Текст книги "С дебильным лицом"

Автор книги: Ирина Мамаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Глава 5

Татьяне встретился Михайлов.

Почему каждый раз, когда поверишь в счастье – не просто в то, что оно возможно, а бросишься в него, как в теплое море где-нибудь на жарком юге – ты уже окунулась, уже почувствовала, как ласковые воды сомкнулись над твоим разгоряченным телом, ушла в них с головой, зажмурившись, поплыла – все это тут же оказывается сном? Как в детстве – предательская подножка на бегу…

С утра, расставшись с Андреем после жаркой ночи, после удивительной неожиданной близости, Татьяна летала по коридорам офиса, и все мужчины говорили ей комплименты.

Андрей был прав: каждое мгновение своей жизни Татьяне мучительно хотелось прижаться к нему, заключить его в объятья, уткнуться в него носом, спрятаться. Ночами она просыпалась и смотрела на него, и такой он был красивый – ей казалось, она хотела бы вот так лежать и смотреть на него всю свою жизнь, и эта жизнь не была бы прожитой впустую.

В школе Татьяна завидовала женам декабристов. Ей хотелось этой судьбы: бросить все – богатство, балы, наряды – и отправиться за любимым на край света: в Сибирь, в мороз, в нищету. Ехать туда на худой бричке, запряженной тощими лошадьми, с парой сундуков добра, с замерзшими ногами, с пустой головой, в страхе, доверчиво, прижимаясь к любимому, теплому, такому знакомому плечу…

На первом курсе она писала письмо пятикурснику Гаврилову, лидеру университетской рок-группы, снившемуся в мучительных, жарких снах всей женской части пяти факультетов, учившейся в главном корпусе. “Я Вам пишу, чего же боле? Что я могу еще сказать?…” “Каплю жалости” к ее “несчастной доле” он не хранил, поэтому тут же завлек ее в чью-то квартиру, а после, без малейших зазрений совести, оставил.

Когда через пару месяцев его поймали с пакетом марихуаны и посадили в СИЗО, Танечка побежала под окна кричать ему какие-то важные слова. И обнаружила под этими самыми окнами всю женскую часть пяти факультетов в полном составе. Это, наверное, был шанс отрезвиться, вытереть розовые сопли и впервые поглядеть на мир осмысленно, но она его прозевала. Злобно поджав губки, искоса окинув взглядом соперниц, она гордо подняла головку и отправилась восвояси. И, обиженная, писем Гаврилову в колонию не писала.

Михайлов свергнуть существующий строй не мечтал и рок-музыкой не увлекался, но подвернулся ей как нельзя во время. Танечка уже окончила университет, устроилась на работу и получила в наследство от бабушки скромную однокомнатную квартирку. Таким образом, одна часть заложенного в нее добрыми родителями жизненного сценария – образование, работа, налаженный быт – была отыграна, пора было переходить к следующей серии.

И тут, собственно, явился Михайлов. В меру красив, в меру умен, в меру разговорчив. Каждый встретившийся с ним впервые тут же начинал подозревать, что видел его раньше, столь привычна и уместна в любых обстоятельствах была его внешность. На женщин он производил впечатление человека, которому можно довериться. С ним было спокойно. Но ведь и сама Танечка считала себя ничем не примечательной, “как сто тысяч других в России”?..

Впрочем, и на это бы не клюнула она, пришедшая уже к своим двадцати трем годам к выводу, что “все мужчины – сволочи”, если бы не еще одно обстоятельство: к моменту встречи с ней Михайлов Алексей Павлович почему-то оказался брошен женой и безутешен. Брошен и безутешен – а потому его артистичная (читай – истеричная) натура выказала себя во всей красе. В первую очередь – с друзьями. Друзья пару раз молча налили ему водки, а потом почему-то оставили страдать в одиночестве. Неудовлетворенный, Алексей Павлович решил наверстать на работе: женский коллектив, конечно, синхронно с ним закатил глазки, но начальство почему-то не оценило, и маячившая до того должность уплыла к другому. Странно было, если бы они не встретились.

