Текст книги "Весенняя почта"

Автор книги: Ирина Иванова

Соавторы: Мария Аксенова,Алиса Аве,Алена Кучинская,Марина Сычева,Алёна Селютина,Анна Быстрова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Анна Быстрова, Ирина Иванова. Сны о белом городе

– Яноро, – шепчет он, – зимнее исчадие мое…

Она дрожит. В этом странном, родном, наизнанку вывернутом мире это – самое ласковое из возможных слов, и «зимняя» – несбыточная, невозможная… У нее трепещет сердце и светятся руки от его слов.

Но он – бронза и раскаленное пламя пронзительного взгляда – смотрит испытующе, словно ждет от нее чего-то. Или, может, от себя – так взволнованно прикусывает он уголок большого пальца, привычный и тем драгоценный жест.

– Позволишь ли мне, Янор-ин? – спрашивает он, к имени прибавляя суффикс «обещанная», как все та же зима, которой не застал никто из ныне живущих.

Она – робкий, пугливый зверек – кивает, потому что он спросил однажды, потому что он продолжает спрашивать из раза в раз, и тонкие длинные пальцы бережно поддевают неаккуратную косу, перекладывают через плечо, чарующе медленно скользят вдоль плеч.

Тонкая золотая цепочка обвивает шею Яноро. Медово и морозно пахнет колдовством.

Она цепенеет.

– Что это? – спрашивает она и не узнаёт в этом тонком напуганном голосе свой.

– Наша жизнь, – шепчет он, склонившись к самому уху. – Твои вечные сны.

Цепочка чар оборачивается удавкой на ее шее, Яноро скребет пальцами, пытаясь снять, но поздно, поздно, тонкий золотой шнур истаивает, оставляя на коже белесую печать витых символов, и это не больно, совсем не больно – но тогда отчего же она скулит и воет, согнувшись пополам, отчего меркнет нежный застенчивый свет линий на ее ладонях?

Он хватает ее за запястья, не давая исцарапать кожу, разжимает судорогой сведенные пальцы.

– Тише, Янор-ин, – зовет он. Его бронзовые руки на ее белых («Словно драгоценный фарфор, исчадие мое, дитя зимы»). – Чего ты испугалась? Моих чар? Ничего не случится, душа моя. Только ты перестанешь исчезать, перестанешь быть моим миражом.

В самом деле, чего ей бояться? Здесь, в белом городе, в песках, при легчайшем порыве сладостью оседающих на губах, в его доме с гирляндой цветных флажков у двери, с воздушным змеем, в лапах сжимающим золотой фонарь, на крыше, с горьким запахом свежего кофе и нездешним – колдовства… Что здесь вспомнить ей о далекой, невозможной жизни за границей снов?

…Яноро помнит: тонкая струйка ледяной воды из крана, примерзший к стеклу плед в углу подоконника. Долгое темное утро, слякоть, лед и мороз – бесконечная круговерть.

Но отчего же он – выстраданное ее, вымечтанное чудо – не спросил на этот раз?

Яноро вырывается из его рук, выворачивается песчаной змеей, с палец толщиной, один укус – верная смерть, «змея трех вдохов» – имя ей.

– Нет, – хрипит Яноро, запинается о край ковра в попытке встать, руки, ее хрустальные руки, светящиеся с первой встречи с ним, теперь тусклый безжизненный фарфор, пошедший трещинами. – Сними!

Он встает следом. Он сам змей, и Яноро трепещет, впервые трепещет под его ласковым взглядом. Он, кажется, раненый. Будто это ее слова причинили ему боль.

– Если только пожелаешь, – обещает он. – Это не сложно, Янор-ин. Один лишь поцелуй истинной любви.

Что же он, не видел ее тусклых, растрескавшихся рук?

Яноро поднимает их перед собой – обвинение и свидетельство вины. Верить ли мне в любовь твою, мой чародей?

– Поцелуй меня, – просит она о том, о чем не смела просить ранее (нет, шепчет ее сердце, нет, ничего не изменит этот поцелуй, любовь не терпит лжи, любовь не выносит принуждения, любовь не… Замолчи, велит ему Яноро, уймись).

