Текст книги "С дебильным лицом"

Автор книги: Ирина Мамаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Глава 10

Андрей проснулся с тяжелой головой. С трудом разлепил веки, огляделся. Он лежал на полу на матрасе в чужой квартире. Сильно хотелось пить. Мутило.

Андрей с трудом поднялся, побрел на ощупь искать кухню. Нашел. Открыл холодную воду и приник к животворящей струе. На столе стояла початая бутылка водки, лежали остатки закуски. Судя по пустой таре под столом, вечер вчера удался. Он сел у окна и закурил.

Тело ломило, как будто по нему пробежало стадо мамонтов. Он пытался вспомнить какие-нибудь подробности, но в голове, как у Винни-Пуха, были одни опилки. Монотонно капала вода из крана, трещал холодильник. Неожиданно в комнате раздались какие-то громкие звуки, и Андрей до смерти перепугался. Мышцы напряглись, сердце подскочило к горлу, но, отловив себя на неадекватной реакции, Андрей успокоился и прислушался.

В дверном проеме возникла неопределенного вида девица:

– Привет.

Андрей поморщился, но выдавил из себя что-то похожее на приветствие. Память озарили вспышки воспоминаний: он сдал философию, он приехал к Коляну… Но они почти не работали. Колян заплатил ему, предложил отметить сдачу экзамена, и они поехали в кабак. Потом пили у Коляна дома. Были какие-то его друзья. Колян все кричал, что нужно снять баб…

Девица между тем, косясь на Андрея, быстро собрала со всех тарелок остатки вчерашней роскоши и, усевшись за стол, стала быстро жевать. Андрей закрыл глаза.

– Клево, хоть пожрать нормально, – голос у нее был противный, ноющий.

Андрей поморщился.

– А чё? – обиделась. – Чё я не отработала, что ли? А дружок у тебя ничё, бодрый, хоть и в жопу бухой был. Ну чё ты, чё ты кривишься-то? Чё я в деревне-то у себя видела? А тута, в городе, ниче, клево, даже работу нашла. Да, у меня и работа есть – рыбой торгую на центральном рынке. Клевая работа. Только платят мало. Ты вот жрешь деликантесы, – она так и сказала “деликантесы” и показала на колбасу салями, – думаешь, мне не хочется?

Андрей закурил. Его мутило. Он случайно встретился с девицей глазами: нос картошкой, смазанная косметика, как будто она только что плакала. Есть ли ей восемнадцать?

– Думаешь, мне это все нравится? – неожиданно просто сказала она и при этом послюнявила палец и провела пару раз под глазами, чтобы стереть некрасивые разводы.

Андрей заметил эту неловкую попытку понравиться, и ему стало стыдно.

Это был фильм. Пошлый фильмец с банальным сюжетом и дешевыми статистами. Вот медленно появился в дверном проеме кто-то похожий на Коляна. Пленка заела. Он замер. Наступила оглушительная тишина. Но киномеханик стукнул по проектору, и раздался звук, и началось движение.

– А ты чё тут делаешь? А ну пошла на … отсюда! Пошла, пошла, – и Колян неожиданно резво кинулся к девице, ухватил ее за руку и стал выталкивать, а она то пыталась хватать что-то со стола, то – вцепиться в Андрея.

Что-то мокрое шлепнулось Андрею на лицо. Он вытер рукой щеку. На руке была кровь. Сознание, как недоработанная программа, “зависло”. Но потом Андрей все-таки сообразил, что это – кетчуп.

Андрей шел по городу, так и не ставшему ему родным.

Чужому городу. Весеннему, солнечному, людному, но чужому. Вот идут они все навстречу, рядом друг с другом, иногда даже глазами встречаются, а никому ни до кого нет дела.

Почему он не поехал вчера к Татьяне?

Почему, ведь хотелось же поехать, хотелось?

Учась на первом курсе, завел Андрей щенка. С комендантом договорился, с соседями по комнате – а он тогда еще не с Димкой и Петром жил, с другими. Идешь домой – в общагу с обшарпанными стенами – и знаешь, что кто-то тебе там рад будет.

