Текст книги "С дебильным лицом"

Автор книги: Ирина Мамаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Глава 8

Говорят, мужчины делятся на две категории: одни, глядя на женщин, в первую очередь обращают внимание на ноги, другие – на грудь. Федор сидел на боковушке в плацкартном вагоне и разглядывал попутчиц. И думал, что чаще всего ему не удается сразу вычленять что-то одно. Сначала, в первые три секунды, – вошел, увидел или задела сумкой по плечу – обернулся – схватывается какое-то общее впечатление.

Но в поезде не до этого. Особенно пока не распиханы вещи, не выдано белье и не принесен чай. Впрочем, это другие суетились, а Федор ни вещей по большому счету за собой не тащил, ни о белье не беспокоился. Сидел себе, как приткнулся сразу, войдя в вагон. Ушел в себя и нахмурился по привычке, чтобы никому не пришло в голову заговорить с ним. И вспоминал отчего-то незнакомку, мимолетно улыбнувшуюся ему на перроне.

Что в ней такое было? Федор, опаздывающий на поезд, и не разглядел толком, и не понял ничего, а ведь тут же заинтересовался, заволновался и остановился в растерянности, как будто забыл что-то. Обернулся. А она удалялась.

Какие ноги, какая грудь? Скорее, как-то вот все оно вместе в ней так грамотно было слеплено, так ловко одно дополняло другое, и вся она шла от него по перрону такая цельная, завершенная в своей красоте, такая далекая уже, что ему вдруг стало тоскливо-тоскливо, и только протяжный гудок электровоза да крики проводниц вернули его к реальности.

Между тем и белье уже выдали, и чай всем нуждающимся в нем принесли, и люди стали вытаскивать из пакетов копченые куриные грудки и вареные яйца. Федор сидел все так же. Хотя и с его молчаливого согласия перед ним поставили стакан в подстаканнике, где в кипятке размокал пакетик дешевого чая и звенела ложка. Он уже почти забыл о незнакомке, пустившись в длинные размышления о природе женской красоты.

Лица ведь бывают разные, но главное в лице – это глаза. На глаза сразу обращаешь внимание. Серые, карие, зеленые – не имеет значения, а вот что в них такое – блеск или смертельная скука – говорят сразу и о многом. Как много женщин с вечно недовольными лицами! Как будто вместе с утренним макияжем они размазывают по щекам раздражение, по губам – обиды, а на лбу запечатлевают лозунг “оставьте же все, наконец, меня в покое!”.

Больше всего в женщинах Федор любил асимметрию в лице и красивые ноги. Вот сидит она напротив, делает вид, что не смотрит на тебя, и ты как раз можешь любоваться ею, любуешься и знаешь, что она следит, смотришь ли ты, и торжествует. Сидит она, лицо вполоборота, а ты все равно видишь, что глаза у нее разной формы. Один поуже, как будто она щурится, смеясь, или задумывает что-то, или просто устала, а другой, наоборот, пошире, веко эдак чуть-чуть вздернуто вслед за бровью от детского какого-то удивления. Или губы немного как-то вбок, как будто она иронично усмехается, на одной щеке есть ямочка – на другой нет: с одной стороны ребенок – с другой женщина. Или еще что-нибудь в таком же духе.

Или просто линии лица и тела немного ломаные, как на рисунке молодого художника – нетерпеливого, азартного ученика – где за робкими неуклюжими штрихами уже видно все его великолепное будущее. Увидишь такую вот руку, резко выгнутую в запястье ради дорогой сигареты и дешевого эффекта, руку в черном облегающем рукаве, в ознобе натянутом так, что одни пальцы да ментоловый дым. Увидишь, и сердце оборвется, потому что это – снова оно.

Или сидишь на скамейке, на какой-нибудь остановке, знакомой тебе до отрыжки, пьешь пиво из горла и смотришь себе под ноги на окурки. Или где-нибудь на вокзале, чувствуя всю свою никчемность и бесприютность в этом мире. Или стоишь около супермаркета: все хорошо, и тебе нужно купить там хлеба, горошка, колбасы и соленых огурцов для “оливье” и туалетной бумаги, а тебе почему-то становится страшно. А мимо возьмут и пройдут ноги.