Сухое прикосновение губ – шелест песка. Они словно две детали головоломки, забывшие, как подходить друг к другу. И тонкая цепочка заклятия – незримый груз на ее сердце.

И тогда Яноро вскакивает, не глядя ему в глаза, запинаясь о вытертый ковер.

Она бежит.

– Мне приснилось, что меня заколдовали. Наложили проклятие вечного сна, хотя я не колола пальцы веретеном и не брала отравленного яблока из чужих рук.

Заканчивается муторная зима, и в движении ползунка на календаре чудится обещание: потерпи еще немного, солнце войдет в силу и все наладится. Янина знает: на самом деле терпеть придется почти месяц – но цепляется за эту надежду. Что еще, кроме надежды, остается?

Скоро, скоро, скоро можно будет оборвать лист календаря, начнется март, растает снег, и в окна офиса все чаще будет заглядывать солнце…

Они с Агатой, коллегой и подругой, сидят в кофейне, греют руки о чашки, а души – о разговор, пока снаружи воет ветер, как и все, недовольный минус пятнадцатью, поднимает тучи снега, раскачивает дорожные знаки. Повезло прийти сюда до начала метели, занять лучший столик – в дальнем углу, напротив огромного окна – и заказать напитки, прежде чем все застигнутые непогодой побежали греться.

А ведь еще вчера была приятная – но только как символ весны! – слякоть…

– Проклятие наложил человек, которого я во сне знала давным-давно и, пожалуй, даже любила. Не могу теперь вспомнить; или просто не хочу себе верить после того, что он сделал. Он знал, что его мир – это мои сны, и решил вот так привязать меня к себе, подарить нам больше, гораздо больше времени вместе: можно сказать, что целую вечность. Но я… Я сбежала от него.

– После такого я бы тоже сбежала, – поддерживает Агата. Поморщившись, неодобрительно поворачивается к компании за соседним столиком, включившей видео на телефоне слишком громко, – и они поспешно убавляют звук.

Наверняка применила «взгляд фрекен Бок», под которым становятся шелковыми все без исключения.

– А он, кстати, спрашивал вообще, хочешь ли ты быть с ним вечно?

Янина пожимает плечами: может, да, может, нет. Память ненадежна, память о снах – тем более, и чудо, что она хоть что-то запомнила. Впрочем, эти сны помнить нетрудно: не впервые она видит утопающий в песках город и белые, словно снежные, дома; не впервые колышутся при ходьбе широкие разноцветные штанины и звенят колокольчики, вплетенные в волосы; не впервые она прижимается щекой к бронзовым рукам возлюбленного – у всех здесь кожа из золота, меди или бронзы и только у нее фарфорово-бела… Или все это было соткано ненадежной памятью в последнюю из ночей, промелькнуло перед глазами – мол, в предыдущих сериях?..

Говорят, Бог создал этот мир и наши о нем воспоминания в прошлый четверг. Насчет реальности Янина не уверена, но вот сны точно раскрываются в обе стороны, прошлую и будущую, в тот момент, когда в них вступаешь.

Или нет?

– Но знаешь, что забавно? Сон о проклятии приснился мне неделю назад, и с тех пор я и правда больше сплю: с трудом выцарапываю себя из постели по утрам, а в выходные вообще оба дня в кровати провалялась.

– Это все зима, – заверяет Агата. – Накопившаяся усталость, как следствие – режим максимального энергосбережения, чтобы дотянуть до весны.

Какое удобное оправдание для всего на свете: это зима. Просто зима. Просто надо подождать – и жизнь сама наладится, обязательно, а до тех пор можно ничегошеньки не делать: человеку ведь не под силу изменить погоду!

Янина обхватывает ладонями чашку с остывающим какао, делает глоток, чувствуя сладкий шоколадный вкус, но не различая оттенки, заявленные в меню: розмарин, черный перец, клюква. Какао здесь всегда было настолько никаким? Или рецепторы тоже устали? Холод, недостаток солнца, и сколько уже недель она питается только яичницей, салатом на скорую руку из чего попало и покупными сэндвичами?.. Странно надеяться, что при таких условиях организм будет по-летнему бодр и весел.