Но вместе с радостью на него навалилась ответственность. Ответственность оказалась огромная – накормить вовремя, гулять вывести. И связан ты уже по рукам и ногам: ни заночевать нигде, ни уйти на весь день. Есть кто-то, кто целиком и полностью от тебя зависит. Щенок, он что, сам с собой погулять выйти не может, и сидит целый день без Андрея в комнате, как в тюрьме. А когда Андрей выскакивает с ним, стиснув зубы и не глядя на часы, опаздывая, на улицу на пять минут, хрипит и душится на поводке в страстном, таком естественном для пса желании побегать, изведать этот мир, попробовать его на нюх, на вкус, рассмотреть. А Андрей тащит его, упирающегося, скулящего, назад, в четыре стены.

А в комнате, стоит только сесть ему за компьютер или лечь с учебником, хватает свою игрушку и прыгает, прыгает на Андрея, а потом просто стоит и в глаза смотрит с надеждой: поиграть?

Миллион раз Андрей давал себе обещания гулять с ним каждый день хотя бы по часу, играть с ним хотя бы по полчасика… Но каждый раз не сдерживал обещаний. И это чувство вины накапливалось, давило, отравляло ему всякую минуту общение с братом меньшим. И когда щенок сорвался с поводка и удрал, Андрей, конечно, бегал по району, искал, звал. И жалко ему было и щенка, и себя. Но как-то все быстро забылось. И жить стало легче.

“Я хочу детей”, – однажды сказала Татьяна, и ему стало страшно.

Но это было давно… Как же это было давно!

Он вспомнил эту женщину. Он представил ее. В дурацком халатике, открывающем некрасивые коленки. Глупая, отвратительная, мерзкая привычка для взрослой тетки – носить девчоночьи халатики и тапочки с помпончиками! Как, когда произошла эта перемена? Как будто кто-то вырубил рубильник, отключил ток: вчера еще все внутри вибрировало от напряжения, а сегодня – все тихо, как на кладбище.

Думать о Татьяне не хотелось, но навязчивая память снова и снова возвращала его к последним встречам с ней. Хотел ли он думать о ней плохо, хотел ли он обижать ее? Чем больше он пытался сделать для нее что-нибудь хорошее, тем меньше у него получалось. Чем ласковее становилась она, чем больше пыталась угодить, тем сволочнее он вел себя с ней. Чем теснее она прижималась к нему ночами, тем жарче шептала что-то в ухо, тем больнее ему становилось. Ему было нечем дышать в ее объятьях.

В общаге в их комнату набилось человек пятнадцать. “Наверное, Димка с Петром сдали какой-нибудь экзамен”, – Андрей мучительно соображал, что происходит. Но все были как-то странно взбудоражены. Да и вещи лежали не на своих местах. Андрею сразу налили, и на него накинулся Петр.

– На нас кто-то ментов навел.

– Я чист, – испугался Андрей. – А вы?

– Да что мы, придурки, что ли. Они к Димкиным патронам привязались. У него же глобальная коллекция, больше двухсот штук и все разные. То, что на столе

стоит, – мелочь.

– Я знаю. А что, патроны нельзя хранить?

– Так ёп-ты, блин! Оказывается, по правилам коллекционирования они просверлены должны быть. А так – забрали все на хрен.

– Какой бред! Что, менты не понимают, что это же под каждый калибр свой ствол иметь надо, это же нереально! Да неужели не понятно, что не будет он никого мочить!

– Да галочка им нужна, а не безопасность. Заставили его добровольную сдачу оформить.

– Жалко. А где Димка?

– За водкой пошел.

Димка вернулся и с водкой, и девушками. С медичками. С тремя большеглазыми первокурсницами, забившимися поначалу в угол. Но после первых стопок они осмелели, стали громко смеяться и стрелять глазками.

Андрей опохмелился, и ему полегчало. Вчерашний день потихоньку складывался в голове, как пазл. Он пошарил по карманам, выгреб какие-то жалкие копейки… Развел его Колян вчера, напел, каким взрослым и крутым он выглядит, скупая деликатесы и дорогую водку. Мутная злоба поднялась в нем, подступила к самому горлу. Исподлобья он оглядел компанию…

И сердце вдруг подпрыгнуло, толкнулось изнутри о ребра… Одна из девушек мучительно была похожа на Аленку. И он не мог на нее смотреть. Очень хотелось, но не мог. Андрей нервно закурил.