Самое красивое в ногах – это коленки и бедра. Бывают коленки ужасные, просто отвратительные – широкие, бесформенные, выпуклые – как будто нога никогда не разгибается до конца. И будь ноги с такими коленками хоть двухметровой длины, страшно представить их обхватывающими тебя за талию. Коленки должны быть остренькими, вытянутыми в длину, четко очерченными. Чашечки – красиво и ладно вставать на свои места, когда она вытягивает ноги и закидывает их тебе на колени, придвинувшись. И пусть она потом говорит о чем-то своем, размахивает фужером или даже наблюдает за кем-то другим, они – твои, лежат на твоих коленях, и ты можешь даже их не касаться руками, даже делать вид, что для тебя это ничего не значит, что-то важное и хорошее уже происходит, и ты рад.

Все знают, что высокие и худые женщины красивее маленьких и толстых, длинноногие – коротконогих. Но Федор особым чутьем бывалого коннозаводчика сразу угадывал породу по ногам. Обычно весь рост, вся красота живых манекенов для дорогой одежды, престижных машин и больших городов держится на длинных голенях. Присмотритесь! Голени у длинноногих женщин обычно значительно длиннее бедер. Когда делают операции по увеличению роста, обычно ломают и растягивают специальными приспособлениями именно кости голеней. Но у настоящих красавиц, чья порода была холима и лелеема, как английские газоны, столетиями длинна также и кость бедра, составляя с голенью настолько гармоничное сочленение, что за это ей можно просто все что угодно.

Еще бывает – зайдешь в магазин. А там за прилавком стоит продавщица. С глупым усталым лицом. А шея у нее длинная. Голая такая беззащитная шея. С блестящими стеклышками какого-нибудь колье, которое само по себе – китч и пошлость, наследие тех бус из стекляруса, за которые туземцы отдавали золотые слитки, а здесь – у нее на шее – ничего, даже к месту, даже кажется чем-то стоящим денег.

Шея длинная, плечи покатые. А ниже – грудь. Лифчика на ней нету, и они – грудки – отвернулись друг от друга в разные стороны. И соски – не только сама горошинка, но и весь ореол соска некоторой выпуклостью – едва прикрытые тонкой маечкой, видны. Она тебе говорит: “Мужчина, вам что-то показать?”, а ты уже и забыл, зачем пришел. А на слове “показать” прикусываешь язык.

Федор потихоньку пришел в себя, смирился с необходимостью прожить следующие сутки своей жизни рядом с незнакомыми и слегка неприятными ему людьми с чужими запахами, раздражающими голосами, пустыми разговорами. Он взялся за стакан, пальцем прижав ложечку к краю, чуть помедлил и отхлебнул. На весь вагон воняла чья-то чесночная колбаса. Хотя почему “воняла”? Сытный крепкий дух был очень даже приятен, закономерно вызывая слюноотделение. Даже у Федора, наевшегося перед отъездом так, как будто делал это в последний раз.

Высокие длинноногие женщины с козьими грудками и гогеновскими яркими и неправильными лицами… Конечно, они встречались Федору. Редко, но встречались. Влюблялся он в них сразу же, с размаху, с ходу или нет, или просто терял сразу всякий смысл жизни, кроме одного, как борзые в лесу, едва уловив запах зверя, едва расслышав звук рога, подсказывающий, где он?

Но отчего все время так получалось, что сходился он, жил и, наверное, любил всю свою жизнь совершенно других. Не таких, какие виделись ему идеалом, эталоном, по которому должны были производиться на свет все остальные. Попроще, что ли. Некрасивее? Но и так нельзя, нехорошо было сказать.