Танечка со своим филологическим образованием, скромной должностью секретаря и квартиркой с ситцевыми занавесочками вдруг почувствовала себя постыдно успешной, сильной и смелой, и рьяно бросилась спасать Алексея Павловича, быстро, впрочем, превратившегося в Алешеньку. Тем более что тот поступил благородно: ушел от жены – как и подобает настоящему мужчине – с одной зубной щеткой. Так, с единственным предметом личной гигиены, он и пришел к Танечке буквально на следующий же день знакомства. Озаботив новую подругу покупкой всего прочего, без чего человеку обойтись невозможно, начиная с трусов и заканчивая вторым компьютером в кредит.

А спасать никого нельзя. Можно, разве что, помочь немного, и то при условии, что человек сам прилагает хоть какие-то усилия для собственного спасения. Лариска, кстати, всегда в таких случаях цитировала девиз первого конгресса российской благотворительности: “Лучшая помощь – помочь человеку не нуждаться в помощи”. Танечка, к сожалению, была не столь мудра, чтобы дойти до того же, и слишком самолюбива, чтобы прислушаться к совету.

Их жизнь – Танечки и Михайлова – сложилась самая обычная, мало похожая на счастливую. Как-то неожиданно быстро из сильной и смелой спасительницы Танечка превратилась в забитую, запуганную мышку, в жертву. Обиды на мужчину, еженощно сопящего рядом, накручивались – налепливались одна на другую, давили, душили и постепенно убивали обоих. “Доброе утро”, – говорил Танечке Михайлов в те редкие мгновенья, когда забывал о постоянном чувстве вины перед ней, и пытался поцеловать, но она в ужасе отстранялась: в этих, уже ставших непривычными словах и действиях ей виделся какой-то страшный подвох, какая-то особенно изощренная попытка обидеть ее.

Но и уйти, точнее, прогнать его, разорвать мучительную связь, не могла. По ночам ей снился один и тот же сон: она идет по центру города, кругом люди, а у нее – глянь! – обуви-то на ногах нет – босая! И все смотрят, и показывают пальцем, и так это унизительно, так позорно… Так жалко она каждый раз во сне опускала глаза, сжималась в комок, что, просыпаясь, изо всех сил хваталась за спящего рядом мужчину, плакала и обещала все простить ему. Михайлову в такие минуты становилось противно и досадно. И неловко за нее. Спать в обнимку он не любил и не мог, и потому раздражался.

Танечка всегда знала, что однажды он уйдет к другой. К какой-то другой – красивой, сильной, уверенной в себе женщине. “К стерве, – успокаивала она сама себя, – все мужики любят стерв. А таких, как я – милых, добрых, заботливых, – просто используют”. И заранее смотрела на Михайлова с ненавистью. И он ушел. Хотя совсем по другой причине.

Танечка жила с ним как бы авансом, ради “светлого будущего”, видя в нем не того, кто он есть, а того, кем он может стать. И чтобы скорее это великолепное превращение осуществилось, она всячески воспитывала и переделывала его. Каждый день она уговаривала себя, убеждала, что нужно всего лишь немного подождать, немного потерпеть и так тщательно взращиваемые в нем достоинства, наконец, дадут свои плоды, а старательно искореняемые недостатки завянут. И когда вот-вот и уже должна была свершиться эта волшебная перемена, как Михайлов ушел к другой женщине с массой недостатков и полным отсутствием каких-либо достоинств. Но ведь есть достоинства, которые не сразу заметишь, – эта женщина всего лишь приняла Михайлова таким, какой он есть сейчас, на данный момент, а не таким, каким он мог бы стать. По крайней мере, Михайлову так показалось. Ведь все мы в общем-то хотим, чтобы нас любили сейчас и таких, какие мы есть.

“Как же это было давно, давно! – думала Танечка, играя на работе в тетрис. – Как хорошо, что все давно позади, и с Андреем все будет не так, совсем не так”. И она по полной программе предавалась счастливым фантазиям с миллионами алых роз и белыми лимузинами. А днем, когда она в обеденный перерыв радостно выпорхнула из офиса, чтобы купить в магазине пирожков, ее перехватила в полете рука с до боли знакомыми часами на запястье.