Человеку не под силу изменить погоду – но купить яркую теплую одежду, пропить курс витаминов, попробовать новые несложные рецепты. И если вспомнить технику маленьких шагов и для начала, например, зайти в аптеку…

…Белые стены домов, прохладные даже под жгучим солнцем; когда гудела голова, она прижималась щекой, закрывала глаза – и гул затихал.

Колокольчики в волосах – не только у нее.

Быстрые пальцы, плетущие заклятие.

Шорох песка, подкравшегося к двери…

Агата возвращает на блюдце пустую чашку, и блюдце тонко звенит – само, словно колокольчик.

– О чем задумалась?

– О снах, – не скрывает Янина. – Помимо него, наложившего проклятие, там есть город и целый мир, где я почти не была, и… – Она бросает взгляд за окно, где никак не угомонится ветер, и выдыхает устало: – Хочется сбежать туда, пока не начнется весна, нормальная, а не… Невыносимое время года, каждый раз обещаю себе, что уеду туда, где не будет снега…

– Все мы вечно себе что-нибудь да обещаем, – философски замечает Агата. И, неодобрительно покосившись на мигнувший уведомлением телефон, хмыкает: – А ведь твой возлюбленный, кажется, это и предлагал: сбежать в сон, только не до окончания зимы, а навсегда.

Продирает холодом, словно ветер прорвался в кофейню и юркнул под свитер. Янина ежится:

– Впасть в зимнюю спячку – заманчивый вариант, но чтобы навсегда… Нет, спасибо, я слишком люблю эту жизнь.

А правда ли ты ее любишь? Или привыкла так считать, нацепила маску уставшей, но гордой оптимистки, стоишь в белом пальто красивая: я, мол, никогда не мечтала сбежать из этого мира в какое-нибудь там Средиземье или Хогвартс! А на самом деле…

На самом деле ничего привлекательного в реальности нет, и не потому ли твой чародей сплел золотую цепочку проклятия? Несложно почуять, как из раза в раз ты переступаешь порог сна с одним-единственным затаенным на дне сердца желанием: вот бы не просыпаться.

Сон, неожиданно покорный, вбрасывает Яноро не в привычную белизну прохладных стен, а в рыночную толчею, пахнущую сладостями, металлом и благовониями. Сердце заполошно колотится у нее в груди – разве можно уснуть с таким бешено стучащим сердцем? – а ноги по инерции продолжают бег.

И все же шаг ее замедляется – сам собой.

«Столько времени, – потерянно думает Яноро, – а я никогда не выходила из его дома».

Но так много дел: и воздушные змеи с цветными фонарями в когтях, и трепещущие флаги гирлянд, и странное блюдо, похожее на кокон из тончайших карамельных нитей, невыносимо сладкое снаружи, обжигающе соленое внутри, он готовил специально для нее, согнувшись над маленьким котелком, и пальцы его танцевали, выплетая сложный узор, даже неловко есть…

Боль потери так сильна, что даже на вечной жаре ее пробирает дрожь. Яноро обхватывает себя руками и смотрит, не может не смотреть на свои покрытые трещинами ладони.

«Нужно достать перчатки», – так думает она. Пусть никому в толпе нет дела до ее рук, никому из этих людей с кожей цвета драгоценных металлов и никому из тех, кто решил: не обязательно больше быть человеком. Но Яноро еще помнит их свет, нежный свет в сердцевине ладони, и ей кажется, что один неловкий шаг – и она рассыплется в прах.

Но идет она совсем не к лавке с перчатками, а застывает на середине шага перед золотокожей женщиной, щедро разливающей какао из огромного котла. Пахнет шоколадом и пряностями, Яноро чувствует вкус на языке, еще не успев попробовать. Пила ли она какао там, в странном мире, который она продолжает упрямо звать реальностью? Тот вкус только отголосок воспоминания, но нет ничего реальнее тающего на языке шоколада, который она пьет из широкой глиняной чашки с неровными стенками, сладость оседает у корня языка, сменяется щиплющей легкой остротой, в горле остается привкусом гвоздики… Яноро пьет, и чашка кажется ей бездонной.