Или вопрос нужно было задавать иначе: почему с теми, идеальными, встречавшимися ему, ничего не получалось, кроме боли, суеты и пошлости? Кроме боли, суеты, пошлости и холстов, эскизов, набросков… Несколько раз – чай не мальчик уже – перетряхивало его основательно. Но в какой-то момент оказывались все они – при всей своей наружной страстности – холодными внутри, расчетливыми, чужими. Не могли или не хотели понять его, лишенные того особенного женского тепла, не могли они дать покоя и умиротворенности, которые в конце концов ищет мужчина, когда ему уже далеко не двадцать. Умом-то все понимал Федор. Уходил сам или находил в себе силы не звонить, не искать встреч, когда бросали его. Но все в нем рвалось к очередной такой, заставляя хамить друзьям, обижать подруг, пить и бить посуду, зверея ночами в пустой квартире.

Была ли та незнакомка на перроне одной из них или ему показалось? Федора обдало жаром, как час назад, и он схватился за пустой стакан, как за спасительную соломинку. В последнее время ему все чаще становилось страшно: он боялся, что эта круговерть, карусель эта, где женщины вроде бы меняются, а все остальное, декорации – боль, суета и пошлость – остаются. И сам он где-то сбоку – такой же самонадеянный… беспомощный перед ними… стареющий.

Колбасой пахло все также маняще. Федор даже подумал было сбегать до вагона-ресторана, но тут же разозлился на себя. Знал ведь: съешь что-нибудь, когда желудок и так набит, – будет только хуже. Противно будет и муторно. А поделать с собой ничего не мог. Закинул куртку и постельное на свою верхнюю полку и пошел в тамбур курить.

Поезд довольно бодро тащился по бескрайним лесам или полям – в темноте за грязным окном мало что можно было различить. Накурено было так, что ему, курильщику с пятнадцатилетним стажем, защипало глаза. Но он старательно присасывался к спасительной сигарете. Вот ведь как устроен человек: почувствовал запах еды – сразу хочется схватить, отнять, съесть. Чем голоднее – тем острее хочется. Если не голоден – все равно. А можно ведь просто сидеть и вдыхать вкусный запах. И наслаждаться им. И неожиданно он подумал о том, что женщины – как запахи. А когда ты можешь просто дышать ею, это, наверное, и есть – любовь.

“Hi, my name is Brane. I am 34 and I live in Melbourne, Australia. I saw your presentation on internet and honestly you look like a very fine lady to me. There is something very interesting about you and I would like to know more. If you want to have a friend in Australia please send me a letter and next time I will tell you more about me and I will send you my photo. All I can tell you now is that I am not some fat, ugly maniac behind computer. Are you interested? Buy. Brane”

“Привет, меня зовут Брейн. Мне 34 и я живу в Мельбурне, Австралия. Я видел Вашу презентацию в Интернете и, честно, Вы выглядите для меня прекрасной леди. Там много интересного про Вас, но мне этого мало. Если Вы хотите иметь друга в Австралии, пожалуйста, напишите мне, и в следующем письме я расскажу Вам больше про себя и вышлю фото. Все, что я хочу сказать Вам сейчас – я не жирный ужасный маньяк за компьютером. Вам интересно? Пока. Брейн”.

Глава 9

Чем отличается русская женщина от французской? На приглашение мужчины в ресторан француженка тихонько скажет “Qui”, а русская непременно ответит: “Да вы что?! Что вы себе позволяете?!!”, но потом согласится. На предложение продолжить вечер у мужчины дома француженка тихонько скажет “Qui”, а русская долго будет распинаться на тему “Что вы себе позволяете?!”, но потом согласится. Когда дома мужчина предпримет активные действия, француженка тихонько скажет “Qui”, а русская устроит сцену: “Как вы могли обо мне такое подумать?!”, но потом согласится. С утра француженка незаметно выскользнет из квартиры, написав на зеркале губной помадой свой телефон. А русская проснется, внимательно осмотрит комнату и спросит: “Дорогой, а куда мы поставим наш новый комод?”.

Прошел апрель, начался май. Холодный, ветреный, но все-таки май.