– Помнишь, я боялась, что он меня бросит? – тем же вечером Татьяна, прикупив бутылку водки и упаковку сока, примчалась к Лариске. – Я так боялась, что он меня бросит и мне будет больно. Но, когда мы расстались, я поняла, что больно мне было, когда он был рядом. Пять лет мне было больно каждый день – представляешь?

– Пять лет с одним мужиком – не представляю. – Лариска, как всегда, была спокойна и мудра.

– Не смейся, я не об этом. Я услышала его голос, и мне опять стало больно. – Татьяна сидела прямо и крутила поочередно кольца на пальцах. – Я думала, уже все прошло. Оно пройдет когда-нибудь? Сколько можно меня мучить? Я же живой человек! А этой сволочи все мало – встречается еще!

– Что он хотел-то? Зачем остановил?

– Спросить, как дела…

Татьяна терла лицо руками, забыв про макияж, и уже начинала хлюпать носом. Лариска ее жалела.

– И это – пройдет. Пройдет это, Танька. Хрен с ним – с Михайловым. Давай выпьем. У тебя Андрей есть. Хоть бы показала его. А то все говорим, говорим, а я его с трудом представляю.

Татьяна замялась. Она его не то чтобы стыдилась, но никому из знакомых показывать Андрея не спешила. По утрам, когда они выходили из дому и ехали потом вместе на общественном транспорте, она разговаривала с ним подчеркнуто деловым тоном, боясь, что кто-нибудь заподозрит, что у нее такой маленький и непрезентабельный любовник.

Но сейчас встрепенулась:

– Андрею, что ли, позвонить?

– Дурилка, никогда не звони мужикам, когда тебе плохо. Это ни к чему хорошему не приведет, – Лариска не спеша сходила за сигаретами: когда она пила, ей хотелось курить, села на прежнее место, прикурила и также медленно выдохнула дым. – Мужик – он такой, он всего боится. Любит, когда у женщины все хорошо. Тогда можно ей поплакаться.

– Но ведь мужчина сильнее женщины? – Татьяна в нерешительности теребила телефон. – Так хочется, чтобы однажды, когда плохо, пришел кто-то сильный. И спас. Сказал бы: родная моя, любимая моя, все плохое позади. Сказал бы: я пришел, я помогу тебе – все будет хорошо…

– Кто пришел-то? “Специальный кто-то”? “Профессиональный афро-американский мужчина”?

– Что ты смеешься! Человек, по крайней мере, постарался, нашел программу-переводчик на русский язык…

– Прости… Неужели ты не знаешь, что никто никогда не придет, никто никогда тебе не поможет? Тем более – мужчина. Нашла, от кого ждать помощи. Забудь ты про него сейчас, – и мягко забрала у подруги телефон.

– Да не нужен мне этот Андрей! – Татьяна непонятно с чего оскорбилась. – Ну какие могут быть у меня отношения с маленьким мальчиком? Какие вообще с ним могут быть отношения? Живет за мой счет. Как ни придет – все съест, разведет меня пива ему купить. Курит постоянно. Терпеть не могу, когда у меня дома накурено. И поговорить с ним не о чем. Я ему про книги, театры, про работу свою… Я ведь столько всего ему про жизнь рассказать могу – опыта-то у меня, слава богу, побольше. Он ведь еще не человек, не личность, а как будто заготовка человека. Так хочется сделать из него что-то хорошее. Ведь он же не глупый…

Лариска закурила, а Татьяна, воодушевленная ее молчанием, продолжила:

– Они же в этом возрасте еще как дети. В войну играют. Ездят куда-то летом, что-то там копают, какие-то пряжки-пуговицы. Гранаты деревянные делают. Потом собираются вместе, играют, кидаются деревянными гранатами, – она завелась. – А эти компьютерные игры?! Он говорить о них может часами! И играет в них постоянно: в клуб компьютерный ходит и сидит там ночами. Это же ужасно! И так – уже несколько лет. Ну и молодежь пошла! На что они свою жизнь тратят? Нет, чтобы делом заниматься. Ну как, как можно играть в эти дурацкие стрелялки? Вырастет, оглянется – столько времени даром потеряно! Я ему говорю-говорю, а ему хоть кол на голове теши!

