Текст книги "С дебильным лицом"

Автор книги: Ирина Мамаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Глава 12

В последнее время Андрей уже ничему не удивлялся. Ощущение было: он попал в большущий водоворот, и его затягивает, затягивает куда-то, непонятно куда. Если поначалу он еще, по привычке, пытался контролировать события, принимать какие-то решения, то сейчас уже оставил это безнадежное дело. Все выходило совершенно иначе, чем он задумывал, и даже – совершенно иначе, нежели должно быть по простой логике событий.

Это как в каком-то американском фильме была сцена: герои шли вдоль длинного забора, старательно обсуждая, как им решить какой-то важный жизненный вопрос, и только они все распланировали, как миновали надпись на кирпиче: “Life is what happens then we are making our plans”. Тогда это все позабавило Андрея, но сейчас, к своему ужасу, он все больше и больше чувствовал на собственной шкуре, что все

это – именно так и есть. И, что еще ужаснее, что иначе и быть не может. Что человек – это не более чем пешка, что управление своей жизнью – всего лишь иллюзия, что свыше есть кто-то, кто и разыгрывает всю эту игру, называемую в просторечии жизнью, а ты только следуешь его указаниям.

Поэтому Андрей совершенно не удивился, когда на пустой улице за его спиной раздался голос:

– Мужик, сигаретки не будет?

Обернулся – рядом стоял странного вида бородатый мужик в панаме – протянул пачку.

Предложение взять “ее родимую” прозвучало, как логичное развитие темы в рамках выбранной композитором гармонии.

– Федор.

– Андрей.

И они пожали друг другу руки.

– Баба должна быть чем-то занята, – Федор выписал в воздухе красивую дугу одноразовым стаканчиком. – Вот раньше: она на поле вкалывала, скотину кормила, обеды готовила, за грибами-ягодами ходила, при этом еще детей рожала – каждый год! – всех нянчила-воспитывала, мужа ублажала. А сейчас? На работе с восьми до пяти, дома – микроволновка, стиральная машина, пылесос. Да ладно – микроволновка-пылесос, они же еще требуют, чтобы половину домашней – бабской – работы должны выполнять мужики. Равноправие, блин! Детей не рожают. Одного родят после тридцати – и уже мать-героиня. Ахи-охи, месяц грудью покормила – и бабкам на руки. Или няньку нанимает. Ну а на фиг ей это свободное время? Аквариумную крокодилину за сто баксов вечером покормит – вот и все хозяйство. Без работы-заботы с утра до ночи баба, – он сделал эффектную паузу, – шалеет. Бабы же, чего уж там, посильнее нашего брата будут. Только силушку свою куда девать не знают. Ума-то нет. Глазки одни. Вот и таращит их в разные стороны со страшной силой. Я что думаю, почему мужики спиваются? Исключительно ради баб. Приходит она с работы, только на диван привалится, только у нее крыша отъезжать от безделья начинает, как муж с работы навеселе домой – оп-па! И начинается: его надо угомонить, денег не дать, в ванну загнать, от ботинка увернуться, спать уложить, причитания выслушать. Потом всех подруг обзвонить, приобщиться к их опыту. Сбегать к бабе-знахарке. Съездить в супер-пупер-клинику, где от зависимости лечат. Устроиться на вторую работу, чтобы оплатить эту клинику. И мужику хорошо – столько заботы о нем,

и баба – занята. Приходит после всего домой уставшая, тихая, ласковая – ей-богу, так и хочется пить бросить. Ан нельзя. Снова у нее крыша поедет: пилить с утра до вечера начнет, страсти бразильские изображать, соседу глазки строить. От скуки. Сериалы, кстати, эти бабские, тупые очень даже нужны. Не у каждого же мужика здоровье есть – бухать. А так, баба сериалов насмотрится, кулаками намашется, нарыдается – и сидит уставшая, как будто десять гектаров прополола – и что? – правильно, тихая, ласковая. И отупевшая вконец. Посудку помоет и – в кроватку, – ему, видимо, давно было не с кем поговорить.