Началась предвыборная гонка, и Татьяна засиживалась на работе. Целый год она ждала этого. Грамотно провести выборы – это был ее шанс войти в состав новой администрации. Сумела же она со своим филологическим образованием за несколько лет подняться от незаметной секретарши до работника отдела по связям с общественностью и работе с депутатами! Ждала целый год, готовилась, а пришло время – ей вдруг стало на все наплевать: на карьеру, на деньги. Пару раз она звонила Андрею, и он сухо отвечал ей, что у него началась сессия, что у него ни на что нет времени. Что ему не до нее. А она все не могла понять – за что?..

И как-то само получалось – работала она точно, четко. По десятому разу вычитывала агитационные материалы, яростно отстаивала свои замечания, выучив наизусть законы и подзаконные акты. На равных, в отчаянном азарте, разговаривая со всеми этими напыщенными политиками – кандидатами. Фанатично оставалась допоздна, потому что ей незачем было спешить домой, некого ждать.

Была пятница, и Татьяна шла с работы измотанная, с пустой головой, удовлетворенная сделанным – красивая современная деловая женщина по большому весеннему гудящему городу. Чувствуя себя именно такой, какой хотела быть, какой видела себя на страницах дорогих глянцевых журналов. И люди шли навстречу такие уставшие, но довольные и улыбались. И не нужно, казалось, было никакого Андрея…

И тут Татьяне показалось, что телефон зазвонил. Она тут же запнулась, сбилась с шага. Суетливо, неловко зажав покупку под мышкой, полезла рыться в сумочку, роняя в весенние лужи помаду, пудру. Как будто весь мир обрушится, прекратит свое существование, если она не успеет ответить. Наконец выхватила телефон. Но это был не Андрей. Показалось.

А люди все так же шли, улыбаясь. Лишь некоторые немного раздражались, что им пришлось обойти, ступая в лужи, растерянную молодую женщину, глупо вставшую столбом посреди тротуара.

– Ты читала Чернышевского “Русский человек на rendez vous”? Там все написано про наших мужиков, – в пятницу вечером Татьяна все-таки выкроила время зайти к подруге, которая, к счастью, была не на дежурстве. – Русский мужик до смерти боится ответственности. Женщины давно уже имеют право голоса, зарабатывают не меньше и способны не только забить гвоздь, но и сделать ремонт или сменить масло в машине. Мужики нынче все такие инфантильные. Они ничего не умеют, всего боятся. Постоянно самоутверждаются за счет женщин. Все, – Татьяна закинула ногу на ногу, – надоел он мне. Андрей. Пусть подрастет сначала. И вообще, современной женщине мужик не нужен.

– В феминистки записалась? – Лариска включила чайник и встала к раковине мыть посуду.

– “Как только я не позволяю мужикам вытирать об себя ноги, все тут же называют меня феминисткой”, – процитировала Татьяна. – А ты у нас покорная домохозяюшка?

– Да нет, ты не поняла, я совсем не против эмансипации. Вопрос в том, как ее понимать, – Лариска вытерла лоб мыльной рукой и задумалась. – Мне противно, когда во главе угла стоит предположение, что мужчина – это, так сказать, нормальный человек, полная индивидуальность и что нужно походить на мужчину, чтобы стать человеком. Но это же бред! Имитировать мужчину ума не надо. Но нужно ли женщине становиться мужчиной второго сорта? А стопроцентным мужчиной ей не стать. Это понятно. И дело не только в половых признаках, а, скажем, в инстинктах, в свойствах психики. Ведь у женщины свое особое призвание в этом мире, и признание женственности лишь слабостью, недоразвитостью, что ли, это полный бред. Я феминистка не в смысле отречения от женственности, а в смысле… пропаганды, что ли, женского начала. Ведь сколько плюсов у женщин? Самое главное – у женщин более устойчивая психика. Если в шестнадцать не отравилась от безответной любви…

– В смысле?