– Ай, я тоже эту современную молодежь не понимаю: с утра до вечера за компьютерами сидят, зрение портят, остеохондроз себе наживают. Зачем ты вообще с ним разговариваешь? Хочешь поговорить – приходи ко мне. А с мужиками другим заниматься нужно. Научить?

– Нет, но ты представь, он же вообще ничего сам решить не может: звонит мне постоянно и начинает: “Что делаешь?”. Что я делаю днем? На работе я. Потом говорит: “А я там-то и там-то”. Потом долго молчит. Но не прощается. И приходится мне из него слова клещами вытягивать: мол, хочешь встретиться? Так он тут же начинает на меня нападать, что я “вцепляюсь мертвой хваткой” и “пытаюсь затащить его к себе”. Я начинаю потихоньку звереть. Говорю: хорошо, не приходи. Тогда он меня укоряет, что я постоянно на него обижаюсь. Через полчаса такого дурацкого разговора выясняется, что он все-таки хочет зайти. Дальше начинается самое интересное: я пытаюсь выяснить – во сколько. Нужно же мне как-то планировать свое время? Или что, я должна сидеть и ждать у окошка, когда он соблаговолит прийти? И все начинается по новой: снова я, оказывается, “вцепляюсь мертвой хваткой”. В конце концов мы разругиваемся окончательно, он кидает трубку. Я перезваниваю – он не отвечает. Тем не менее в первом часу ночи является и начинает мне втирать, как я ему дорога. Ты не представляешь, как все это меня достало!!! Надо что-то делать. Все, на фиг, стереть все его игрушки в компе и забыть номер телефона.

– Ты уж реши как-нибудь, чего ты хочешь. То “ах, он не звонит”, то – “все без толку, надо послать”. А еще лучше – расслабься. Что за дурацкая идея, что “надо что-то делать”? Расслабься, наблюдай, живи – и оно само как-нибудь устроится.

Более непохожих друг на друга подруг трудно было представить: суматошная, вываливающая на всех подряд свои проблемы Татьяна – и монументально спокойная, сама в себе Лариска. В этом тандеме Татьянино самолюбие постоянно страдало: рядом с Лариской она временами чувствовала себя пятнадцатилетней дурочкой. Миллион раз она давала себе обещание быть сдержаннее, держать язык за зубами, и миллион раз нарушала его. И от этого иногда страшно злилась на подругу.

Вот и сейчас, она обиженно замолчала. А Лариска невозмутимо наполнила стопки.

– Может, поговорим о чем-нибудь другом? Сколько уже можно – Михайлов с Андреем уже два часа краснеют, бледнеют и икают. Я тут вчера, знаешь, о чем подумала? – ей периодически приходили в голову разные теории. – Мы еще в универе изучали влияние скученности на живые организмы. Один товарищ, не помню, как его, держал крыс на ограниченном пространстве и наблюдал за ними. Так вот, сначала крысы плодятся, плодятся – еда есть, врагов нет – почему бы не плодиться? А потом их становится много для этого самого пространства. И вот, начинается самое интересное: крысы начинают быстро бегать, суетиться – начинается стресс, повышается уровень адреналина, как в момент опасности, хотя опасности, как таковой, никакой нет. Самцы становятся агрессивными, нападают друг на друга, самки рождаются бесплодными. У самцов, кстати, в животном мире это тоже бывает, меняется ориентация – они перестают обращать внимание на самок. Таким образом, рождаемость падает, поголовье взрослых особей резко сокращается за счет болезней и агрессивности. И все, так до того момента, пока число крыс не достигает оптимального уровня для данной среды обитания.

– Но люди – не крысы.

– Но законы-то в природе одни и те же! Посмотри телевизор – кругом война. Малейшее стихийное бедствие – тут же появляются тучи агрессивных вооруженных мародеров. Откуда они берутся? А сколько кругом голубых? А бесплодных женщин? Эрозия шейки матки после тридцати у каждой второй, потом – рак. Послушай медика. И у всех поголовно – стресс. Нас слишком много. Мы скоро вымрем, как динозавры.

– И что делать?

– Уезжать из города туда, где поменьше народу. Где свежий воздух, природа. Где можно почувствовать себя человеком. Говорю, опять же, как медик. Другого выхода я пока не вижу.