Вместе с Аленкой они двое суток бегали и искали щенка. Вместе с Аленкой покупали все, сразу ставшие любимыми, фильмы и диски. Вместе с Аленкой в комнате появились новые занавески и цветастая скатерть на столе, сразу превратившая общажную комнату в его дом. Только у Аленки была такая тонкая шея и такие красивые коленки, и только она умела так хитро смотреть на него, забавно морщить нос и заразительно смеяться без повода, просто потому, что жить – хорошо. И рядом с ней ему на самом деле было хорошо.

Андрей посмотрел на медичку. Едва докурив и затушив окурок, он автоматически нашарил на столе свою пачку, помедлил и снова закурил. Думал, уже забыл Аленку, думал, уже отболело все, отошло. Ан, нет. Фигушки. Как бы не так. Кто-то из ребят сказал тост, вместе со всеми Андрей выпил.

Девчонка сама смотрела на него. Поглядывала. Хмельное веселье накатило на Андрея. “Чего смотришь, чего? – мысленно заговорил он сам с собой. – Раскраснелась уже. Взять бы тебя за руку, да и увести отсюда. Знаю, что пойдешь. Думаешь, на край света поведу? Не-ет. Нет, дорогуша. А пойдешь”. Захотелось и правда взять ее за руку и увести, утащить в какую-нибудь пустую комнату, куда-нибудь в сушилку и сразу, не разговаривая, не глядя, завалить на кровать. Почувствовать свою власть над этой, как будто над той. Больно, больно-то как!..

Он вышел из общаги и пошел, не разбирая дороги, куда глаза глядят, тихой безветренной майской ночью. Бродил бесцельно по каким-то чужим дворам, пока не остановился в изнеможении, не выспавшийся, уставший, как загнанная лошадь, в каком-то тихом переулке.

И услышал странный звук.

Как будто вокруг что-то мерно щелкало. Что-то текло – как невидимая река, неосязаемая, потусторонняя река. Звук был необычным и завораживающим, и он стоял, не смея пошевелиться, чтобы не спугнуть наваждение.

И понял. Кругом были тополя, и с нежных новорожденных листиков сыпались отслужившие свое время почки. А он все слушал и слушал, и не мог наслушаться, не мог оторваться. И до того ему вдруг стало хорошо, стало так легко…

Может быть, это и есть то единственное, настоящее, что есть у человека, – вот такие мгновения: стоять и слушать, как майской ночью сыплются с тополей почки?..

“Greetings Tanya!

I found your personal advertisement on the Internet and I decided to respond to it because I think you are a quite special person. Below is some information about me and attached my picture. I would be delighted to receive respond from you and get to know if you would be interested to get acquainted with me.

Best personal regards, Slavik Gracon.”

Через час:

“ Tanya, where are you? I’m dreaming about you and waiting your answer!

Yours, Slavik”

Через сутки:

“ Tanya, you don’t like me, you don’t want to contact with me?! Am I ugly? Write me! Please…

Slavik”

“Приветствую тебя, Таня!

Я нашел твое представление в Интернете и решил откликнуться на него, потому что, я думаю, ты – необыкновенный человек. Ниже немного информации обо мне и моя фотография. Я буду рад получить письмо от тебя и буду рад, если ты решишь переписываться со мной.

С наилучшими пожеланиями,

Славик Гракон.

Через час:

Таня, где ты? Я мечтаю о тебе и жду твоего ответа!

Через сутки:

Таня, я тебе не нравлюсь, ты не хочешь общаться со мной? Я урод? Напиши мне! Пожалуйста…”

Глава 11

Люди делятся на две категории: одни легко начинают конфликт, устраивая истерику и сразу вываливая на другого весь негатив, другие напротив стараются всеми силами избегать выяснения отношений, заталкивая обиды поглубже. В результате первые зарабатывают себе астму, а у вторых открывается язва желудка.

– Он мне не звонит! Он не отвечает, когда я ему звоню! – Татьяна заламывала руки, бегая у Лариски дома по комнате. – Как он может! Ну как он может так поступать со мной!!! За что?!

