Текст книги "С дебильным лицом"

Автор книги: Ирина Мамаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Ирина МАМАЕВА
С дебильным лицом

А н н у ш к а: А у тебя есть повесть о любви?

И р а: Да они у меня все в общем-то о любви…

А н н у ш к а: Нет, именно о любви, о взаимоотношениях мужчин и женщин.

И р а: Наверное, нет.

А н н у ш к а: Напиши, пожалуйста, такую повесть. Мне срочно нужно все знать о любви…

“Hello Tanya! [1]1
  Здесь и далее – реальные письма, полученные в ответ на реальную анкету (с авторской орфографией).


[Закрыть]

You have the look of my dreams the most pretty face. My name is Yannis and I am 41 years old and 1.80 m tall. I am living in Athens, in Greece. My first profession is underwater archaeologist (I spent more than 10 years excavating ancient shipwrecks, studying the finds and expose to the museums) but I have also my own business (importing luxuary swiss watches). I love the sea, travelling and discovering interesting new people, places and cultures. I need communication like fish need the water. I am leo of sign (born the 15 of August). I wish to know more about you and your life there. Do you know Greece? Нave you ever been here? I hope one day you will accept my invitation and give me the opportunity to be your guide here. I am sending you a couple of my photos. I hope you like them.

Yours, Yannis”.

“Привет, Таня!

У тебя самое замечательное лицо из моей мечты. Меня зовут Янис, мне 41 год и я метр восемьдесят ростом. Я живу в Афинах, в Греции. Моя первая профессия – подводный археолог (я провел 10 лет, доставая со дна моря античные находки, которые потом попадали в музеи), но у меня также есть свой собственный бизнес (импорт дорогих швейцарских часов). Я люблю море, путешествовать и знакомиться с новыми людьми, местами, культурами. Мне нужно общение, как рыбе нужна вода. Я лев по знаку зодиака (рожден 15 августа). Я надеюсь больше узнать о тебе и твоей жизни. Ты знаешь Грецию? Ты была там? Я надеюсь, однажды ты примешь мое приглашение и дашь мне возможность побыть твоим гидом в Греции. Я посылаю тебе парочку своих фотографий. Надеюсь, они тебе понравятся.

Твой Янис”.

Глава 1

Снег местами уже сошел, земля оголилась – мокрая, черная, непролазная грязь вперемежку с прелыми листьями и мусором. Солнце светило по-весеннему радостно, но только еще больше подчеркивало впечатление убогости и нищеты. Два корпуса интерната, котельная и хозпостройки в весенней грязи – все выглядело заброшено и сиротливо.

Делегация – люди, волею судьбы и должности вынужденные посетить это место, – чертыхаясь, осторожно ступали за бодро шагавшим впереди директором интерната в больших кирзовых сапогах. Наконец, миновали территорию и вошли вовнутрь, брезгливо отряхивая снег с обуви и заранее морщась.

– Проходите сюда, – радушно махнул рукой Сергей Иванович Шанин, директор детского дома-интерната, – в этом корпусе нормальные детки. Более-менее, конечно. Они ведь у нас все умственно отсталые, дебилы, дауны, аутисты по диагнозам. Специфика у нас такая.

Пока гости в сопровождении санитаров поднимались по лестнице, он рассказывал:

– В этом корпусе тяжелых нет. Они здесь у нас все общительные, гостей любят. Некоторые даже в школе учатся. У нас здесь для них специальная школа организована.

– Сколько классов они у вас оканчивают: семь, девять? – спросил кто-то.

– Что вы, для большинства научиться есть ложкой и завязывать шнурки – огромное достижение, – вздохнул Шанин, но тут же с гордостью добавил. – Но есть те, кто учится считать и читать.

Поднялись на второй этаж.

– Вот тут у нас палата девочек… – продолжал рассказ директор, медленно двигаясь по коридору, а кто-то из санитаров вполголоса предупредил:

– Вы поаккуратней…

Татьяна шла вслед за всеми в каком-то неопределенном волнении.