Огромная рыжевато-бурая птица с изогнутым клювом, с медным колокольчиком на кончике крыла мягко отстраняет ее в сторону, а потом поднимает свою чашку, будто предлагая тост. Яноро несмело улыбается в ответ. Она, подумать только, почти ничего не знает о городе своих снов. Только белые стены, только северный ветер, имя ему – Немилость, никак не доносящий снеговые тучи с далеких гор.

Они переплетают руку и крыло, перья шелковисто скользят по запястью Яноро. Коротко вздрагивает и затихает медный колокольчик. Яноро пьет из чашки рыжевато-бурой птицы, и какао этот сладок, как сон.

Но только в этом городе Яноро никогда не спит.

Оставив чашку с густым осадком на дне, она идет дальше. Улица вихляет, словно в танце, цветные палатки торговцев – оборки праздничного платья. Но горы всегда видны на самом горизонте, их туманные громады, отливающие темным багрянцем в мутном солнечном свете. Сколько лет равнодушный северный ветер не доносил от них снега, одну только вездесущую красную пыль?

«Я пойду к горам», – вот что думает Яноро, покупая перчатки. Мелкие звонкие монеты с квадратным отверстием по центру, нанизанные на нитку, откуда-то берутся у нее в карманах. Тонкая серая ткань перчаток похожа на паутину, но только еще более неощутима на коже. Если спрятать руки в тени, если прищуриться, можно сделать вид, что руки ее все еще целы, что она прячет от чужих глаз свет, а вовсе не трещины.

«Я пойду к горам», – так думает Яноро, петляя между белых домов с нарисованными дверьми, глазами, звездами, кто во что горазд.

Там, в горах, в самых дальних ущельях притаилась зима. Яноро вспоминает: слякоть, покрасневшие даже в варежках пальцы рук, сосульки напротив окон. Тонкая струйка холодной воды. К горлу подступает тошнота. Зачем тебе туда, маленькая смешная девочка? Из чистого ли упрямства? Она отпугивает эту мысль.

Бывают ли сны бесконечны? Она не знает. Но если выход есть, то он, должно быть, там: где реальность и сон сливаются воедино.

Яноро трет ключицы. Заклятие отзывается щекоткой где-то под кожей – не унять.

Горы у горизонта кажутся багряными и рыжими, как перья большой хищной птицы.

Если верить календарю, уже неделя, как наступила весна. Если верить погоде за окном… Нет, она тоже намекает на весну: утренний птичий щебет полон непривычной радости, по подоконнику стучит капель, ветки деревьев готовы вот-вот набухнуть почками. А что под мелкими лужами, подстерегающими у подъезда и на пешеходных переходах, иногда предательски прячется лед – ну, издержки климата, прекрасно знала, где выбирала остаться на еще одну зиму.

Янина радуется этим мелочам – вернее, заставляет себя радоваться, применяя прочитанный в Сети лайфхак: мол, если будешь улыбаться, то и настроение улучшится. Пока что от вымученных улыбок болят щеки, от подозрительных взглядов прохожих портятся и без того никудышные нервы, а коллеги пытаются вызнать, какое чудо заставило ее, неизменно хмурую последние недели, разулыбаться. «Чудо, – мрачно думает Янина, – это то, что я до сих пор на вас не сорвалась».

Откуда такая раздражительность – из-за усталости? Или, наоборот, усталость стягивает кривую маску дружелюбия и обнажает истинную суть?

Так или иначе, спустя три дня Янина решает, что насилие еще никому не помогло, и останавливает эксперимент.

Она ждала весну, она была бы рада улыбаться искренне, даже смеяться в голос, никого не стесняясь, как делала… Она же делала так раньше? Но весна робка, осторожна, замирает после каждого движения, как Янина, случалось, замирала перед возлюбленным своим чародеем; и под пальто все еще приходится надевать кофту, в карманах – носить перчатки, и пускай погода позволяет не прыгать после работы в троллейбус, а прогуляться, у Янины не хватает на это сил.

Все еще лужи. Все еще лед. Все еще нужно следить, куда ставишь ногу, а не беззаботно шагать вдоль дороги под музыку в наушниках; и перегруженный работой мозг не выдерживает. Янина однажды рискнула пройтись – и на полпути, чуть не плача, все-таки села в троллейбус и до самой своей остановки таращилась отупело в грязное пятно подтаявшего снега на полу.

