Текст книги "Весенняя почта"

Автор книги: Ирина Иванова

Соавторы: Мария Аксенова,Алиса Аве,Алена Кучинская,Марина Сычева,Алёна Селютина,Анна Быстрова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Ксюша обернулась на Кристину, которая так и стояла, одиноко перебирая край шторы. Толя, поймав Ксюшин взгляд, задумчиво посмотрел в сторону Кристины.

«Еще одна весна, которая случилась не для меня», – думала Ксюша, возвращаясь домой.

К следующему учебному году мама прислала Ксюше мобильный телефон. Теперь с Кристиной и Толиком она общалась сидя дома. А под конец учебного года одноклассники создали сообщество, в котором их класс был соединен общей группой, где они бесконечно писали сообщения о разной несущественной ерунде или где кто-нибудь спрашивал домашнее задание, хотя ответа не получал, потому что следом сыпались шутки, комичные замечания и глупости: «Тебе задали помыть посуду, поорать в форточку и перебрать пшено».

Наблюдая за свободной перепиской одноклассников, Ксюша думала о том, что однажды и она сможет веселиться без повода. Когда-нибудь ей полегчает. Отпустит. И она перестанет грустить и скучать по Денису.

– Бабушка, а ты когда с дедушкой познакомилась? – неожиданно спросила Ксюша, когда они с бабушкой ютились на диване перед телевизором за просмотром субботнего кулинарного шоу.

– В двадцать пять лет. Он в армии служил, в увольнение с друзьями пошел погулять, так мы и познакомились, – со светлой грустью в голосе ответила бабушка.

– В двадцать пять?! А до двадцати пяти ты кого-нибудь любила?

– Хм, – бабушка пожала плечами. – Никого. Только дедушку твоего любила. А когда его не стало, жизнь медленнее потекла, тяжелее. Хорошо, что ты у меня есть, а то бы с тоски умаялась.

– А мама? Сколько она папу любила?

– А что мама? Она мне про свою любовь не докладывала. Не сложилось, так в работу сбежала. У мамы с детства привычка – от проблем убегать. Смелости никогда не хватало в глаза им посмотреть и побороться.

– Какая ж это любовь, если за нее бороться нужно, – буркнула Ксюша и опустила голову на маленькую вышитую диванную подушку.

– Ну, испытания нам недаром судьбой даются. И в любви положено. Бог проверяет: если слабые чувства, то разведет. А сильную любовь – настоящую – укрепит, убережет.

«Получается, наши с Денисом чувства оказались слабыми», – с горечью подумала Ксюша и, не ответив бабушке, поспешила в свою комнату.

Ксюша плюхнулась на кровать и потянулась за телефоном, который лежал у подушки, затерявшись в воздушных слоях незаправленной постели. На черно-сером экране мелькнуло три пропущенных. Ксюша укорила себя за то, что забыла выключить бесшумный режим, а потом трижды перечитала цифры неизвестного ей номера, чтобы понять, кто бы это мог быть.

«Может, Тося? У нее не было телефона, наверное, купили. Или Кристина снова номер сменила? Хм… Или Толик опять прикалывается – возьму трубку, а он заорет оттуда не своим голосом, чтобы напугать, а потом будет ржать, как осел», – размышляла Ксюша, не выпуская из рук мобильный, пока экран снова не загорелся и не подсветил входящий звонок.

Ксюша ответила:

– Алло, кто это?

– Ксюша, привет. Это Денис. Ты узнала меня?

Напуганное сердце в груди у Ксюши сжалось и, будто с отвесной скалы, покатилось в пропасть.

– Нет, я не знаю никакого Дениса, – зачем-то буркнула она от нахлынувшей обиды и страха, что ее болящую рану задели. – Вы ошиблись! Не звоните сюда больше!

Ксюша надавила кнопку отбоя, и по лицу ее полились слезы. Она сжала ладонями рот, будто боялась, что из груди вырвется небывалый губительный крик и все узнают, как на самом деле ей было плохо, и, наверное, умрут, потому что не каждый такое вынесет.