Дети действительно оказались общительными. В коридор изо всех палат тут же высунулись любопытные мордашки. Но одного взгляда на эти лица было достаточно, чтобы понять их диагноз. Что-то было во всех этих детях не то… Помимо обычного детского – искреннего и светлого – у каждого за спиной стояла, как судьба, страшная болезнь. Любопытство выражалось у всех по-разному. Кто-то из них был болезненно возбужден, и чувствовалось, что возбуждение это мучительно для самого ребенка, что управлять им он не может. Подходит, заговаривает, делает неопределенные порывистые движения руками, сбивается и путается, и нервничает еще больше. Кто-то наоборот, следит за пришедшими настороженно, молча, тяжелым взглядом исподлобья, готовый в любой момент бежать и прятаться. И во всех вместе – что-то животное, не облагороженное разумом, инстинктивное; все они, как маленькие напуганные вторжением зверьки.

Татьяна послушно заходила в палаты, куда заводил их директор, и разглядывала, разглядывала этих детей, не в силах оторвать глаз от их лиц в каком-то похожем, болезненном любопытстве.

По большому счету ей, специалисту по работе с депутатами, делать здесь было нечего и ехать было незачем. Избирательная комиссия, где Шанин был председателем, а она – его правой рукой, работала бы вне зависимости, представляет она себе его основную работу или нет. Но Шанину захотелось показать ей, а ей – развеяться.

Татьяна уже десять раз пожалела о своем глупом желании. До этого момента она, как и большинство людей, предпочитала жить своей жизнью, плыть на своем надежном атлантическом лайнере с высокими бортами, и не знать о существовании подобных заведений. У нее самой детей еще не было, но она не сомневалась, что ее ребенок непременно родится здоровым, красивым и умным.

А теперь вот пришлось идти вслед за депутатами и кандидатами в депутаты, за разговорчивым Шаниным по бесконечным коридорам с обшарпанным полом и облезшими стенами. И заглядывать в палаты с лежачими – не детьми уже, а какими-то полуфантастическими существами с бессмысленным взглядом и слюной изо рта. А около каждой палаты стоит нянечка с большими красными руками, которая целыми днями кормит, поит, таскает на руках в ванную, меняет тряпки, которые, были бы у интерната деньги, можно было бы заменить памперсами, стирает их и вешает сушиться в специальную комнату. А по бокам идут санитары и молча, но строго оттесняют детей, пытающихся дотронуться, схватиться ручонками за незнакомых и интересных людей. И санитары идут, чтобы не допустить этого, чтобы не было гостям неприятно.

– У нас в интернате соблюдается строгий режим. Дети встают в восемь утра и в восемь вечера ложатся. Есть еще тихий час. У нас ведь персонала почти столько же, сколько детей, да и то не хватает. И люди не могут находиться здесь круглосуточно, у них ведь свои семьи… – коридор, наконец, закончился, и Шанин остановился.

– И все детки спят по двенадцать часов? – удивился кто-то из гостей.

– Ну… некоторым мы помогаем спать… А в тихий час они спать не обязаны. Мы не настаиваем – лишь бы тихо было. А кто хочет заниматься своими делами – пожалуйста.

– Какие у них могут быть дела? – не выдержала Татьяна: это был настолько чуждый ей, непонятный и неестественный мир, что ей хотелось хоть как-то определиться.

– У них же есть свои дела, – пожал плечами директор, – кто-то фантик складывает, кто-то веревочку цветную на палец наматывает.

Уходили по другому коридору. Шли на сей раз быстро, задыхаясь от тяжелого больничного запаха. Как голова, бывает, не выдерживает потока информации и хочется всеми силами избавиться от перегрузки, отдохнуть, так тут не выдерживала душа. По крайней мере, у Татьяны. Непонятная, не известно откуда взявшаяся, почти физическая боль скручивала ее изнутри.

Но хотелось испить эту чашу до дна. Как будто расплатиться по прошлым долгам за все свои тридцать лет сытой, уютной, тепличной жизни, полной любви и понимания.

Татьяна отстала, заглянула в ванную, чтобы увидеть то, что она и представляла: старые, плачущие ржавыми слезами трубы, отколовшуюся местами плитку, чугунные ванные. Заглянула и увидела сразу, представила себе, как нянечки окунают в эти чугунные ванны этих чужих нелюбимых детей.