Она дошла до края и не ждала уже, что мучительные приступы вытаскивать телефон и смотреть, смотреть на него с бьющимся сердцем пройдут, что отступит, отпустит ее это смешное желание – во что бы то ни стало услышать его голос.

Лариска вязала свитер и слушала ее.

– Я не могу, не могу без него!

– Ты же сама говорила, мол, все, надоел, пусть подрастет сначала? Неужели у тебя к нему все так серьезно? – удивилась Лариска. – Бросай его, хватит мучиться, ищи себе другого, постарше, поумнее. Что ты так к своему пупсику привязалась?

– Да, я все делаю неправильно. Все не так, не к месту. Наверное, я не то говорю, неправильно себя веду… Но я ведь не хочу ничего плохого! Я просто не умею, я не знаю, как. Я ведь живу первый раз. Мне негде научиться, мне никто не может подсказать. Я не знаю, как мне быть, я не знаю…

– Не знаешь, что делать, – не делай. Расслабься – оно само как-нибудь устроится.

– Оно не устраивается! Мне все в жизни опротивело, даже танцы! Я не знаю, куда себя деть вечерами. У меня какая-то апатия, усталость… Я в панике – мне кажется, что это теперь навсегда, что нет никакого выхода из этого состояния, что все бессмысленно.

– Это нормально, это бывает, – пыталась мягко ее успокоить Лариска. – У человека не может быть постоянно только подъем. Бывают ведь и спады. Это просто пониженный уровень энергии.

– Я знаю! Но что делать-то? Где ее взять – эту энергию?!

– Попробуй отвлечься, найти себе какое-нибудь увлечение, хобби. Есть же у тебя какие-то знакомые, кроме Андрея? Навести старых подруг, родственников – кого-нибудь. Узнай, какие у них проблемы. Эта истина стара, как мир – если тебе плохо, то найди кого-нибудь, кому еще хуже, и начни ему помогать. Не можешь словом утешить – дари людям что-нибудь. Только не замыкайся на себе, на своих проблемах.

– Да хуже, чем мне, – некуда! – обиделась Татьяна. – А ты еще предлагаешь мне заморочиться чужими проблемами!

– Да не заморочиться, а начать помогать, отдавать энергию. Чем больше помогаешь, отдаешь – тем больше получаешь. Конечно, зациклиться на своем пупсике проще, сидеть и жалеть себя.

– Ты думаешь, я не понимаю, да? Я не понимаю, что я привязалась? – Татьяна не слушала, а думала о своем, все больше заводясь. – Да! Я действительно зациклилась, привязалась, вцепилась мертвой хваткой. Как бульдог? Пусть, как бульдог. Мне иногда кажется, что мне на свете ничего больше не нужно: только лежать рядом с ним, когда он спит, и смотреть на него. Просто смотреть на него. Он такой красивый… Он такой… беззащитный, такой трогательный – мой мальчик. И вместе с тем он – мой любовник. Как это? Меня это каждый раз удивляет. Я не знаю, чего тут удивительного… Ты понимаешь… о чем я? Я иду по улице – это ужас! Этот город полон двадцатилетних мальчиков. Они идут, красивые, молодые, свободные. Они идут, а я смотрю на каждого, и мне хочется пойти за каждым из них. Лариса! Я схожу с ума. Я не могу быть одна. Понимаешь? Меня вырастили, меня так воспитали, что женщина не должна быть одна, что рядом с ней должен быть мужчина. Что женщина должна выйти замуж, родить детей. Я читаю эти модные журналы, я совершенно с ними согласна: надо делать карьеру. Кому-то это надо. А что делать мне, если я родилась, чтобы быть чьей-то женой? Я хочу любить! Я хочу любить и быть любимой. Я так устала таскаться на работу, менять лампочки и чинить розетки, смотреть вечерами телевизор. Я как побитая собака после всех своих романов. Мне так много доставалось от жизни – неужели же я не заслужила счастья? Я понимаю, нельзя кидаться на мужиков, нельзя навязываться, а надо сидеть и ждать… Я ни разу не сказала Андрею “мой”. Ну там, “мой милый”, “мой хороший”… Знаешь, почему? Ведь он бы сразу обозвал меня собственницей, сказал, что я хочу охомутать его, привязать к себе, не знаю, что там еще… И вышел бы скандал, и я бы снова оправдывалась… Чего плохого в том, чтобы сказать мужчине “мой хороший”?! Я не понимаю. Я. Не. Понимаю. А он мне всего три раза сказал “моя”: “хорошая моя”, “бедная ты моя” и “моя женщина”, – Татьяна сорвалась на крик. – А я хочу быть чьей-то женщиной! Я хочу, чтобы кто-то был рядом, кого можно обнять… кто бы обнял, утешил, погладил по голове… Мне страшно. Михайлов меня бросил… Я выгляжу смешно, да? Старой истеричкой? Но мне больно…