Экран телефона снова загорелся. Ксюша сбросила новый и следующий за ним звонок. А потом и вовсе отключила телефон. Но ненадолго, через пять минут она уже истерично давила на клавишу включения, упрекая зависающий аппарат в допотопности и медлительности. Ксюша целый час просидела, уставившись на экран, в ожидании, что неизвестный номер решится и заново наберет ее. Однако телефон молчал.

Ксюша не вынесла новой тишины и побежала к Кристине за советом – перезвонить самой или выдержать паузу? А если в деле о чувствах паузы только во вред? А если они в любых случаях во вред и зря она сразу не выпалила ему о любви и страданиях, скопленных за долгие два годы разлуки? Что тогда?

Кристина встретила ее с сияющей улыбкой, будто собиралась поведать уникальную новость. Ну или знала о секрете, который ей не терпелось рассказать, но тайне положено было до поры оставаться тайной.

Ксюша замешкалась на пороге, будто стояла у доски неподготовленная к пересказу.

– Ну что? – завороженно глядя на нее, начала нетерпеливая Кристинка. – Позвонил?

– Позвонил, – голос Ксюши мелкими камешками осыпался в пропасть. – Постой, а ты откуда знаешь?

– Что ты ему сказала? Ну, не томи!

Кристина, предвкушая счастливый финал истории, радостно подпрыгивала на месте.

– Сказала, что номером ошибся.

Кристина уронила руки, и с лица ее сползло всякое ликование. Она подошла ближе и потрогала Ксюшкин лоб.

– Вроде не горячий, – задумчиво промямлила Кристинка, глядя в пол, а потом накинулась на Ксюшу: – Ты дурная? Тебе Денис позвонил, але? Ты же этого звонка вечность ждала! Что не так-то?

– Сама ты дурная, – обиженно бросила Ксюша, скинув ветровку и без приглашения направляясь в комнату подруги. – Я вообще-то к тебе за советом пришла.

– За каким советом? Ты почему ему не ответила? Ты нас всех до смерти замучила своей тоской, а теперь сама его прогоняешь. Я тебя не понимаю…

Кристина развела руками.

– Столько недель не звонил, а тут вспомнил, – тихонько заныла Ксюша.

– Так ты бы спросила почему, он бы тебе и объяснил. – Кристина закатила глаза. – Но ты же у нас всегда умнее всех. Сама все знаешь и решаешь. Молодец! Браво!

Кристина наигранно захлопала в ладоши.

– Если знаешь что-то, то говори, – нервно выпалила Ксюша. – Хватит комедию ломать.

– Знаешь, как он твой номер добывал?

Ксюша помотала головой.

– Он и бабушке писал, чтобы она тебе передала. Но та, наверное, забыла. Учительнице своей бывшей письмо накатал, как добыл ее адрес, – тоже история. Через нее узнал номера одноклассников. Кто-то из них к нашим мальчишкам наведался, и те, бестолочи, поначалу отмахнулись и отмолчались. Хорошо, что Толик потом мне сказал.

Кристина оживленно и окрыленно расписывала, как Денис добывал Ксюшин номер, будто пересказывала подвиг. А Ксюша винила себя за резкость к Денису.

– Наверное, он переживал, что не дозвонится, – тихо выронила Ксюша и закусила губу.

– Разумеется, переживал.

– Но он два года не вспоминал обо мне… Почему?

– У него тогда мама умерла – она тяжело болела. И отец забрал его к себе в Москву. Правда, в Москве они по съемным квартирам мотались, потому что новая жена отца невзлюбила Дениса и согласия на их совместное проживание не дала. В общем, не до тебя ему было, думаю. Наверное, наконец от жизненных трагедий отошел…

Кристина пожала плечами и тут же выпрямила спину, отчего ее шея стала чуть длиннее. Она всегда так задирала голову в минуты, когда ощущала свою важность и особенность и когда делилась с подругами собственными бесценными, по ее мнению, умозаключениями.

Ксюша не помнила, как миновала порог Кристининой квартиры, как перебежала двор и как юркнула в свою комнату, плотно прикрывая дверь. Дрожащими пальцами она торопливо набирала теперь уже знакомый ей номер и с каждым новым длинным гудком в ее сердце появлялась новая трещинка. Она так боялась, что Денис не ответит ей и больше не позвонит.