…Но ведь были времена, когда Янина добиралась домой сквозь непогоду и тут же садилась за черновик рассказа или набросок в скетчбуке, не чувствуя ни голода, ни промокших под дождем носков, ни ломоты в висках из-за смены давления. Мир отступал – оставались только она (чистейшее сознание, практически отделенное от тела) и то, что рождалось, как по волшебству, под ее руками.

«Не хуже, чем у тебя, чародей, только твоя вотчина – сны, а моя – реальность».

Но как давно были те времена? Под каким ударом жизнь развалилась на две неравные части: ту, где тексты и рисунки радовали, и ту, где… Нет, нет, может быть, они порадовали бы и теперь, но откуда зачерпнуть сил хотя бы для первого – маленького – шага?

Когда-то у Янины был бездонный кувшин: черпай – не хочу. Сейчас у нее лишь несколько ложек, и уже к пробуждению они пусты.

Все время хочется спать, хотя в будни Янина наскоро готовит ужин и сразу ложится, а в выходные из кровати почти не вылезает. Уменьшать яркость лампы и экранов? Пить успокаивающий чай? Не пользоваться гаджетами? Это все ерунда: она отключается, едва завернувшись в одеяло, и просыпается – с трудом – только по звонку будильника; и с каждым днем чувствует себя все более разбитой, словно не спала вовсе.

…Не спала вовсе – ходила по безлюдным ли узким улицам, по ярмарочным ли площадям, слушала зов ли ветра, запах ли соли, перекатывала в ладонях причудливо расписанные камни, не драгоценные, но, говорят, волшебные…

Не помогают ни ударные дозы витамина D, ни тщательно рассчитанный баланс белков, жиров и углеводов, ни сладкий черный кофе утром, в обед и вечером. В какие только глупости не поверишь от безысходности – однажды, глядя в заляпанное зубной пастой зеркало в ванной, Янина шепчет:

– Что, если он и правда заколдовал тебя?

Замученное отражение молча облизывает сухие губы.

…Или, может быть, подсохнут лужи, распустятся листья – и все пройдет?

Яноро идет, считая собственные следы на мелком, словно шелковом, песке, и думает об именах. Здесь, в пустыне, нет ничего, что она сумела бы назвать, только изредка, если будешь внимательна, заметишь рябь на песке: то множит свои ходы шестилапая йорпа – маленький слепой зверек, чуткий к дневному зною.

Но у города, у белых его стен есть имя, верно? Даже если Яноро ничего не знает о нем. И у нее самой есть имя – там, в странном и глупом мире, куда она так стремится вернуться, сама не зная зачем. Яноро не помнит его, хотя, кажется, оно чем-то похоже на то, что она носит здесь и уж, во всяком случае, ничем его не хуже. Может быть, думает Яноро, может быть, если я буду идти долго-долго, если горы так и не приблизятся ни на шаг, пустынный ветер сточит мою память, как песок стачивает камни, сдвинет, как дремотно движутся барханы. Обратит ее в чистый лист, сотрет ее следы…

Но я буду помнить тебя, думает Яноро почти весело. Вместо монет в карманах перезваниваются и шелестят теперь безделушки: алый лист, формой похожий на чудную рыбу, камешек с бирюзовой прожилкой, лиловое перо, упавшая с чьей-то руки стеклянная бусина в форме свернувшейся змеи… «Я буду помнить», – обещает она. И город встает перед глазами словно живой: его разномастные здания, изукрашенные стены, цветная черепица, томная гладкость его мостовых, мелкие серые птицы, купающиеся в брызгах фонтанов, чернильные рыбы в прудах и лениво ловящие их трехцветные кошки… Но главное – неизгладимый отпечаток в ее памяти, глубокий, словно кислотой протравленный оттиск.

Наткнувшись на цепочку своих же следов, Яноро останавливается. В этом сне, где нет зеркал, где ни вода, ни стекло будто бы ни секунды не способны замереть на месте, все, что она знает о себе: коса с вплетенным по местной моде бубенцом, выступы косточек у запястий, осыпающийся фарфор ладоней да еще следы, но уж их она не спутает ни с одними другими.