Сидели на остановке рядом с ларьком. Андрей слушал разглагольствования странного собеседника и чувствовал, как по животу, по всем потрохам разливается блаженное водочное тепло. Рядом на скамейке стояла вскрытая ножом трехлитровая банка соленых огурчиков, и они по очереди лазали в нее грязными руками.

Андрей пытался определить статус мужика. С одной стороны, от того так и веяло успехом и уверенностью, с другой – он смахивал на только что сбежавшего и теперь наслаждающегося свободой каторжника. Одет же был совершенно обыкновенно. На вид ему было хорошо за тридцать.

– Хочешь, я тебя научу, как любую бабу закадрить? – Федор опустошил стаканчик, отставил в сторону и приобнял Андрея за плечо. – Легко. Бабе что нужно? Силушку свою сумасшедшую куда-то девать. Мужики-то все чего пытаются? И так перед ней вывернуться, и эдак, гляди, мол, какой я весь из себя Шварценеггер. А ей это все по барабану. Если ты действительно Шварценеггер и зовут тебя Арнольд, она это и так увидит. А все остальное, извиняюсь за выражение, п…дежь и провокация. Нет, ты к ней, конечно, можешь терминатором подкатить. Но не забудь при первой же возможности раскатать, какой ты весь гениально-неоцененный. Как тебя только-только бросила твоя девушка и что ты на грани, чтобы разувериться во всех бабах. Но! Еще продолжаешь верить, что найдется та единственная, которая вернет тебе веру в людей. Намекни ей в конце концов, что у тебя только что нашли неизлечимую болезнь и жить тебе осталось недолго. Скажи, что подсел на игровые автоматы и никто тебя не может спасти. Ключевое слово во всем спиче – спасти. Бабам постоянно нужно кого-то спасать. Вот и пусть они нас спасают. Ты бухаешь, за каждой юбкой бегаешь, деньги спускаешь, а она тебя ото всего этого спасает – красота!

– Не надо меня спасать! – Андрей захмелел, и ему тоже захотелось поговорить. – Вечно они лезут со своим спасением! Не кури – рак горла будет, за компом не сиди – зрение потеряешь, не пей из лужи – козленочком станешь. Конечно, если так круглосуточно нон-стопом мозги зомбировать, так не то что козленочком, таким козлом станешь!..

– Правильно, но это обратная, нам на данный момент совершенно не интересная, сторона. А нас интересует, как эту их, так называемую, заботу себе на пользу обернуть, усек? Слушай меня, я тебя жизни научу.

Но Андрей не слушал:

– Это же полный трындец. С утра до вечера: не то сказал, не так посмотрел, не туда пошел. Все не так, все – не то. Она пытается сделать меня лучше, чему-то научить, что-то во мне изменить, но я – такой, какой я есть! Я не могу быть другим. Не могу. Постоянно я ее чем-то обижаю, все время я в чем-то виноват, – его несло. – У меня такое ощущение, что она меня держит за горло, что мне нечем дышать. Вечно какие-то скандалы. Чуть что – в слезы! А сама-то – кто?

Андрей говорил о Татьяне. Неужели столько всего в нем накопилось? Ему самому уже и неудобно было, и стыдно, что он вот так вот за здорово живешь поливает грязью свою женщину, но остановиться не мог. Сказались месяцы постоянной дрессировки, постоянного страха сказать что-то не то, сделать что-то не так…

– Дура! Все у нее какие-то графики в голове, правила! Шагу без них ступить не может. И меня под свои правила подстроить хочет. А что я хочу? Что мне надо? Ей

все – по фигу. Я эгоист, да? Я? Да она думает только о себе, хочет, чтобы я как собачонка был рядом, на задних лапках. Она поговорить хочет. Постоянно она поговорить хочет! Хоть бы раз она меня услышала! Даже фразу закончить не дает. И свой рот открывает. Уж как откроет!..

Мужик смотрел на него с пьяной грустью в глазах – понимающе.

Как оказались у него дома, Андрей не помнил.

Звонил Колян.

Андрей не виделся с ним с того вечера, как братец развел его спустить все с таким трудом заработанные деньги.

– Дело, чисто конкретно дело есть. Ты где? Адрес скажи, адрес! – требовал Колян, а потом и материализовался сам за столом на кухне.