Татьяна выглядела так, будто не видела вообще никакого выхода.

– Ладно, – вздохнула Лариска и разлила.

– Общаясь с тобой, я начинаю подозревать, что все медики пьют, как лошади.

– Ха, мы еще что! А вот хирурги… Они еще и спят все друг с другом. В смысле, с медсестрами. Привозим мы на днях больного, истекающего кровью, а нам в приемном покое говорят: “Операционная занята – оставьте его здесь, а носилки мы вам завтра вернем”. Мы что думаем? Там операция. А технички хихикают и шепчутся. Понятно, какая там операция. – Лариска сходила на кухню за соком, достала себе стопку, а Татьяне – стакан. – А пьют они!.. Спасибо Спасокукотскому и Кочергину. Тампоном со спиртом руки перед операцией вытер, а остальные, положенные на эту процедуру три литра, перорально.

– И операцию делают?!!

– Да после, конечно, – чокнувшись, они выпили, и Лариска снова потянулась за сигаретой.

– Слушай, а вдруг я его чем-нибудь обидела? – неожиданно Татьяну осенила мысль: вылив на Андрея ушат помоев, ей стало стыдно, и, чтобы заглушить стыд, проснулась пьяная любовь. – Я его обидела. Точно. Маленькие мальчики – они такие обидчивые. Я на работе замотаюсь, забуду ему позвонить – он обидится. Или вечером его не пущу, если мне рано утром вставать – тоже обидится. У меня в последнее время на работе что-то все в кучу: документы по сессии готовлю, выборы на носу. Не до него. Я его обидела. Надо срочно что-то сделать. Он ведь такой хороший…

Лариска развеселилась.

– Позвони ему, скажи… – она притянула Таню за шею и прошептала ей в ухо, – скажи ему “что-нибудь”.

– Не-е! – Татьяна помахала у нее перед носом указательным пальцем, – я ему напишу эсэмэску. Ща я ему напишу что-нибудь хорошее. Ему обязательно надо сказать что-нибудь хорошее.

– Скажи ему, что любишь и ждешь.

– Не-е, ты не понимаешь. Это же маленький мальчик. Ему нужно написать что-то этакое… Ну, знаешь, маленькие девочки обычно что-то воркуют в трубку – ути-пути, сю-сю-сю.

– А они – воркуют?

– Постоянно. Едешь в маршрутке или в магазине рядом стоишь – воркуют.

– Не замечала.

– Ай, ты просто не обращала внимания. Вот. Надо срочно что-то такое написать. Назвать его как-нибудь любовно. Только как?

– Ну, старуха, ты озадачила. Надо в туалет сходить, – Лариска почесала затылок и нетвердой походкой отправилась в туалет.

Татьяна серьезно задумалась, подперев голову рукой.

– Как ты думаешь, если написать ему “мой пупсик, приходи”, он поймет все, что я ему хочу сказать?

– Ну, – отозвалась Лариска из туалета, – если “мой” это глагол в повелительном наклонении…

– Чего?..

Лариска эффектно распахнула дверь туалета и встала в театральную позу, с трудом сдерживая смех:

– Мой пупсик и приходи. С уважением, Татьяна Ельцова.

Татьяна и сама рыдала от смеха.

– Я, кстати, – Лариска подсела за стол, – сегодня собиралась помыть голову, пупсик и все прочее и лечь спать пораньше. Но теперь, боюсь, ничего не выйдет.

– ???

– Умру от смеха.

– Но ведь “мой пупсика”, а не “мой пупсик”, – попыталась вернуть словам первоначальный смысл Татьяна, но Лариска на корню пресекла ее попытку:

– “Мой чайник”, а не “мой чайника”.

– Хорошо, если “пупсик” отпал, можно же еще что-нибудь придумать…

– Если пупсик отпал, то придумывать больше незачем.

