bokve

potomochto net o menya ruski redakter,no ti mojesh pisat na roskim bokvami..ya mogo chitat.

Bila ti za granitsa?Pichi svoi nomera..pozvaniu pogavarim…poka.

Alvand Hamedan”

Глава 15

Татьяна простудилась.

Сидела безвылазно дома, ставила на ночь горчичники и не успевала менять носовые платки. Но, несмотря на физические страдания, на душе у нее было легко. Вся эта нелепая истеричная поездка казалась ей не более чем страшным сном. Внутри где-то она все же чувствовала, что что-то в ней изменилось, но боялась спугнуть это ощущение.

От нечего делать она подолгу сидела в Интернете. Искала информацию о международной обстановке, вооружении, войнах. И это занятие все больше затягивало ее, заставляло о многом задуматься.

Андрей во всем оказался прав. Он во всем был прав. Татьяна пролистывала страницу за страницей, и ей становилось все страшнее. Она как будто очнулась и впервые посмотрела вокруг. И выходило так, что, кроме старательно обрисованного глянцевыми журналами мира бутиков и косметических новинок, карьерного роста и дорогих машин, был еще один и гораздо более значительный мир, в котором продолжалась гонка вооружений, люди убивали друг друга и в детских домах плакали дети-сироты.

Татьяна неожиданно вспомнила свое детство – там, далеко в прошлом, больше всего на свете она боялась не Бабы-Яги и не Кощея Бессмертного. Детство пришлось на период холодной войны – государство растило из детей патриотов и старательно воспитывало ненависть к Америке. Время от времени в школьном кинозале учащимся показывали “правильный” мультик. Он назывался по имени героя – “Босоногий Ген” и рассказывал об ужасах атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Видимо, очень наглядно. Потому что впечатлительная семилетняя Татьяна потом не один месяц кричала во сне – не могла забыть увиденных ужасов: тысяч умирающих людей, облезающую кожу, страх и смерть на экране. “Босоногий Ген” был нарисован теми же красками, создан по той же технологии, что и “Винни-Пух”, “Ну, погоди!”. Может быть, на взрослого человека большее впечатление оказали бы документальные кадры… Но в детской голове не могло уложиться, что любимые “мультяшки” могут быть о таком…

В советской стране первоклассники знали такие слова, как “облучение”, “радиация”, “атомный гриб”, и умели шить ватно-марлевые повязки, надевать противогазы. Татьяна хорошо помнила вой сирен за окном школы, помнила, как все бежали в бомбоубежище, чтобы, когда начнется всамделишная атомная война, быть к этому готовыми.

Она не хотела быть готовой к атомной войне. Слушая, что падать на землю на открытом пространстве следует не головой к взрыву, а обязательно – ногами, сутью своей, детской наивной тягой к жизни она понимала, что в любом случае – умрут все. И некому будет, как Садако Сасаки, делать тысячу бумажных журавликов, чтобы загадать единственное желание – жить. Ведь даже шестьсот двадцать семь журавликов никому не помогут.

Потом появилась Саманта Смит. Это было удивительно: оказывается, там, в далекой и опасной стране, дети тоже хотели мира.

Америка почему-то стала хорошей. Татьяна помнила, как всем классом они рисовали бесконечных белых голубей и писали на них: мы не хотим войны! Говорят, их потом посылали куда-то. Говорят, в саму Америку.

Но детство – на то оно и детство: когда все быстро забывается. Стали забываться слова “радиация” и “атомный”. В 1986 году – это потом, гораздо позже, Татьяна вспомнила этот год, соотнесла даты – в 1986 году, в мае, ее родителям случайно досталось три дешевых путевки на Украину. На юге все было так ярко, необычно. Там вовсю уже продавали крупную спелую клубнику, и вода в реке уже была теплая. Только местные почему-то не купались, стояли и смотрели на них с берега, но ничего не говорили.

– Неужели же под этим небом возможна война? – в который раз она задавала себе этот вопрос, глядя в пронзительную июньскую синь за окном. – Разве это не страшно, что наши дети готовятся к войне?

Татьяна стала читать газеты, внимательно смотреть новости и думать, думать, думать…

Даже на переписку с потенциальными женихами она вдруг посмотрела по-другому. Как она воспринимала все эти письма? Сидела, смеялась вечерами над корявыми фразами, над смешными потугами разрекламировать себя. Надувшись от важности, размышляла, куда лучше поехать на халяву – в Грецию или Австралию… А сейчас как-то вдруг представила их всех – немолодых уже, чего-то вроде бы в жизни достигших – в разных концах света – таких одинаковых, одиноких. Неужели же они действительно – со всеми своими трогательными рассказами про родителей, детей, с которыми после развода имеют право видеться только раз в неделю, про любимых собак – верят, что можно вот так, через Интернет, найти на другом конце земного шара свою половинку? Неужели же и в других странах – все то же самое: ты ходишь на работу, ездишь в общественном транспорте, встречаешься с немыслимым количеством людей – и по-прежнему остаешься один?