– А…черт!.. Вчера, только заступила, вызов – отравление уксусом. Приезжаем – девочка, шестнадцать лет, напилась уксуса. Едва откачали, увезли в реанимацию. Снова вызов – и то же самое. Ну, думаю, опять закон двойных случаев. Это всегда так: приспичит одному прыгнуть с крыши – обязательно второй дурачок найдется и в этот же день спланирует. Приезжаем, значит, тоже шестнадцатилетняя девочка. Только выпила меньше. Пока везли – рассказала, в чем дело. Первая, значит, ее подружка. Ее мальчик бросил, вот она и решила с жизнью покончить. А эта – за компанию. Ведь “все парни – сволочи”. В результате – первая сожгла пищевод, теперь ей будут искусственную трубку ставить. И на всю жизнь – немая. Голосовые связки сожгла. Вторая только шептать может. И всю жизнь тоже будет только жидкими кашками питаться.

– Это ты к чему?..

– Какие люди у нас глупые. Ну нельзя уксусом отравиться! Сразу ведь сильный ожег, и от болевого шока необходимую, чтобы умереть, дозу не выпьешь. Уж лучше бы с высотки прыгнули. Тогда наверняка.

– Что ты говоришь?!

– А то и говорю, что когда с периодичностью раз в неделю снимаешь кого-нибудь из петли, соскребаешь с асфальта… Не самое приятное, надо сказать, зрелище… Начинаешь понимать, что такое жизнь. И что такое смерть… О чем это я? А, так вот, если женщина в шестнадцать от неудавшейся любви с жизнью счеты не сведет, то все с ней хорошо будет. Это у мужиков постоянно кризисы. А баба – она природой поставлена, чтобы и мужа тянуть, и детей рожать, растить, на ноги ставить. Внуков потом выхаживать… – Лариска снова задумалась. – Знаешь, как лошади умирают от бескормицы? Сначала мерины, кастрированные жеребцы то есть, потом молодняк и жеребцы, а потом только кобылы… Беречь мужиков надо…

– Мне кажется, мы их слишком сильно бережем… Все бережем, бережем… – но тут зазвонил звонок.

К Лариске пришел кавалер. Она радостно взвигнула, встречая его, разохалась, что она не накрашена и в домашнем платье, но переодеваться не пошла, а только засветилась вся, заулыбалась, что, не знай Татьяна правды, поверила бы в то, что этот вот Григорьев для нее – единственная большая любовь на земле.

Татьяна стояла на остановке больше получаса, но маршруток не было. Рядом на скамейке сидел парень, по виду пэтэушник, с девочкой-школьницей. От нечего делать Татьяна разглядывала их. Девочка была крупная, ярко накрашенная, в джинсах на бедрах. Она сидела, и из-под куртки белела голая поясница с узкой ленточкой розовых стрингов. Парень же был худой и прыщавый. Она пыталась с ним завязать разговор, а он только мучительно краснел, пыхтел и намертво присасывался к горлышку бутылки.

– Как учеба? Расскажи, как у тебя дела?

– Да чё, ёп-ты, зашибись.

Оба курили.

– Что ты все время молчишь? Надо учиться разговаривать. Скажи мне что-нибудь! – она потрясла его за плечо и кокетливо поправила волосы. – Скажи мне что-нибудь хорошее!

Мимо проехал пригородный автобус.

– У нас там дача, – вдруг выдал парень, и девочка обрадовалась неожиданной удаче – вцепилась намертво:

– В Шапшезере? Ты туда с родителями ездишь? У вас машина есть? Ты хочешь быть шофером?

– М-м… да… я это… – скривился тот, и тут же у него зазвонил телефон. Парень обрадовался:

– Леха, привет… Да я тут это… Бухнуть? Ёп-ты, иди ты, спрашиваешь! Вы где? Бля буду… Еду… ща… Ждите.

– Ты куда?! – подскочила девочка. – Ты же со мной. Ты же меня позвал. Ты никуда не пойдешь!

– Ну… я корешам обещал.