Это ее след, левая стопа неловко завалилась вовнутрь на подъеме. И белые стены снова вырастают перед ней в легкой дымке кружащегося в воздухе песка. Яноро чувствует, как слабеют колени. Воздух пахнет пряностями и шоколадом. Под ноги ей насмешливый восточный ветер, имя ему, верно, Коварство, бросает алый лоскут, сорванный с гирлянды. Яноро поднимает его, прикрывает рот от вездесущего песка, растрескавшиеся губы.

Несмотря на жар солнца, ее бьет дрожь.

Это первый раз, когда сон пугает ее. Но что ей остается, кроме как идти?

Из-под ног ее прыскают в разные стороны ловкие йорпы, вокруг алых камней все изрыто их норами. «Что хорошо для них, то сгодится и для меня», – так думает Яноро, и садится в тени у самого большого камня, и жадно пьет из поясной фляги.

Как быстро кончились у нее деньги, но ничего, пойдет в ход иное. И платок, повязанный вместо пояса, и браслет с лодыжки, чей звон еще звучит эхом в отпечатках ее ног. Все сгодится на обмен.

«Но только не здесь, – думает она, – не в пустыне. Пустыне ничего не нужно от тебя – кроме, может быть, имени».

– Яноро, – говорит она вслух. – Янор-ин.

Чародей ли так нарек ее, сам ли город? Пустыня молчит. Слова Яноро – перекатывающаяся на языке галька.

Она сидит в тени камня долго, так долго, что самая любопытная из йорп высовывает из норы хоботок и две передних лапки с крупными когтями, перепачканными песком. «Повстречать йорпу днем – к удаче», – думает Яноро. А уж ей бы везение не помешало.

Ветер, заглянув ей через плечо, выдыхает знакомый аромат. Яноро оглядывается – и боится шевельнуться.

Город движется к ней, он все ближе и ближе, белые камни с вырезанными на них драконами и первыми из детей пустыни, с высокими воротами, чей скрип похож на поскуливание игривого пса.

…Где-то по другую сторону торговец во главе каравана соскакивает со своего меланхоличного зверя, и сплевывает, и бросает на землю тюрбан, и возносит к небу проклятия, обнаружив, что ворота, уже раскрывавшиеся перед ним, исчезли снова…

…Высоко в желтовато-белых небесах рябая птица теряет из виду свою добычу – маленького неосторожного зверька, высунувшегося из норки посреди дня…

…В какой-то паре сотен шагов торговка бойко предлагает исхудавшему путнику свой товар; путник думает, что умирает – у него не осталось воды, а до города еще три дня пути; он все равно покупает засахаренные фрукты, подвеску из крошащегося камня, отрез ткани; воду сердобольная торговка дает просто так, оставляя путника в полной растерянности…

Яноро бежит, но пустыня под ее ногами – лоскутное поле для детской игры. Клетки меняются местами безо всякого порядка, снова и снова оборачивая ее к городу лицом и спиной – к горам. От запахов кружится голова.

Запыхавшись, она останавливается, и город тянет ее к себе, словно привязанного на ниточку жука. Яноро беззвучно плачет, прижимаясь щекой к неизбывным белым стенам. Она глупая птаха, застывшая в янтаре. Безрассудный демиург ли, пожелавший однажды: «Остаться бы здесь навсегда!» – и устрашившийся, когда исполненное желание показало свое лицо.

– Отпусти меня, – просит Яноро.

Город молчит. Он нем, как пустыня.

Медленно, постепенно заполняя собой небосвод, опускается тусклая золотая ночь.

На черемухе у подъезда проклевываются почки – Янина замечает случайно, когда роняет с крыльца связку ключей, а подняв, оказывается точь-в-точь под ветками. Думает: «Коллеги обсуждали, что можно ходить в кроссовках, – значит, лужи высохли». Думает: «Наконец-то нормальная весна».

И не чувствует ничего.

С понедельника она в двухнедельном отпуске, и начальница лишь пожурила за внезапность решения, хотя Янина полагала – кивнет: «Правильно, надо отдохнуть, а то вон бледная какая». Аккуратная стрижка и тональник творят чудеса, превращая из полутрупа в нормального человека, подобно посмертному макияжу.