Она испуганно перевела дух. Лариса молчала.

– Да, я привязываюсь. Я это чувствую. Я знаю, как это неприятно, когда кто-то привязывается. Но я ничего не могу с собой поделать. Я в ловушке, я не знаю, как с этим бороться. Иногда мне кажется, что если бы мне сказали, что можно вот это, вот эту привязчивость, как-то отрезать, отделаться от нее, я бы избавилась, по живому бы выдрала. Как попавший в капкан волк перегрызает себе лапу, чтобы выжить… – и замолчала ненадолго.

– Ведь все у нас с ним еще будет? Ведь еще только все начинается… И все будет хорошо. Он переедет ко мне жить. Мы будем жить вместе. Он повзрослеет. Он станет совсем другим: обязательным, ответственным, будет зарабатывать деньги, и мы с ним заведем детей. Понимаешь, детей: таких маленьких, хорошеньких… Только он почему-то мне не звонит…

– Что ты говоришь? Что ты говоришь? Что у тебя с ним будет? Посмотри правде в глаза: все уже давно кончилось, и не надо цепляться за прошлое, надо принять все, как есть… – Лариска по-прежнему была невозмутима и мудра, и рядом с ней Татьяна со своей истерикой чувствовала себя полным ничтожеством.

– Хорошо тебе рассуждать с умным видом! Сидит тут, ручки сложила, как святоша. А сама-то! Спишь со всеми подряд – как это называется? – тут же мстительно выдала она. – Хорошо, ты спишь со всеми, сильная такая, уверенная, мужиков кадришь пачками – скажи мне, что делать?! – ей вдруг захотелось уйти, но больше устраивать шоу было не перед кем, и Татьяна схватила подругу за руку. – Я не могу больше, не могу, не могу… Я слабая. Слабая… Зачем такие, как я, рождаются на свет? Зачем меня так воспитали? Меня никто не любит, я никому не нужна. Мне так больно… – и она разрыдалась.

– Я могу тебе сказать? – непонятно было, обиделась Лариска или нет. – Почему ты думаешь, что я – сильная? Ты вообще знаешь, какая я? Что ты обо мне знаешь? Ты ведь только о себе говоришь постоянно, о себе и об этом Андрее. Ты никогда ничего у меня не спросишь: как я живу, чем я живу?!

– Я только о себе говорю?! – взвизгнула уязвленная Татьяна. – Да все я про тебя знаю! Ты никого не любишь, спишь сразу с несколькими мужиками. И, заметь, я ни разу тебя не осудила, всегда вежливо здоровалась с твоими хахалями!

– Не осудила! За что меня судить? Что ты видела – как ко мне кто-то приходил? Что ты понимаешь! Я их всех люблю. Всех, таких, какие есть: глупых, умных, богатых, бедных, женатых, полных придурков… Люблю! Ты не представляешь, как я их люблю. Сейчас, – она подскочила к шкафу, вытащила пачку фотографий и стала совать их Татьяне. – Это – Киселев, это – бывший шеф, красавчик, это – Гришка, сосед по прошлой квартире… Я их всех люблю. Я для них для всех все сделаю. У меня столько любви в сердце, что хватит на весь мир. А что будет через десять лет, через двадцать? Все мои подруги будут сидеть в окружении семьи: детей, внуков, а у меня будет только пачка фотографий мужчин, которых я любила… Может быть, мне тоже хочется, чтобы кто-то был рядом…

– Не смей! – закричала Татьяна. – Не смей мне все это говорить! Я тебе так верила. Я тебе… завидовала. Я думала, только я – такая дура… Ты мне никогда ничего не рассказывала…

– Конечно, ты считаешь, что я для того и живу, чтобы выслушивать все эти рассказы про твоего пупсика.