“Привет Танечка!!!!!!! ты просто супер…..очень близко, судя по фото, к моему идеалу…….и губы и глаза….улыбка………….. фигура……….может ты и есть – она!!!! та самая ОНА, в которой вся вселенная собралась – а я ее открыл!!!!!…просто голова кружится от таких мыслей!..…………..просто мне безумно понравилось все написанное и показанное тобой! (Оййй) пардн…… ВАМИ!!!!!!..…..сходи и посмотри на мою страничку http://gora-spb.sitecity.ru моя страничка!), а далее,, созвонимся!!!!..……встретимся…….!!!!!!пообщаемся вживую!!!!!!!!!!..понравимся…..(должны)!!!!!!!!..….и есть желание чтобы ВСЁ – СУПЕР!!!!!!!!!! от души!!!!!!!!!!!!!!!!…я так ощущаю!!!!!!!!!!!..…даже показываю!!!!!!!!!!!!! а по аське – 25177252, если установлен у тебя “MSN messenger” то ниже мой адрес для связи в реальном времени……….. тоже чем-то похоже на аську, но лучше – можно говорить как по телефону. адрес http://www.msn.com/ там через даунлоад установить необходимо MSN messenger 4.6 кажется, и все как по маслу!!!!! Жора”.

Глава 6

Андрей ночевал у Татьяны, и утром они, как обычно, провозились, и, уже опаздывая, выскочили на улицу. Накануне вечером они немного повздорили, но ночью шумно помирились, и с утра все прошло на удивление гладко. Посмеялись вместе друг над другом, опаздывающими, стояли теперь рядом в троллейбусе и говорили ни о чем. Если Татьяна дома все норовила ластиться к нему: приобнять неожиданно, погладить рукой, проходя мимо, то едва оказавшись на людях, становилась совсем другой: взрослой, далекой, деловой. Они ехали, разговаривали о каких-то серьезных вещах, и никто из попутчиков не мог подумать, что между ними было всего какой-то час назад…

И Андрею казалось, они думали – это сослуживцы, живущие рядом, едут на работу. Он косился на Татьяну, и ему уже и самому почти не верилось, что рядом стоит его женщина, женщина, которой час назад он обладал. Стоило подумать об этом, как тягучая жаркая волна прокатывалась по телу, и он начинал волноваться. Эта взрослая женщина была его тайной. Тайной, о которой он никому не говорил – носил ее в себе, за пазухой, вынашивал, тетешкал. И когда однокурсники начинали самодовольно рассуждать о девчонках, снисходительно молчал, улыбаясь.

Но едва он расстался с Татьяной, как все тут же стремительно стало портиться.

Позвонила мать. С ходу вывалила на него все беды: что отец снова запил, что денег ни на что не хватает, что скоро надо ехать картошку сажать. Андрей слушал и кивал, забыв, что она не видит его. Да матери и не нужно было никакого ответа: что он мог ей сказать? Он и сказал то единственное, что говорил всегда: что у него все хорошо. Что и деньги у него есть, и учится он хорошо, и учиться осталось недолго, а там уж на работу устроится, зарабатывать будет, помогать. Говорил он это все уже машинально, с каждым разом не то что все меньше веря, а вообще теряя смысл этих слов.

Отец Андрею был ближе матери. Именно с ним он всегда обсуждал новые компьютерные игрушки, программы, телевизионные новости – события в стране и мире. Мать же, сколько он себя помнил, постоянно была занята стиркой, приготовлением еды – бесконечными домашними делами. Она ничего не понимала в компьютерах, не интересовалась политикой. Когда у нее выдавалась свободная минута, она пыталась поучаствовать в их разговорах, но, казалось, засыпала на первой же фразе.

Не то, чтобы Андрей считал мать глупой… Но еще учась в школе, видя ее каждый день на кухне с кастрюльками и телевизором с очередным сериалом, он уже не сомневался, что женщина – это как бы человек второго сорта, что мужчина всегда был, есть и будет умнее, сильнее, лучше женщины.

Отца – умного, эрудированного, четко знающего, что ему нужно в жизни, – Андрей уважал. И даже когда тот все серьезнее стал прикладываться к бутылке, Андрей находил ему оправдания. “Кругом одни дураки!” – говорил подвыпивший отец, посадив Андрея перед собой: – “Все начальники – дураки. Дураки, бездари, купившие себе дипломы в переходе, чьи-то сыночки, братья-зятья, устроенные на работу по блату, дебилы с интеллектом на уровне приматов. И я, тот, кто на самом деле что-то соображает, должен их слушаться! На всем предприятии работает от силы два-три человека, остальные – только делают умный вид, издают дурацкие приказы… Да что бы они без меня делали!” И дальше шли бесконечные рассказы о том, как в очередной раз бездарные руководители – начальство – чуть не сорвали выполнение заказа, как отец в последний момент успел спасти дело и как все, кто стоит над ним, получили огромные премии, а его просто похлопали по плечу и похвалили.