Федора почему-то не было, и, обняв Андрея за плечо, Колян горячо шептал ему на ухо, успевая между делом и к чужой водке прикладываться:

– Братан, ё, братан! Меня тут так какие-то козлы прижали – трындец! Плати, базарят, Колян, плати с бизнеса! Ты нам поляну испортил, конкуренцию составил – отстегивай бабло! Какой – отстегивай! Какую поляну? Они после меня чинить тачки стали. Я чё, крайний, что в одном кооперативе гаражи? Да ты видел – они там рядом… сначала налево, потом направо окопались…

Андрей не помнил, чтобы там кто-то еще авторемонтом занимался… И впервые видел Коляна в таком состоянии – Колян суетился и не смотрел ему в глаза.

– Я их, конешна, послал на…Так они, понимаешь, чё сделали? Я тачку как-то оставил на полчаса у гаража, вернулся – ни одного стекла целого. А знаешь, сколько одно стекло стоит? Войны они хотят – будет им война! Мне, понимаешь, чисто пугануть надо их. Чё ты там, блин, втирал про взрывчатку? Чё ее можно легко выкопать в лесу, бомбочку сделать? Да ты не бзди, я не убивать их собираюсь, так, руки-ноги поотрывает – и пусть живут! Я им всем, с…кам, покажу, кто тута главный! – довольный перспективой расправы он рассмеялся.

Андрей безуспешно боролся с его тяжелой рукой на плече, но вывернуться не получалось:

– Какая бомбочка, Колян? Ничего я тебе такого не говорил. Это подсудное дело.

– Зассал, да! А фраерился, фраерился, я даже в натуре поверил, что ты настоящий мужик, а ты – интеллигентик вшивый, зассал, как что последнее братану помочь – не хочешь! Ни фига не можешь никакой взрывчатки достать – трепло!

Андрей засуетился:

– Какое трепло? Я сказал: могу, значит – могу. Это же проще пареной репы: нашел эрпэгэшку, снял взрыватель, на костре растопил толуол, а когда он станет как сгущенка – лей его в любую форму. Мы обычно используем алюминиевые банки из-под пива – осколков меньше. Взрыватель какой-нибудь – можно с часами заморочиться или мобильник использовать… да хоть петарду… Мы так снаряды старые взрываем – мины старые в кучу стащим и рванем разом, чтобы никто не напоролся, – почти оправдывался он.

– Нужны осколки, – стукнул по столу кулаком Колян, – на хрен мне хлопок? Мне нужно чтобы кровища была, чтобы эта падла знала, на кого замахнулся!

– Можно и с осколками… – уже сам не понимая, что он несет, говорил

Андрей. – Только, это… За спасибо я не буду с этим связываться, – спохватился он: лишние деньги никогда не помешают.

Договорились о цене.

– Заметано! А ты – свой пацан, братан! – и они долго обнимались.

Андрей снова сидел с Федором, который, как оказалось, бегал за водкой.

– Это случится, случится! – митинговал Федор. – Я чувствую, что это случится, что никуда от этого не деться…

Андрей, взбудораженный Коляном, завтрашней поездкой с Димкой и Петром копать, мировыми новостями, понимал его слова однозначно: война начнется, и никуда уже от этого не спрятаться. И ощущал себя взрослым и сильным.

Почувствовал себя взрослым, сильным и способным любить. И тут же вспомнил про Татьяну, снова показавшуюся ему милой. Хотелось чего-то настоящего: поступков, людей, отношений. Любви.

Он звонил ей, пытался сказать ей что-то хорошее, как-то объяснить ей свое отсутствие заплетающимся языком, признаться в любви.

– Пойми меня! – кричал он в трубку. – Ты думаешь, я маленький мальчик? А может быть, я юный герой Вселенной? Если завтра случится война, кто придет спасать тебя? Только юные герои Вселенной пойдут в леса, откопают стволы и спасут весь мир. Не надо меня воспитывать, не надо ничего из меня делать! Я – не заготовка, я – человек, я уже есть. Неужели нет во мне ничего хорошего, ничего стоящего, ничего настоящего?!