Коллеги если и догадываются, что не всё в порядке, то молчат. Знает только Агата – на правах подруги, да и сказать правду было проще, чем сочинять, почему они сегодня не сходят в кофейню. Она же и посоветовала взять срочный отпуск, кажется впервые в жизни одарив «взглядом фрекен Бок». Зря: сил спорить у Янины не было. Сил доказывать, что это не хроническая усталость и никакое «отоспаться» не поможет, – тоже.

…Зато теперь можно отключить будильник и не вставать никогда, никогда, никогда. Даже интересно, сколько часов подряд она сможет проспать. А если не подряд, а с перерывом на туалет и еду?..

Янина машинально покачивает ключами, вслушиваясь в звон (колокольчики в волосах, ложка стучит по ободку котелка, чародей улыбается: «Готово, душа моя, зимнее мое исчадие»); опомнившись, выходит из-под черемухи, поднимается к двери и, оставив за спиной солнечный двор, ныряет в подъездную темноту. Двадцать семь ступеней – первая бесконечность на пути ко сну, обувь и верхняя одежда – вторая, вымыть руки – третья. Четвертая – переодеться в пижаму, как бы мало ни оставалось сил, ведь пока она в состоянии совершить этот необязательный ритуал – все как будто в порядке.

…Коллеги обсуждали, что можно ходить в футболках, – почему же она, всегда жаркая, до сих пор надевает под пальто кофту?..

На неделе Агата спросила: «А ты не думала сходить к врачу? Я могу скинуть хорошего специалиста». Янина кивнула, чтобы не спорить; в троллейбусе, пытаясь хоть чем-нибудь расшевелить свое внимание, перешла по ссылке – и тихо рассмеялась: Агата прислала контакт психотерапевта.

Может быть, она права. Может быть, дело не в холоде, недостатке солнца и нехватке витаминов. Может быть, самое время признать: мир из снов милее всего, что есть в реальности, а смыслы, заставляющие просыпаться, давно утекли сквозь пальцы красным песком, где их теперь искать?

Может быть, психотерапевт – хорошее решение.

Может быть, стоит обратиться к нему в отпуске.

Может быть.

Но пока – спать и видеть сны, что в разы прекраснее всех попыток о них рассказать и их нарисовать; так и к чему было изводить себя и бумагу?

…Где, интересно, сейчас скетчбуки с набросками, где блокноты с мыслями, торопливо записанными в пути и на работе, лишь бы не потерять, и в каких глубинах ноутбука зарыты файлы с неудавшимися рассказами? Взглянуть бы – одним глазком.

Уже две недели, как Яноро живет в тени городских стен. Заспанный старик с шарманкой оставляет ей одеяло. Маленькая плясунья с огненными веерами заботливо кладет рядом шляпу. В шляпу исправно сыплется мелочь. Высокомерный серый кот долго трется у ног Яноро, словно пытаясь приручить ее, а после, усомнившись в ее рассудке, приносит ей из жалости еще живую чернильную рыбу. Яноро говорит с рыбой, спрятав ее в чаше ладоней, пока не наступают сумерки. В сумерках рыба виляет хвостом и скрывается среди бледных звезд.

Яноро не ест и почти не пьет. Но что страшнее – она совсем не спит.

– Янор-ин, – повторяет она. – Янор-ин.

Обещанная.

Будто если что-то прибавить к этому имени да что-то отнять, то сложится из песчинок, из насмешливых завываний ветра, из узловатых драконьих хвостов на белых стенах ее настоящее, нездешнее имя.

Когда наступает ночь и долгая плотная тень ложится на пески, Яноро встает, разминает затекшие за день ноги и бесшумной мышью шмыгает прочь. Может быть, если она будет тиха, если будет юрка, словно ящерка, она сумеет проскользнуть между белых и полных барханных боков, вдоль лунного луча…

Но пустыня латает свои прорехи.

Сколько ни броди, утром окажешься у белых стен, у заботливо свернутого одеяла. У шляпы, полной бесполезных низок монет, влюбленными змейками свившихся в клубки.

Яноро закрывает глаза. От усталости путаются мысли.

Безделье – страшнейшая пытка.