“Время такое, – говорил отец, – умные и честные вынуждены прислуживать глупым, бессовестным, но богатым”. И Андрей тогда сжимал кулаки и давал себе бесконечные обещания выучиться, устроиться на престижную работу и во что бы то ни стало, любой ценой подняться, сделать карьеру, стать “начальством”, заработать много-много денег. И не унижаться. Никогда не унижаться.

Андрей лежал на диване в общежитии. Соседей не было. Бесконечные нудные пары вымотали. Что-то пело радио. Делать ничего не хотелось. Андрею от самого себя было тошно. Мысли прыгали – он не мог сосредоточиться ни на одной, и это изматывало. Включил компьютер, вошел в игру – хотелось настрелять побольше: пройти по полу, забрызганному кровью, и почувствовать себя победителем…

Но оно не отпускало. Хотелось выпить, но денег не было. Можно было, конечно, сходить в клуб и там попытаться заработать на игре. Обычно играли в “Quake III”, “Delta Force Land Warrior”. Но больше всего Андрей любил “Need for speed” – симулятор уличных гонок. Гонял на машинке “Akura RSX”, большой, тяжелой и быстрой, хорошо держащей дорогу. Или на “Wolkswagen Golf”, маленьком, легком и маневренном. Ему нравилось зарабатывать киберденьги, усовершенствовать свою машину, выходить на более сложные трассы и зарабатывать еще больше денег. И только оклик администратора, что деньги – реальные, а не виртуальные – давно кончились и пора уходить, возвращал его к реальности, где у него не было не то что “Фольксвагена”, но и дешевой “классики”.

Андрей лежал и думал о Татьяне. Как после душа она мазалась специальным кремом для тела, капнув в него пару капелек апельсинового масла – он любил подглядывать, как она это делает. А потом ночью, после близости, от ее разгоряченного тела пахло апельсинами, как в детстве на новый год. И запах этот по-прежнему обещал ему что-то новое, необычное и обязательно – хорошее. И уходя он уносил его на своей коже. Наверное, так и должна пахнуть тайна – апельсинами…

Хотелось есть. Лежал и разглядывал обшарпанные стены, заклеенные какими-то старыми постерами с глумливо-довольными лицами попсовых музыкантов, с дурацкими надписями, с пятнами жира… Пришлось встать и поискать еду. Еды не

было – снова пришлось стащить “бич-пакет” и остатки майонеза у Димки. Заткнул в розетку штепсель старого электрического чайника. Вскипятил, сходил, сполоснул миску, залил кипятком вермишель. Вытряхнул из рюкзака первую попавшуюся тетрадь с лекциями…

Захотелось позвонить Татьяне. Но, во-первых, они только сегодня расстались… Андрей не сомневался, что она обрадуется, но “держал марку” – не хотел, точнее, боялся показать ей, что неожиданно для него самого она стала ему близка. Во-вторых, все равно она еще была на работе, и говорить ей было бы с ним некогда. В-третьих, ему действительно самому противно было ходить к ней, чтобы поесть и выпить за ее счет. Хотелось как-то оправдаться не столько перед ней, сколько перед самим собой – заработать денег, накупить еды, взять вина и прийти к ней на равных.

Как убить время до вечера, было не понятно. Вечером, конечно, придут Димка с Петром, может, не одни – авось, принесут пива. Людей видеть не хотелось, но если выпить – стало бы полегче.

Андрей снова завалился на кровать, вполуха слушая песенку по радио и стараясь ни о чем не думать. Но находиться в таком состоянии в одиночестве было выше его сил. Вытащил мобильный, начал тупо перелистывать телефонный справочник. Прошел его от начала до конца, но позвонить никому не захотелось.