Сказать о любви не получилось, и Андрей, не думая обижать ее, а просто решив позвонить ей после приезда, отключил телефон.

Потом Федор показывал ему свои старые картины.

Потом они уже почему-то были на улице. Андрею хотелось какого-то действия. То ему казалось, что он всех любит, и эта любовь почему-то начинала течь из него слезами, и он порывался подходить к людям и что-то им объяснять, но не дремлющая рука оттаскивала его и вела куда-то дальше. То ему вдруг вспомнился фильм, где герой каждый день просыпается в шесть, и этот день почему-то все время оказывается 2 февраля. И можно делать все что угодно, но следующим утром все начинается заново. И Андрей представлял себя в такой ситуации и почему-то обязательно с оружием: ведь получалось, что можно убить любого, кто тебе не понравился, кто задел или унизил тебя, и видеть, как он умирает, а тебе за это ничего не будет, потому что утром день начнется заново, и твои обидчики будут живы, а ты будешь смотреть на них и смеяться, вспоминая, как вчера они униженно вымаливали у тебя жизнь.

Дошли по центру до площади и остановились у памятника Кирову.

– Споем, – сказал Федор тоном, не терпящим возражений.

Андрей и не думал возражать.

Запели “Любо, братцы, любо…”

Андрей не знал, красиво ли у них выходило, но петь старался.

Было поздно, и по улицам, казалось, шаталась одна молодежь. Они кричали артистам что-то. Или присоединялись. Или предлагали пиво. В общем, люди вели себя, как-то логично, как будто все только и ждали, когда же, наконец, около Кирова появятся два нетрезвых персонажа и споют.

Но Федор неожиданно оборвал куплет на полуслове. Андрей по инерции немного попел еще, потом удивленно обернулся на собутыльника. Тот со странным выражением лица смотрел куда-то вниз и налево. Андрей проследил за его взглядом. Там стояла какая-то тетка примерно Татьяниных лет или чуть постарше и с таким же странным выражением смотрела на Федора.

– Вот и случилось… – тихо промолвил тот.

“…возникают разные… даже не знаю как мне начали приходить фотографии… обычно времени нету – работаю… или своими делами занимаюсь… но иногда так что-то пропирает и заглядываю в папку автоматически удаленных писем – поглядеть… и смотрю – фотографии… конкурс что ли… или просто… и мыло внизу… я вот думаю – ну такая красивая внешне – неужели проблемы в характере? Вряд ли особенные… значит и с общением не может быть проблем… зачем тогда помещать себя? Наверно это ну женское соперничество, так что ли? Ну кто красивее, кто лучше – а мужики потные сидят за компами и выбирают… странно… тогда подумал, может это как способ найти знакомых? Знакомых в интернете… когда и так реала мало в жизни – еще больше нереальных друзей… а вот что могут думать люди которые выбирают подруг себе ну тока по фотам? Наверно все сразу пишут типа секс предлагают и все такое… не знаю не знаю… большинству может это и надо – девчонок много которые закомплексованы, не имеют нормальых отношений… но опять же я не думаю что это проблема для тебя – и тех кто в одной рубрике – вы же там не уродины какие-нибудь малолетки… вот… в общем конешна чушь гоню – но когда у меня возникают мысли по какому либо поводу я стараюсь их выложить… хотя никому конешна не интересно… если интересно… если так – то отвечай… если и мне будет – то будем общаться… посмотрим в общем…”

Глава 13

Татьяна стояла одна-одинешенька на остановке посередине затерянной в лесах деревеньки. Автобус ушел, малочисленные попутчики – какие-то тетки с котомками, рыбаки со снастями, девочка-подросток, ласково встреченная бабушкой, – быстро разошлись по своим делам. А она все стояла, начиная понимать уже всю абсурдность своей затеи. Но упрямство не позволяло ей отступиться от задуманного. Решительным шагом Татьяна направилась к ближайшему дому, где на колья забора маленькая опрятная старушка насаживала вымытые банки сушиться.

– Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, как мне пройти в Сергеево?

– Пройти-то просто, – легко ответила та, с интересом разглядывая незнакомку, – вона по той дороге, а на развилке – налево. Но зачем же тебе, девонька?