А дети знают только эти усталые руки. И ничего другого не узнают за всю свою короткую не столько из-за диагноза, сколько из-за того, что не нужны они никому в этом мире, жизнь. В восемнадцать лет их переведут в другую тюрьму – дом-интернат для взрослых. Но они никогда не станут взрослыми. И всегда будут ждать.

– Есть какая-то надежда на их усыновление? – спросил кто-то еще в самом начале, но директор, санитары и нянечки только дружно вздохнули.

И никому из детей этого не объяснить. Даже тем, кто научился пользоваться ложкой и самостоятельно завязывать шнурки.

Татьяна вышла из ванной комнаты и поспешила догнать уже далеко ушедших вперед людей. Но не тут-то было. Осмелевшие дети обступили ее и заговорили все хором, дергая ее из стороны в сторону. И только одна девочка оказалась сообразительнее всех. Выглянув из палаты и увидев потерянно стоящую новую для себя женщину, она опрометью кинулась к ней. И прямо с разбега прыгнула на Татьяну, обхватив ее руками за шею, а ногами за талию. Татьяна едва устояла на ногах: девочке было лет десять – двенадцать, но, несмотря на худобу – руки-тростиночки, тонкую шейку, – весу в ней все-таки было килограмм под сорок.

Девочка прыгнула на растерявшуюся Татьяну, обвила руками, прижалась всем телом и замерла с дебильным, бессмысленно счастливым лицом.

Прибежали санитары, оторвали ее от Татьяны, выкрутив руки, унесли в палату. Татьяна уже и своих догнала, и спускались все по лестнице прочь, а крик ее, отчаянный, нечеловеческий, все звучал – завис в душном воздухе, остался.

Глава 2

Татьяна выходила в соседний кабинет сделать ксерокопии, забыв телефон на столе. Вернулась, лениво подошла к нему, предвкушая. И снова предчувствие не обмануло ее – был неотвеченный звонок: “Андрей”. Она довольно повертела в руках телефон, улыбаясь. Но отвечать не стала. Прошлась, приплясывая, по кабинету от двери к окну. Благо она была единственным работником отдела по связям с общественностью и работе с депутатами администрации и могла делать что угодно, не таясь.

Татьяна и сама не заметила, как в один прекрасный день в ее голове начался тот самый нескончаемый разговор с ним, по которому женщина всякий раз безошибочно определяет свое неравнодушие к определенному мужчине. По нескольку раз в день, даже в рабочее время, она ни с того ни с сего начинала про себя что-то объяснять ему, рассказывать, делиться переживаниями, просто думать о нем: где он, что делает. Слишком много лет прожила она от рождения, слишком много событий произошло, слишком много людей возникло в ее жизни, выполнило свою функцию и отошло на задний план, забылось. Слишком много она про себя и про мир знала, и все это ей хотелось рассказать кому-нибудь, кто бы выслушал. А кому же, как не мужчине, который рядом, поведать это как откровение? Как же иначе он поймет ее, узнает, полюбит?

Подошла к окну, прижалась к стеклу лбом и замерла. За окном была весна. Лужи, в которых отражалось пронзительно голубое небо, проталины с необыкновенно черной мокрой землей. С сосулек на крыше шлепались большие веселые капли. Совсем как в детстве, когда каждая весна как в первый раз.

Татьяна машинально собрала бумаги, сложила на столе стопочкой, оделась, выключила обогреватель, свет, спрятала подальше в сумочку телефон и вышла. Домой ехать не хотелось. Неделя выдалась тяжелой – хотелось развеяться. Она решила побродить по магазинам. Весна любую женщину располагает бродить по магазинам. Весной как-то по-особенному хочется выглядеть хорошо: красиво, молодо, бодро. И сегодня Татьяна как никогда, отчаянно, хотела соответствовать московскому глянцевому эталону современной женщины: одетой с иголочки, уверенной в себе, независимой. Днем она испуганно звонила подруге и кричала в трубку: “О ужас! У меня целлюлит! Что делать?!” – и та что-то советовала, например, увлечься ароматерапией: капать в крем для тела апельсиновое масло, и тогда время и старость отступят.