Теперь Татьяна схватилась за голову: подруга была права. Но вместо того, чтобы попросить прощения, она выскочила из квартиры, громко хлопнув дверью, и, как ей казалось, навсегда.

– “Не смей”! – передразнила Лариска, обращаясь к пустоте. – Кто я, что я? Я мечтала о квартире, о своем жилье. Ну, получила я ее – и что? Что осталось – посадить сына? Я думала, я буду радоваться. А мне тошно. Я не знаю, зачем я живу. А ведь мне еще проще, чем другим. Меня профессия оправдывает – я же людям служу, я врач! Да, я постоянно говорю гадости о хирургах. Потому что я – хирург! Я всю жизнь мечтала делать сложнейшие операции. Отучилась в университете, закончила ординатуру, меня взяли в центральную больницу к известнейшему не только на наш город хирургу, а и на всю страну. И почему я сейчас не в операционной, а езжу на выезды, спасаю алкоголиков от белой горячки, ловлю сумасшедших?.. – Вот мои руки, – она протянула вперед руки, показывая, как если бы Татьяна стояла перед ней. – Они трясутся. Немного. Но достаточно, чтобы полоснуть скальпелем по артерии. И случайно убить человека. Вот так. Поэтому вечерами я или пью, или тащу в гости мужиков. И мне даже деньги не нужны – мне их не на что тратить: я ничего не хочу… А еще в детстве я музыкой занималась… Верила, что буду музыкантом, буду выходить на сцену…

Высказав все это в пустоту, она потерянно постояла так еще несколько секунд, не зная, что делать. Поискала по квартире спиртное. Не нашла. Включила телевизор, нашла вазянье и взялась за спицы. Но мысли прыгали, рука не слушались. И было тошно так, что хотелось умереть, или, точнее, хотелось чтобы все это закончилось, просто закончилось, как кончается спектакль: актеры раскланиваются, уходят за кулисы и на сцене медленно гаснет свет.

Но уйти было некуда, и свет не гас. Лариска физически не могла оставаться одна. Но ведь у нее подруг, кроме Таньки, не было. И тогда, как обычно, захотелось мужчину. Не секса, как такового, а кого-то живого теплого рядом, чтобы уткнуться носом… и забыть, забыть про все. Хотя бы ненадолго. Вытерла набежавшие слезы. Умылась. Бросилась звонить одному, другому… Но – странно – все были рады ее звонку, но у одного жена приехала, второй – на работе задерживался, третий – собирался на рыбалку…

Нервно хихикая, с безумным взглядом, она несколько раз пробежалась по квартире… Схватила газету с объявлениями, городской телефон и, сама плохо понимая, что творит, вызвала мальчика из агентства. Хоть в чужого, хоть в кого-нибудь – уткнуться носом, вдохнуть запах мужчины, почувствовать кожей его объятья. Растерялась, не зная, как это обычно бывает. Побежала было в ванную… Но остановилась на полпути – растрепанная, с красными веками, хлюпающим носом женщина без возраста, без лица, без имени, обхватившая сама себя за озябшие плечи.

А когда пришел мальчик – не смогла.

Положила деньги на стол:

– Ничего не нужно делать. Только – не уходи. Я прошу тебя.

И взялась – растрепанная, с опухшим лицом – за смычок.

Мальчик по вызову неловко притулился на краешке дивана и старался не смотреть на нее. Ему было стыдно

“Я – всего лишь твой сон.

И останусь – сном…

Как в ночи глухой – долетевший стон.

Мое имя – звук, отдаленный гром…

И – иду в ночи, как всегда – один…

Разум мне – слуга, совесть – господин.

Страшен, может, показался лик?

Это просто – ночь… я уже – привык…

Если Вам не понравилось стихотворение – лучше не отвечайте…”