На тумбочке около окна валялись Димкины грязные носки. Неожиданно они взбесили Андрея: он подскочил с кровати, одним махом открыл рамы, сорвав ленты утеплителя, и вышвырнул носки в окно. Испугался своего приступа. Задохнулся свежим апрельским воздухом. Залез на подоконник с ногами, ежась от ветра, и закурил.

Спасительно зазвонил телефон.

– Делом надо заниматься, бабки зарабатывать, а не в войнушку играть, – Колян презрительно пнул ногой пустую бутылку.

Они стояли в гараже, арендованном Коляном под автомастерскую. На солнышке рядом стояла отцовская пятерка – отец написал на Кольку доверенность – блестела свежей полировкой кузова, новыми колпаками на колесах. Сквозь приоткрытую дверь гремела музыка: на днях новый хозяин поставил дорогущую магнитолу, врезал мощные колонки в передние двери и еще пару “блинов” поставил назад.

– Хочешь бабла состричь – могу тебя подучить.

Колян был на пару лет старше Андрея, едва закончил училище и давно уже работал, сам обеспечивал себя; свой бизнес вот начал. Спускал, правда, все на выпивку и девчонок. Но тем не менее смотрел на Андрея свысока. Приходились они друг другу троюродными братьями: с одной стороны, “да что я – брату своему не помогу?”, с другой – “у нас не богадельня: всем родственникам-седьмая-вода-на-киселе помогать”. Да и внешне: высокий интеллигентный Андрей и коренастый бритый Колян – браточки…

– Много ты понимаешь, – обиделся Андрей, – мы не только реконструкцией занимаемся, мы… – но быстро спохватился и замолчал.

– Иди ты на… – секретность-то разводить, как детишки малые в песоШнице играетесь.

– Сам иди. Не твое дело, – Андрея страшно бесила эта манера Коляна, деревенщины, говорить по-московски: песоШница, подсвеШник.

– Ёп-ты, конечно, мне наплевать. Давай бухнем, брательник, я теперь миллионером как не хрен делать стану. У меня и корешки есть, которые со мной тачки ремонтировать будут. Вон сварочный аппарат стоит, вон та хреновина – видишь? А развал-схождение я и руками могу сделать. Без навороченного оборудования – без компутеров этих. Пока их не было, все всё руками делали и гоняли себе с ветерком. Запчастей – до хрена. И ящик пива. Мне тут просроченного толкнули за гроши. В упаковке пива – 24 банки, в сутках – 24 часа: к чему бы это? – заржал довольный и притащил пиво.

Сели на солнышке.

Андрей вдруг заметил, что снега уже почти не было. Вчера еще был, а сегодня уже – нет. Получается, и правда, весна… Все как-то не верилось…

– Я на свою тачку коробку-пятиступ поставил, все отрегулировал. Жрет она у меня тютелька в тютельку как в паспорте ейном написано – не больше, – и Колян завел получасовую беседу о своей машине. – Только тебе сначала придется машинки помыть, колеса качать – сечешь? Думаешь, я тебе сразу инструмент дам? Ни хрена. Ты уж извини.

– Да чинил я батину машину. Думаешь, я отвертку в руках не держал?

– Да шучу я, ёп-ты, были бы руки на месте. Без базара. Это, как с бабой: главное начать.

– Да все нормально.

Андрей сидел усталый. Машины он любил. И права у него были: в 11-м классе получил на школьном факультативе. И работы он не боялся. Просто все как-то сразу навалилось: учеба, какие-то собеседования, собрания в клубе реконструкции. Татьяна вот еще со своими требованиями. И машину он не отцовскую чинил – откуда у его отца деньги на машину? – так, терся около старших пацанов, да дядькин “Запорожец” помогал в кучу собирать.

– Ладно, за удачу в бизнесе!

– О, догадался, брателло, спасибо, дай пять.

Весна. Снега уже нет. В лесу, конечно, еще есть…

Лес… Это сладкое слово на языке: звонкая, как капель, “л” и шумяще-свистящая “с”. Место, где можно быть самим собой, настоящим, стоящим… Скоро можно будет ехать копать. От этой мысли Андрею ненадолго стало радостно, но чувство это быстро померкло: сам же он сейчас нанимался к Коляну подрабатывать – какой там лес…