Танечкиной тайной слабостью была покупка туфелек и вообще самой разнообразной обуви. И здесь она была вполне заурядна: этим явно грешит каждая вторая. Остальные, как Танечка, тайно. Может быть, все хотят быть похожими на героиню популярного американского телесериала, спускавшую на туфли все деньги. Или – пытаются соответствовать некоему образу, тиражируемому глянцевыми журналами, которые спонсируются в том числе и обувными магнатами. Танечка же никогда не пыталась докопаться до причины своей страсти: обувь ей снилась. Ей казалось, стоит только купить дорогие, вкусно пахнущие свежей кожей туфли на высоком каблуке, как все и сразу в этой жизни удастся.

Вот она, беспощадная сила рекламы: едут в розовом “кадиллаке” молодые женщины, весело смеются, высовывая над розовыми дверками длинные глянцевые ноги. Главное – каждый день брить ноги, и будет у тебя и розовый “кадиллак”, и море с пальмами за окном, и счастья – сколько хочешь. Главное – каждый день брить ноги, пользоваться дорогими духами, покупать в кредит бытовую технику… А если вдруг у тебя не получается стать счастливым, сделав все, на чем настаивала реклама, сам виноват. Сам что-то упустил, что-то не докупил, куда-то не успел. И будешь теперь коротать свои дни в одиночестве, ибо ты – неудачник, и другого никакого счастья не бывает.

Татьяна, все больше расслабляясь и розовея от возбуждения, бродила по всем магазинам, попадавшимся на пути. Присматривалась и принюхивалась ко всему подряд: тряпкам, парфюмерии, дорогим канцелярским товарам, косметике, белью. Она уже успела купить новую помаду, пудру, кружевные трусики нежно-персикового цвета – процесс покупок затянул ее в свои сети, завладел ею. И тут же, как нельзя кстати, подвернулся ей обувной магазин.

Татьяна – в светлом полупальто, шляпке, дорогом костюме – с изящной обувной ложечкой в руках, красиво выставив ногу в туфельке, любовалась ее отражением в зеркале. Надела и другую. Прошлась по просторному торговому павильону. Туфли, что присмотрела Татьяна, были коричневые. И теперь она, приподнимая юбку-макси и любуясь уже не только ими, но и своими лодыжками, икрами, стараясь принять самую эффектную позу, решала вопрос – что это повлечет за собой. Коричневая сумочка у нее была. Но она была старая, как вдруг стало казаться Татьяне, и не смогла бы соответствовать новым туфлям. Придется покупать сумочку.

Ах, как хочется избавиться от всего черного в гардеробе! Коричневый – теплый цвет. Он ассоциировался у нее с живым цветом древесных стволов, песка на пляже… Хорошо бы еще костюм новый прикупить. Или нет. Ну его – костюм этот. Татьяне вдруг страшно захотелось сменить его на платье. Не летнее, а строгое такое – до пят, воротник стоечкой – но в то же время женственное, плавно обтекающее все изгибы тела. Она покружилась на месте, будто все туфлями любуясь, а сама уже видела себя в новом платье. Только вот какой цвет выбрать?

– Женщина, вы будете туфли брать или нет? Мы уже закрываемся, – окликнул ее безликий голос.

И Татьяна спустилась со своих небес. Ничего не отвечая, сняла туфли. Влезла в свои сапожки, а туфли поставила на витрину. Не спеша, придирчиво оглядела швы, нажала на пятки и потом только посмотрела на продавщиц.

– Да, пожалуй, я возьму…

Как все-таки хорошо иногда – быть женщиной. Купишь себе какую-нибудь безделицу: помаду там или колготки – не говоря уже о туфлях! – и радостно на душе. С заветной коробкой в пакете Татьяна шла по весеннему городу и улыбалась. И люди все шли навстречу и улыбались. Сапожки скользили по наледи, и две бездны, два неба плыли рядом: одно – над головой, с голыми ветвями деревьев, с птицами на ветвях, с проводами и фонарями, другое – под ногами, в лужах, и в нем размокали старые афиши, вчерашние газеты, отработавшие свой срок проездные билеты.