– Мне это… – замешкалась Татьяна, – ну… у меня там знакомые должны быть. Они на пикник туда ушли… в поход. А я отстала.

– Не помню я, чтобы кто-то туда проходил… А идти-то далече…

– Ничего, ничего, я доберусь.

И Татьяна быстрее припустила в указанном направлении, чтобы избежать дальнейших расспросов.

Через пару домов дорога из асфальтовой превратилась в грунтовку, дальше пошли огороды – она вышла за околицу. Но Татьяна вздохнула с облегчением только когда зашла в лес. Солнце весело проглядывало сквозь тучи. На часах было четыре, и к ужину, точнее, к раннему вечеру она надеялась добраться.

Выборы прошли. И прошли удачно. Татьяна, измученная ежевечерними ожиданиями наедине с дверью и двумя телефонами, забыла о мысли использовать их как ступеньку в карьерном росте и просто делала свое дело, говорила то, что считала нужным, не пытаясь понравиться или показаться умнее. Из всех кандидатов ей понравился один – невысокий немолодой уже мужчина, который, когда говорил, краснел и, вдохновляясь, становился почти красивым. Ей понравилась его четкая и лаконичная программа, его внимание к людям. И, сама не замечая, она стала помогать ему: подсказывать, как лучше себя вести, в какую газету подавать агитационные материалы и с какими людьми обязательно нужно встречаться. Пару раз ей даже понадобилось позвонить ему поздно вечером на домашний номер. И она, вроде бы постоянно нервная, постоянно думающая об Андрее, говорила с ним таким спокойным, уверенным тоном, что он решился прямо спросить у нее:

– Как вы думаете, у меня есть шансы?

– Вы победите, – почему-то сразу сказала она.

И он победил.

Дорога шла через лес, и со всех сторон пахло теми самыми, какими-то сказочными, как из детства, запахами, всегда удивляющими, ошеломляющими любого городского человека, давно не выбиравшегося на природу. Пахло хвоей. Прелой листвой. Казалось, что и грибами, хотя для грибов еще было рановато. Постоянно пели какие-то птицы. Доносились шумы и потрескивания. Лес жил какой-то своей особенной умной и доброй жизнью. Татьяна периодически замедляла шаг, любуясь столетней елью, муравейником или неброскими лесными цветами. Даже комары, которых она так боялась, не особенно ей докучали – сломав рябиновую веточку она, играя, помахивала ею из стороны в сторону.

Но что ей была победа на выборах какого-то Валерия Ивановича? Кто ей вообще этот Валерий Иванович? Андрей не звонил, и жизнь без него казалась ей пресной и скучной. Иногда Татьяне казалось, что все в ней пусто, все – лишь мишура, декорации, а живет человек, лишь влюбившись, лишь имея рядом какую-никакую живую душу. И вся она – такая современная, деловая, очень даже симпатичная женщина – была лишь кусочком, половинкой чего-то целого, незавершенной картиной. Зачем карьера, зачем зарплата, зачем независимость в конце концов, если вечерами ты сама для себя жаришь котлеты?

Конечно, у него есть другая. Он завел себе другую! Ревность выжигала Татьяну изнутри, заставляя метаться по квартире, как в клетке.

Вечерами она ждала его. Вечерами она стояла перед зеркалом и смотрела на себя. Нет, не она нужна ему. Не она, не старая тетка с большими титьками – юная тонкая девочка с крепкими, как дикие яблочки, грудками. Она знала это. Но старалась не думать. Думать об этом было очень больно.

Как закончилась предвыборная гонка, Татьяне дали отпуск, но это не обрадовало ее, а, скорее, озадачило. Как проводить время без Андрея? Ей уже было наплевать на гордость, она звонила ему с утра до вечера, но абонент либо был недоступен, либо он просто не брал трубку. По ее прикидкам экзамены должны уже были кончиться, а он – освободиться. Она дошла до того, что была готова идти искать его в общежитие, наплевав, как будет выглядеть и что скажет. Но он однажды поздно вечером сам позвонил ей, пьяным веселым голосом долго объяснял ей, что да, он сдал экзамены, а теперь уезжает с компанией копать.