– Алло. Ты все-таки меня вспомнила?

– Я ни дня о тебе не забывала…

Один звонок, как хрупкое семечко, посеянное в безветрие в теплую, сдобренную весенними ручьями почву, прорастал в крепкое и сильное деревце. Звонки, как нетерпеливые листья, множились, удлинялись. Души мысленно тянулись друг к другу, точно нежные яблоневые цветочки к весеннему солнцу. Чувства через расстояния городов и километров крепли. Обещания и клятвы о новой встрече разгорались и подпитывали юные сердца:

– Вот-вот снег растает… Вот-вот закончится школа – и встретимся, обязательно встретимся!

– Ты приедешь ко мне?

– Обязательно приеду! После поступления, сразу же.

– Я буду ждать тебя!

– У меня второй курс – сессия сложная, немного подожди… Когда у тебя последний звонок?

– Вот-вот, на днях… Главное – экзамены не завалить, а не то придется в местное ПТУ поступать. А я бы к тебе поближе хотела… Вот-вот снег растает…

А потом Ксюша поступила в музыкальное училище в соседнем городке, чтобы быть поближе к дому и приглядывать за бабушкой. Поближе к Денису не вышло, но она надеялась: они обязательно увидятся – сбудутся их самые теплые обещания. А потом потеряла телефон и три недели не находила себе места. Деньги на новый мобильный не сразу удалось выкроить – винила себя, что не попросила у бабушки или у мамы, но было стыдно признаваться. Когда Ксюша наконец набрала номер Дениса, он тоже оказался недоступен.

«Ну не мог же и он потерять телефон!» – в сердцах восклицала она, отгораживаясь от светлых мыслей и прощаясь со всякой надеждой, в этот раз насовсем».

– Девочки-первокурсницы, все ко мне подойдите! – Наталья Владимировна – их хормейстер – живо махала руками, точно крыльями, призывая студенток собраться вокруг нее. – Чепчики не забыли?

– Угу, – уныло отозвались девушки, закивав нарядными головками.

– А что с настроением? – Наталья Владимировна, сияя, театрально сжала пальцами уголки щек, показывая, насколько положено подтянуть мышцы рта, чтобы светиться сценической улыбкой перед зрителями. – Улыбочки натянули, – скомандовала она. – Глазки сияют. Спинки ровные. Чепчики поправить. У нас пасхальный концерт. В глазах – весна, в сердце – любовь. Работаем, работаем, трудимся.

Она захлопала в ладоши, что означало позволение разойтись ненадолго, но быть наготове. Ксюша поплелась следом за хоровой толпой.

– Ксюшенька, подойди ко мне. Я не закончила, – окликнула ее Наталья Владимировна.

Ксюша послушно встала перед ней, как на экзамене, смущаясь и ожидая, что преподавательница позвала ее для очередного замечания: ноту не взяла, интонацию в финале не смягчила или стаккато во втором куплете подала недостаточно остро…

Но нет, вопреки жутким Ксюшиным фантазиям, Наталья Владимировна сказала Ксюше встать в первый ряд и исполнить партию солистки (Рима заболела, отравилась – и так не вовремя):

– Ты заменишь.

У Ксюши сценические подмостки под ногами пошатнулись, голова закружилась от неожиданности. Она и не мечтала стоять в первом ряду, где зрители заметят и увидят ее, а она будет смотреть в зал, а не на затылки солисток второго ряда.

Когда Наталья Владимировна взмахнула руками, настраивая хор на единый звук, а пасхальная мелодия зазвучала, подкрадываясь к моменту, где партитура разливалась тоненькой, как весенние капели, солирующей партией Ксюши, та вдруг запнулась и оторопела. Наталья Владимировна бросила на нее грозный взгляд, «закруглив» в воздухе куплет и оповестив хор о непредвиденной репризе. Певцы вынужденно повторили строчку дважды, снова подобравшись к соло. Ксюша проглотила неожиданно пронзивший ее разряд и запела, не отрываясь взглядом от плохо подсвеченного первого ряда зрителей. Ей показалось, что она увидела Дениса, но сомнения протыкали ее иголками. Она всматривалась в полумрак, забывая поглядывать на преподавателя, старалась петь и не сбежать со сцены…