Есть люди, которые не любят весну. Им, видите ли, мокро и грязно весной. А есть другие, которым вместе со всей землей хочется сбросить с себя все старое, всю грязь, все лишнее, и выйти на свет обновленными, свежими, помолодевшими. Весной как-то особенно сильно хочется жить – дышать полной грудью. Хочется любить и быть любимой.

– Да позвони ты ему. Хватит парня мучить, – выслушав Татьяну, пожала плечами Лариска, жаря яичницу с овощами.

Татьяна познакомилась с Лариской на занятиях по фламенко.

Все ее школьно-университетские подруги давно уже повыскакивали замуж, нарожали детей. В их кругу Татьяна чувствовала себя чужой: не в силах поддержать разговоры про новый соус и памперсы, все больше молчала. И даже когда кто-то из них начал жаловаться ей на мужнины измены, и Татьяна, вспоминая свои отношения с Михайловым, пыталась утешить, ей неизменно говорили: “Нет, ты не понимаешь: любовник – это одно, муж – это совсем другое”. Очерчивали тем самым круг, оставаясь внутри и оставляя ее вовне.

Но пустые одинокие вечера надо было чем-то заполнить. И Татьяна пошла учиться танцевать фламенко. Не столько потому, что ей нравился этот танец, сколько из-за того, что он не требовал партнера. На первое же занятие собралось около двух десятков женщин. Татьяна разглядывала их с интересом, но это были либо глупенькие студенточки, которым скорее надо было идти учиться танцевать стриптиз, дабы сразить потом наповал своих таких же глупеньких и перевозбужденных от жизни мальчиков, либо уже немного загнанные жизнью, немного счастливые материнством полные, с мозолистыми руками женщины, еще надеющиеся вырваться из круга, который сами же с упорством чертили вокруг себя. И еще пришла Лариска. С осанкой настоящей танцовщицы фламенко – грудь вперед, подбородок вверх – немного загнанная, немного счастливая, которая сама могла бы кого угодно научить танцевать стриптиз.

Лариска фламенко бросила, а Татьяна ничего, ходила. Била дроби и махала юбкой.

– Ничего, пусть еще раз позвонит. Не буду я ему перезванивать, – Татьяна сидела за столом, закинув ноги на свободную табуретку – боролась с варикозом, – и прислушивалась к здоровому бурчанию в животе. – Он вчера обещал позвонить в шесть, а позвонил после девяти. Меня бесит его безответственность. Пусть теперь помучается. Пусть привыкает выполнять обязательства. Надо же мужиков воспитывать. Чем меньше мужику стремишься угодить – тем больше он за тобой бегает. Мужики не ценят то, что женщины делают для них, они ценят только то, на что их развели. Я держу себя в руках, сама не звоню, а он мне иногда по десять раз в день названивает! – она чувствовала, что Андрей попал в ее сети, и могла позволить себе бахвальство.

Поели, напились чаю, и Лариска притащила из комнаты вязку – незаконченный яркий мужской свитер – и взялась за спицы. Каждому своему мужчине она что-нибудь вязала: носки, шарфы, а самым любимым – свитера. “Видишь ли, – говорила она Татьяне, – для каждого из них мне что-то хочется сделать хорошее. Я же изначально понимаю, что отношения не надолго. Так пусть хоть что-то у него от меня останется, хоть ноги не будут мерзнуть, горло не продует…”

– Андрей высокий такой, большой – э-эх! – Татьяна мечтательно закатывала глаза, в сотый раз рассказывая о своем мальчике. – Настоящий мужчинка. Красивый. Глазки карие, реснички длинные. Вот дожила, завела себе мальчика. Но зато он маленький, глупенький еще, никуда от меня не денется.

– Минутку, – у Лариски время от времени звонил телефон – у ее хахалей тоже наступила пятница, и они жаждали любви. – Да, да. Я тоже. И я тебя, – ворковала она в трубку, – давай попозже? Ах ты, негодник, ай, я покраснела. Ну все. Жду. Целую, – и уже Татьяне. – О чем там мы? Снов тебе больше не снилось?