Ей всегда казалось, что мужикам жить гораздо проще хотя бы потому, что при разводе дети всегда остаются с женщиной. Да что там – при разводе! В любой момент мужик, узнавший, что женщина беременна, может удрать – не брать на себя ответственность, не возиться с памперсами, а спать ночами спокойно, ходить по барам и заводить новые знакомства. Когда она думала об этом – в ней кипела обида на жестокую женскую долю… А теперь за этими скупыми на слова письмами открылась для нее совершенно другая грань: да, женщине остаются дети – со всеми сопутствующими проблемами безденежья и бессонных ночей, но вместе с этим ей ведь остается и радость видеть, как твой ребенок растет – вот он делает первый шаг, идет в первый класс, первый раз влюбляется… А что достается мужчине в том случае, когда они, два человека, мама и папа, не могут дальше жить вместе? Вместе со свободой ему остается видеться с ребенком раз в неделю по решению суда. Это в лучшем случае. В худшем – не видеться много лет, а потом, когда он повзрослеет, когда кажется, что есть надежда объяснить, что папа не такой плохой, как это пыталась представить мама, получить взгляд, полный ненависти, и понять, что нет тебе оправдания, нет и никогда не будет.

Вспомнилось, как она ездила в детский дом-интернат для умственно отсталых детей в ста километрах от города, в поселке Светлый. Эти дети, смотреть на которых было не просто больно – страшно. Вспоминались лица – туповатые, но детские, добрые, и нищета – слава богу, что эти дети не могли понять, где, в чем они, как они живут, – унижающая, лишающая человеческого облика и узников этого заведения, и персонал. Плесень на стенах, убогие колченогие кровати, серое постельное белье: один комплект на двоих…

Как все это может существовать в наше время? Как могут все эти люди – Татьяна смотрела в окно, выходившее на центральную улицу – ездить в дорогих машинах, думать о предстоящем отдыхе в Египте, покупать своим избалованным детям мороженое, когда всего лишь в ста километрах от них стоят эти ужасные корпуса, и маленькие человечки, обиженные и богом и государством, не знают, что такое бананы?

Татьяна все думала, думала. Впервые в жизни, наверное, ей не было скучно с самой собой…

И позвонил Андрей.

– Привет, ты где? – спросила Татьяна, еще не вполне понимая, что слышит его голос.

– Я приехал из леса, я хотел бы увидеться с тобой. Я ведь скоро поеду домой, к родителям…

– Приходи… – просто ответила она.

Договорились на вечер, часов на восемь.

Татьяна сходила в магазин, купила продуктов – ей хотелось устроить что-то вроде романтического ужина при свечах. В городе везде – во всех переулках, на площадях и бульварах – цвела сирень: белые, розовые, сиреневые кисти плотно облепляли кусты, делая их похожими на пирожные. Она подошла к одному, наклонила ветку и, уткнувшись носом в мелкие цветочки, жадно вдыхала с детства любимый запах. Ах, как ей хотелось видеть во всем хорошие знаки – знаки, стопроцентно обещающие ей, что сегодня она будет любить и будет любима!

“Конечно, все теперь будет не так, совсем не так”, – думала она, накрывая на стол и надевая свое единственное вечернее платье. Она забыла уже и о ядерном оружии, и о вселенском одиночестве, и о никому не нужных детях-даунах – стала просто женщиной, ожидающей на свидание мужчину.

Часы тикали.

Татьяна сидела в темно-синем длинном платье, открывающем спину, в изящных туфельках, накрашенная, за накрытым на две персоны столом, с вином и свечами. Восемь, полдевятого, девять… Не зная, чем занять себя, она просмотрела с диска какой-то фильм, не понимая, о чем он, поставила другой. Телефон Андрея был отключен.

В одиннадцать она поняла, что он не придет. Ноги стал сводить холод, как там, в безымянном озерце в Сергееве, и неумолимо на нее волнами накатывалось отчаяние.

Татьяна налила в бокал вина, выпила залпом. Налила еще один. Подумала – чего уж там – и принялась за еду. Неужели же в жизни это – единственный смысл? Неужели же и правда вся жизнь ее зависит от Андрея – двадцатилетнего мальчика, который и сам не знает, чего хочет в этой жизни?

Она пересела напротив, за другой прибор, налила вина в чистый бокал. Но ведь так не может быть! Должно же быть в жизни что-то еще. Только – что? На секунду ей показалось, что в дверь стучат. Она подскочила, прислушалась… Но это глухо ухало о ребра ее собственное сердце, отсчитывая свой ритм. Это всего лишь билось ее собственное сердце. Сердце… но разве этого мало?..

Андрей пришел в половине первого.

Татьяна хорошо подшофе со слегка размазанной косметикой сидела, закинув ноги на стол, и лениво цедила вино из бокала. От роскошного пиршества остались жалкие остатки, и было видно, что из второго прибора с бокалом тоже ели и пили.

– Ты что?! – возмутился он. – Не одна была?! Я бегу, волнуюсь, чувствую себя полной сволочью, а она тут с кем-то другим развлекается.

– А-а… – она махнула рукой. – Тут Петрович забегал…

“Hi!

Меня звать Алег. Я приехал в Канада давно поетому плохо пишу руским языком извините. Я есть из Торонто это город в канада. Живу я когда мне было 12 лет а сечас мне 35 годов и я есть канадский ситизен. Я делай имиграция для людей кто хочет быть в канада. Мне 35 лет я имиграциони юрист. Говорю по руски хорошо. Если плохо пишу поправь. Хочу писать друг другу и познакомить с тобой. У мне все ест но я не хотеть быть один. Раньше был только работа и денги а теперь я понимал что работа это мало а нужно более. Сам я приехал из Киев это Украйна совсем давно. Я часто еду по бывший СССР и имею в Росия, Украйна, Молдава, Исраел, и прибалтик свой офис. Если есть интерес мы можем следующий раз увидит друг друга. Напиши если можно интересно о себе Рaскажи о себе, какой ты и что делаеш подробнее куда любиш ходить из дому.

Алег”