Он отцеплял ее руки, отрывал ее от себя. У нее уже и тон был не командирский, а ноюще-молящий. И вот она уже плачет.

Татьяна отвернулась. Слушать все это было выше ее сил. Она как будто увидела себя со стороны… Эта мысль о сходстве ей отчаянно не понравилась, но отделаться от нее не получалось.

Она отчаянно выскочила на дорогу и замахала рукой. Тут же рядом остановилась иномарка с тонированными стеклами. Татьяна открыла дверцу и заглянула в салон:

– До улицы Дзержинского подвезете?

За рулем сидел плотный лысеющий мужчина в пиджаке:

– Конечно, садись, красавица.

Обычно Татьяна, садясь в машину к незнакомцу, внимательно слушала свою интуицию, чтобы не влипнуть в историю, но на сей раз она была в растрепанных чувствах и просто шлепнулась рядом на сиденье, вытянула ноги и расслабилась: скоро она будет дома.

Водитель молчал. Тихо играла музыка. Навстречу неслись огоньки ее города.

Но когда машина плавно притормозила, Татьяна увидела, что это совсем не улица Дзержинского.

– Заедем ко мне – не пожалеешь. Я – мужчина обеспеченный, – мужик смотрел на нее, самодовольно ухмыляясь.

– У меня что – юбка по самое не хочу и декольте до пупа, чтобы мне делать такие предложения? – удивилась Татьяна.

– А те, у которых декольте до пупа, мне интере-е-есны, – брезгливо протянул он.

– А другие – не продаю-у-утся, – передразнила она.

Она старалась держаться, но холодный липкий пот уже прошиб ее, и внутри все похолодело.

– Все продаются.

И настолько гадко стало, будто с ног до головы обдали ее помоями:

– Извини, не научилась еще.

Мужик был сбит с толку.

– На Дзержинского-то поедем? – неожиданно усталость пересилила в ней страх, и Татьяна, еще секунду назад готовая броситься из машины и бежать куда глаза глядят, сладко потянулась.

Водитель молча завел мотор, и они поехали.

Объехали вокруг дома и остановились на том же месте.

– А может, все-таки отсосешь по-быстрому?…

– О-ох… – Татьяна брезгливо передернула плечиками и вылезла из машины.

Оказалось, что они просто стояли во дворах, и до ее дома было – рукой подать. Татьяна шла, помахивая сумочкой, стараясь успокоиться: ей было противно. Вот так, походя, любой мужик тебя может оскорбить только потому, что ты – женщина.

Иномарка догнала ее и тихонько поехала рядом:

– Ну постой, постой, пожалуйста…

Татьяна свернула напрямик по дворам. Мужик выскочил из машины и потрусил следом. Догнал ее, все так же не спеша с гордо поднятой головой идущую. Схватил за руку:

– Подожди, я еще не встречал таких, как ты. У меня свой бизнес. Видела мою тачку? Тридцать штук баксов стоит! Я заплачу тебе.

Они стояли друг против друга. Кругом – ни души. Но страха в ней уже не было.

– Сколько ты хочешь? – он продолжал что-то еще говорить.

Татьяна смотрела на толстую, когда-то мускулистую, а теперь уже дряблую шею. Вроде бы и не заметно еще, а видно уже, видно, что возраст. На шее нелепо дергался едва обозначенный кадык. И Татьяне вдруг нестерпимо жалко стало этого мужика. Так жалко, что ей захотелось плакать.

– Слушай, – мужик замялся, – а может, ты меня обнимешь? Ну, просто обнимешь? Крепко. Я заплачу.

И собачья надежда в глазах.

“Привет,

Я Моган. Я из США и сейчас живу в Москве. Мне 28 лет. Я видел тебя на сайте. Мне бы хотелось познакомиться с тобой. Мне еще хочется знать о тебе. Про себя я напишу после твоего ответа. Я стесняюсь писать незнакомому человеку. Я боюсь, что ты не ответишь. Но я надеюсь.

Email: mogans@yahoo.com.

Моган”.