Татьяна любила разгадывать сновидения. На полочке около кровати у нее стоял ровный рядок сонников. Но единственный вопрос, по которому ей удалось договориться с подсознанием, была прочная связь обуви в ее снах с мужчинами в жизни. За пару недель до того, как Михайлов сказал, что нашел себе другую и уходит, ей приснилось, что какая-то женщина на работе из шкафа ворует у нее демисезонные сапожки на шпильке – те самые, в которых она была, когда познакомилась с Михайловым, – а она не отдает, плачет, умоляет вернуть, но женщина обувает их и убегает в темноту коридоров, победоносно хохоча. Михайлов ушел. И все те месяцы до появления Андрея Татьяна просыпалась от кошмарных снов, в которых она ходила по городу босиком, мучительно краснея от стыда и обиды.

– Не, не снилось…. Зато поклонники письмами завалили!

Пару недель назад Татьяна обнаружила в электронной почте заманчивое предложение: “Заполните мини-анкеты, прикрепите свое фото, отошлите нам, и ВСЕ МУЖЧИНЫ МИРА БУДУТ У ВАШИХ НОГ”. И теперь у них была новая тема для разговоров.

– Русских – на фиг. А из заграничных выбирать надо тех, кто сразу пишет, что готов пригласить к себе, страну показать, и, главное, что все оплатит, – учила Лариска.

– Ты хоть фотки их посмотри!

– Да какая разница, кто как выглядит. Привыкнешь.

Тем не менее она присмотрела полуобнаженного грека на шезлонге на фоне лазурного, как в бразильских сериалах, бассейна.

– А что? И мужик очень даже ничего, и Грецию посмотришь. – Лариска довязала спинку, обрезала нить, отложила спицы и торжественно провозгласила:

– А сейчас я тебе сыграю на скрипке.

Когда-то она занималась в музыкальной школе, и теперь это был вечный Танечкин крест – слушать эти ужасные скрипучие звуки из-под неумелого Ларискиного смычка. Спас ее только звонок в дверь нетерпеливого Ларискиного кавалера.

“Hello!

This is Matti writing to you. I’m 50 yo man from city of Oulu, Finland. I have university education, and work now in a big telecommunication company. I am divorced, having a nice flat in the city center. My daughters 13, 10 live with mother. They don’t love me and it is so sad. I like different outdoor activities, as skiing, hiking, canoeing, blocking berries & mushrooms, swimming, fishing…, etc.

But also I read, and go to good concerts. I have been travelling quite a lot, both for work and in free time. For example in February-01 I was in Africa (climbing Kilimanjaro). I have everything what I need but I am looking for warm, nice & wise attractive woman, who will love me and I need a kid who will love me and will live with me. To get to know each other better I would like to invite you to visit Finland. I know some basic Russian language, too. I attach you a photo of me while I was skiing in the Norwegian mountains. Waiting for your reply – with phone number, please.

With best wishes – along Matti”

“Привет!

Это Матти пишет тебе. Мне 50 и я из Оулу, Финляндия. У меня высшее образование, и я сейчас работаю в большой телекоммуникационной компании. Я разведен, у меня милая квартирка в центре города. Мои дочери 13 и 10 лет живут с их матерью. Они не любят меня, и это очень грустно. Я люблю разнообразную активность на свежем воздухе, такую как: катание на лыжах, пешие прогулки, плавание на лодке, собирание ягод и грибов, плавание, рыбалка и др.

Но иногда я читаю и хожу на концерты. Я путешествовал довольно много и по работе, и в отпуске. Например, в феврале я был в Африке. У меня есть все, что мне нужно, но я ищу милую, красивую женщину, которая будет любить меня, и я хочу ребенка от нее, который тоже будет любить меня, и чтобы они жили со мной. Чтобы узнать друг друга получше, я бы хотел пригласить тебя в Финляндию. Я знаю немного по-русски. Я прикрепил к письму фото, где я на лыжах в горах Норвегии. Жду ответа с номером твоего телефона, пожалуйста!

С наилучшими пожеланиями – одинокий Матти!”