По остывшему за ночь песку она несмело ведет пальцами: просто так, чтоб хоть чем-то себя занять. Руки сами собой выводят контуры ажурных решеток, окружающих сад, тонких шпилей и ангелов, обвивающих их руками, несложный узор мостовых…

Она не сразу замечает, как город, затаив дыхание, смотрит ей через плечо. Все его драконы, все ворота, похожие на длиннолапых щенков, глядят сейчас на нее.

Яноро выдыхает. Главное – не открывать глаз. Заклятие мелкими стежками пульсирует у нее под кожей.

– Это ведь не ты ловил меня, – говорит она тихо, чтобы не спугнуть. Вырезанный на стене, наполовину осыпавшийся дракон ластится к ее рукам. Яноро гладит его – левой. Правой она продолжает рисовать. Ровные прямоугольники окон. Проржавевшие скаты крыш. Заледеневшие еловые ветви и алые ягоды. – Я сама тебя звала.

Глубокая бирюза реки, мерно катящей свои воды под слоем льда. Зеленые от холода звезды. Низкое небо.

Город затаивает дыхание. Он слушает. Он смотрит – и не может насмотреться.

– Потому что, – говорит Яноро, – я люблю тебя.

Крошево льдинок под ногами. Песок не имеет цвета, но жгучее небесное сияние, озарившее горизонт, пришедшее с далеких гор оттенка птичьего крыла, шелковые переливы в удивленных небесах окрашивают след под руками Яноро.

– Но его, – говорит Яноро, – я люблю тоже.

У нее горят пальцы. Песок забивается под ногти и царапает нежную кожу. Город за ее спиной исступленно дрожит и припадает на брюхо, словно готовый броситься зверь. Да, шепчет он нежными фонтанными струнами, да, рычит тысячей драконьих глоток.

Она вспоминает: заношенные, серые по краям страницы блокнотов, испещренные неаккуратными строчками (для здешних глаз – красивой, но бессмысленной вязью знаков), рисунки черной ручкой на полях, завитки крыш, любопытный драконий глаз, колокольчик в чужой косе. И уже другие – акварелью, на шершавой бумаге, торопливо – цветным карандашом, будто бы оттиски смешных дырявых монет…

Пальцы больше не горят – светятся. Золотая пустынная ночь заполняет трещины в фарфоре.

Яноро, Янор-ин, Янина открывает глаза.

Пурга рушится на нее сверху, белая, словно черемухов цвет.

Янина впервые выныривает из сна как из кошмара – с колотящимся сердцем, с ослабшими руками и ногами, с тревогой, сжавшейся в груди. Непривычно бодрая, но это, наверное, из-за выброса адреналина, ведь проспала она всего лишь… вроде бы восемь часов? Сейчас выровняется дыхание, уймется пульс и…

Она ведь что-то вспомнила – там, во сне. Поняла что-то важное – но что? Мысль вертится у самого носа неуловимым юрким зверьком, прокладывающим ходы в песках, как же его… Нет, неважно, как его зовут, не об этом надо думать.

Но о чем?

Тревога не дает сосредоточиться: дергает за нервы, как за ниточки марионетки, вертит, как хочет и куда хочет. Не в силах усидеть на месте, Янина встает с кровати, подходит к окну, приоткрывает створку – и, когда прохладный воздух врывается в комнату, понимает: ей впервые за эту весну душно. Неужели кошмар встряхнул так, что она наконец-то проснулась по-настоящему? Несколько недель все было как в тумане, но сейчас мир не просто видим – осязаем и даже обоняем: с улицы пахнет влажным, дождем умытым городом. Так никогда не пахло в сухих и жарких снах, и…

Янина ведь любила – любит – этот запах. Янина хочет надеть кроссовки, накинуть пальто, выбежать на улицу и пойти куда глаза глядят, дыша часто и глубоко, до кружащейся головы; и даже делает шаг в сторону прихожей, но – ослабшие ноги не держат, приходится вцепиться в подоконник, и голова кружится уже сейчас, как от недосыпа. Нет, не встряхнул ее кошмар, проклятие на месте; то есть не проклятие, а упадок сил, или хроническая усталость, или депрессия – что бы ни было, оно не исчезло, лишь затаилось. Сейчас выровняется дыхание, уймется пульс…

«…и тогда тебя будет не спасти: ни в реальности, ни во снах».