– Как уезжаешь? А я? А со мной увидеться? Я так по тебе соскучилась, милый мой… Ты обязательно должен со мной встретиться! Я… Я куплю тебе пива… Приходи завтра. Нет сегодня. Прямо сейчас! – испуганно кричала она в трубку.

Но трубка монотонно бубнила свое:

– Я не могу. Завтра рано утром мы выезжаем в Сергеево. А мне еще нужно собрать снарягу. Сделать то-то… сходить туда-то… … – и дальше понеслись гудки, как будто на том конце и не было никому дела, как она, что с ней.

Татьяна как будто обезумела. Она не находила себе места, шатаясь по квартире, как сомнамбула, без дела, без мыслей. Иногда пыталась хоть чем-то занять себя, но все валилось у нее из рук. Мысли скакали, ни одну из них не получалось додумать до конца. Эта свистопляска в голове раздражала и изводила ее. И постоянно хотелось плакать от жалости к себе: брошенной и никому не нужной.

Лариске она из принципа не звонила. Пару раз выбиралась к родителям, но в гостях отвечала невпопад и огрызалась на самые безобидные реплики. Потом Татьяна и вовсе перестала выходить из дома: ей стало казаться, что Андрей никуда не уехал, что он может зайти в любую минуту и поэтому надо сидеть около двери и ждать. Она боялась всего: что он забудет номер кода и у него не будет денег позвонить – узнать, что он застрянет в лифте, что не сработает звонок и она не услышит, что он пришел, и многого-многого другого…

Лес был все так же хорош. Но Татьяна, не привычная к долгой ходьбе, быстро натерла ногу: ни кроссовок, ни удобных ботинок у нее не водилось – пришлось надеть разношенные туфли на низком каблуке, но и это не помогло. А дороге не было ни конца ни края, и комары уже не забавляли ее – лепились ко всем открытым частям тела: лицу и шее, рукам, лодыжкам…

По Татьяниным прикидкам от Капиц, куда она приехала на автобусе, до Сергеева было километров пять, максимум – семь, и через час с хвостиком от начала марафона она должна была выйти к деревне на берегу озера, но шла она уже полтора часа, а ни того, ни другого не было и в помине. И она стала волноваться, озираться по сторонам. Но все еще шла в том же темпе, упрямо, не сомневаясь в том, что дойдет.

– Сходи в церковь, – как-то, давно еще, как само собой разумеющееся сказала Лариска на ее терзания.

– В церковь? – удивилась Татьяна.

– Да. А что здесь такого? Мне когда хреново, я всегда захожу на службу. Ты крещеная?

– Н-да… Меня лет в двенадцать крестили, когда это, помнишь, вдруг в моду вошло…

– Ну и отлично. Вот и сходи, расскажи батюшке про свои проблемы, причастись.

– Не пойду я ни в какую церковь! – тогда почему-то стала истерично визжать Татьяна. Так, что Лариска ее едва успокоила.

Татьяне и самой давно пришла в голову эта мысль: зайти в церковь – остановить свой бег в никуда, задуматься, отрешиться от всей этой пустой суеты, в которую незаметно превратилась ее жизнь. Но что-то ее не пускало. Каждый раз вместе с этими размышлениями на нее накатывала непонятная злость. Жила же она безо всякой церкви. Уж, в крайнем случае, есть на свете психотерапевты или бабки-гадалки. К тому же в ее голове молитвы-лампадки-иконки намертво ассоциировались с нищими и убогими, с маразматическими старушками. А она, Татьяна, была все ж-таки женщиной современной, умной и свободной от предрассудков.

Но чем определеннее она приходила к выводу, что куда-куда, а в церковь она уж точно не пойдет, тем более навязчивой и раздражающей становилась мысль о Боге. Потихоньку ее начали бесить и без того малочисленные храмы ее города.

Татьяна набрела на огромную вывороченную с корнем сосну и, не задумываясь, шлепнулась на нее передохнуть. Скинула туфли и немного помассировала ноющие, налившиеся свинцом ноги. Сняла с плеча сумку, вытащила бутылочку с минералкой и жадно выпила последние капли. Лес уже больше не казался ей ярким и радостным. Небо заволокли тучи, и кругом заметно потемнело. Слева, справа – со всех сторон среди деревьев что-то недружелюбно хрустело, стучало, завывало. Ежеминутно Татьяна оборачивалась – ей казалось, что сзади к ней кто-то подкрадывается. Стало неуютно и страшно.

Но впереди было Сергеево, а значит – Андрей. Отдыхая и из последних сил отбиваясь от насекомых, она представляла себе, как все будет: приходит она в деревню, спрашивает, где здесь остановились студенты, ей показывают. Она идет на окраину, к озеру и видит яркие палатки и весело потрескивающий ветками костер. Ей почему-то казалось, что Андрей будет сидеть именно у костра. Он увидит ее, поднимется ей навстречу. Она не будет кидаться ему на шею при всех. Подойдет, как ни в чем не бывало, поздоровается. И, пожалуй, больше никаких выражений чувств. Он ведь и так все поймет. И все между ними сразу станет правильно, ясно и солнечно. Потом они будут долго гулять вдоль озера, потом – лягут спать в одной палатке…

Она даже готова была пожить с ним в этом дурацком Сергееве пару деньков. Но потом обязательно увезти его в город, в свою квартиру с горячей водой и ванной, компьютером и телевизором, поджарить ему котлет…

Эти мысли придали ей сил. Было уже почти семь, развилку она прошла, но дороге по-прежнему не было видно конца. Татьяна попыталась надеть туфли, но уставшие, моментально отекшие ноги в них не влезали. Она испугалась не на шутку и судорожно стала пихать ступни в обувку, растягивать, почти разрывая, руками кожу, сами собой по лицу потекли слезы. Но в последний момент, когда она уже была готова разрыдаться всерьез, туфли налезли. Татьяна вскочила и, зло пнув дерево, быстро, насколько позволяли силы, припустила дальше, стараясь удрать с этого места, как будто это сосна была в чем-то виновата.

Мыслей не было.

Она шла механически, как кукла. Шла на одном упрямстве – в голове гудело, перед глазами плыли темные пятна. Ноги болели уже нестерпимо, подошвы жгло. Казалось, она идет так уже не первые сутки – монотонно, однообразно, тупея с каждым шагом… Казалось, что это вообще не она – что может делать она, Татьяна, специалист отдела по работе с депутатами, молодая современная женщина, в каком-то лесу? “Андрей, Андрей…” – стучало в висках, и она повторяла это имя, как молитву. И если бы не это – не жгучее желание видеть его, чувствовать его запах, прикасаться к нему – не мысль из головы, а какая-то сильная потребность тела, всей ее сути, то она давно уже плюнула бы на все и повернула бы назад. Или просто упала бы где-нибудь и, наверное, умерла.

Дорога резко заворачивала вправо – на последнем дыхании Татьяна прошла это заворот… И лес неожиданно расступился, и от открывшейся ей панорамы у Татьяны захватило дух. Она схватилась за первое попавшееся дерево, чтобы не упасть.

Дальше дорога шла через заброшенное поле. И выходила к озеру. И на фоне этого озера между темно-серыми тучами и бурно разросшейся травой на полях стоял храм – небольшое полуразрушенное строение с чудом сохранившимися аккуратными главками.

– Господи! Я хочу, чтобы он был рядом со мной! – в исступлении кричала Татьяна, подойдя по пояс в траве к его стенам – вокруг больше не было ни души: ни деревни, ни разноцветных палаток, ни Андрея.

– Господи! Слышишь ты, там, на небесах, я хочу быть с ним рядом! Разве я много хочу? Разве я хочу денег, власти, безнаказанно убивать и грабить? Я всего лишь хочу любить и быть любимой! Разве это так уж много? Ты же сам замыслил, чтобы на земле были мужчины и женщины, чтобы каждый искал свою половинку – так почему же каждый раз только унижаешь человека, показываешь конфетку и отбираешь, почему ты не хочешь, чтобы человек был счастлив? Почему стоит мне только влюбиться, как ты тут же все отбираешь?! Почему у меня никогда ни с каким мужчиной не получается нормальных отношений, чтобы и я его любила, и он меня?! Я не могу быть одна! Я хочу замуж! Слышишь? Я ХОЧУ ЗАМУЖ! А у меня ничего не получается – только боль, унижения, обиды… Почему ты меня обижаешь, за что? Я такая, какая я есть – неужели же я – самый последний человек на этой земле, неужели же я недостойна счастья? Но я ведь знаю, что я – хорошая. Я – хорошая! Это мир такой! Если ты задумал мир именно таким – несправедливым, жестоким, полным боли, то я не хочу жить в таком мире! Мне ничего от тебя не надо! Иди ты знаешь куда вместе со своими храмами и попами! – этого ей показалось мало, и уже охрипшая, захлебывающаяся слезами и швыркающая носом, она перешла на нецензурную брань.

Татьяна прокляла Бога, и мир, сотворенный им, и любовь. Ей казалось, что после этого небеса должны были разверзнуться и свершиться какая-то страшная кара, но ничего не произошло. Разве что пошел мелкий противный дождик.

Дальше жить было невозможно.

В отчаянии она подошла к берегу. Казалось, все так просто – можно одним движением разрешить все проблемы. Броситься в воду – и ничего уже не будет: ни боли, ни страха. Никаких Гавриловых – Михайловых, никаких Андреев. Скинула сумку, куртку. Хотела снять туфли, но испугалась, что второй раз натянуть их уже не сможет, и полезла в воду прямо в обуви.

Она шла и шла, но ледяная вода едва доставала до пояса. Туфли вязли в иле, Татьяна истерично загребала воду руками, как бы помогая себе идти, но все равно быстро выбилась из сил. Ее трясло. Ноги сводило от холода. Она обернулась на ненавистный храм – он стоял все так же: одиноко и неприступно. Дальше идти было бесполезно: противоположный берег, все с тем же лесом, с тонкой ниточкой песчаного пляжа, лежал как на ладони: еще немного – и она выйдет к нему. Татьяна почувствовала себя полной дурой: как уксуса напилась. Повернула назад.

Когда прижимает по-взрослому, когда кажется, что больше уже не вытерпеть, не выдержать, всегда можно себя утешить, что хотя бы один, но выход есть из любой ситуации. Что жизнь можно в любой момент прекратить, как остановить одним нажатием кнопки надоевший фильм. Ан нет, вот так однажды понимаешь, что и умереть тебе не дадут, пока не придет твой срок.

Мокрая, замерзшая, она сидела, прислонившись спиной к кирпичной стене с осыпавшейся штукатуркой. Весь ужас ее положения предстал перед ней: она сидела бог знает где, мокрая, промерзшая до костей. Впереди еще были, как минимум, пять часов ходьбы обратно в темноте и туманные перспективы ночлега. Это в лучшем случае. В худшем – ей придется ночевать одной в лесу, в сырой одежде, не просто без палатки, но и без ножа и спичек, которые она и не подумала взять с собой. Слез уже не было. Не было уже ничего: ни мыслей, ни чувств – только звенящая пустота внутри и огромное, во всю Вселенную, отчаяние.

Но тут выглянуло солнышко. Высветило паутинку от травинки до стены в мелких капельках дождя с испуганным паучком. И неожиданно Татьяне стало спокойно и легко на душе. Как будто это не она только что кричала и билась в стены, как будто совсем не она пыталась топиться… Точнее, будто вошла в воду неизвестного озера одна Татьяна, а вышла какая-то совсем другая… Как будто пришел к ней, одинокой, потерявшейся, кто-то важный, сильный и добрый и объяснил, что теперь наконец-то все будет хорошо. И доверившись ему, Татьяна встала, подобрала вещи и пошла обратно.

Дойдя до леса, она обернулась на храм: зачем-то ей захотелось его запомнить. Зачем он стоял тут, когда ни деревни, ни людей уже не было, когда никто не приходил к нему? Для кого?

Она шла по лесу. И усталость была, и ноги гудели, и комары все так же безжалостно впивались во все открытые места. Но Татьяне казалось, что вокруг нее, вместе с ней движется кольцо света, что кто-то охраняет ее от темноты и диких зверей.