Дожидаться завершения концерта было невыносимо. Когда, наконец, хор отпустили, Ксюша через заднюю лестницу побежала в зал – выход на сцену уже перекрыли и не пускали даже артистов, а задний ход представлял собой целую вечность из ступеней и пролетов. Когда Ксюша вбежала в зал, он почти опустел. Редкие гости покидали концерт, но Дениса среди них не было. Ксюша расстроенно уронила лицо в ладони, скривившись, точно у нее заболел зуб.

– Наверное, от стресса показалось, – прошептала она и пошла собираться.

На улице так пахло жизнью. Солнце согревало бледные плечи и щеки девушек-хористок, которые изрядно замерзли в полумраке каменного здания. Они радостно порхали по небольшой площади у культурного центра, где прошел их первый отчетный концерт. От сладостных ароматов цветущих деревьев невозможно кружило голову. Ксюша улыбнулась помахавшим ей впереди стоящим девчонкам и торопливо застучала каблучками концертных туфель по согретой солнцем уличной плитке. Весна в который раз с заботой и любовью обнимала землю, город, каждое деревце, и свежий побег, и хрупкую раненую чувствами Ксюшу, которая все еще ждала…

– Посмотрите на нее, – хохоча, упрекнула ее одногруппница Олеся, – Наталья Владимировна только-только ей соло доверила, а к ней уже поклонники толпами собрались!

Девчонки, стоявшие рядом, подхватили колкие шутки.

– Какие еще поклонники? – смутилась Ксюша. – Вы о чем?

– А вон, тебя спрашивает. – Олеся кивнула в сторону.

Ксюша обернулась и замерла. В тени яблони у пустой скамейки, озираясь по сторонам, ее ждал Денис.

– Ты приехал, – прошептала она еле слышно, не веря своим глазам и не решаясь сдвинуться с места, будто этот день был сном, который мог растаять, стоило лишь ступить или вдохнуть поглубже.

Денис наконец заметил ее и поспешил навстречу.

– Ты приехал! Приехал! Приехал… – радостно повторяла она уже громче и увереннее, будто тысячи загаданных весен сбылись в один день.

А он обнимал, кружил ее в объятиях, смеялся сквозь сдерживаемые слезы и… поцеловал.

И как было загадано тысячу зим назад, весна сбылась навсегда…

Алиса Аве. Этого нет в списке

– Эта чашка вполне довольна жизнью. Возьмите лучше мою.

– Что? Простите, вы мне?

– Вам. Я устала слушать, как вы упрашиваете ее пожаловаться. Ее купили позавчера, она беленькая, без сколов, и у нее красивая красная надпись на боку, значения которой она не понимает. Ей понравился чай с бергамотом, она попробовала его благодаря вам. А первый напиток, который в нее налили, тоже был чай, но гранатовый. Она не оценила вкуса, хотя девушка, которая его заказала, осталась довольна. А еще она благодарна вам, что вы не стучите ложкой по ее стенкам.

– Я? А, да… я чай без сахара пью.

– Прекрасно.

И незнакомая девушка в фиолетовом худи отобрала у Якова белую чашку с надписью «Весна расцветает изнутри», до сих пор полную чаем, который он так и не попробовал, и пододвинула ему свою, пустую, с разводами от кофе и молочной пены и покоцанным дном.

– В ней был латте. Без сиропа. И она с удовольствием вам нажалуется на то, что я не понимаю прелесть миндального молока. А если этого мало, во-о-о-он там, – она указала на зону для посетителей с ноутбуками, – стакан может рассказать, как он устал от того, что в него наливают только воду. Ему скучно жить.

– Нет, спасибо, – осторожно сказал Яков, – мне нужна жалоба чашки.

– Прекрасно. – И девушка в худи почти отпрыгнула от него, подхватила черную куртку, переброшенную через спинку стула у соседнего столика, и буквально помчалась к выходу.

Его чай она поставила на том же соседнем столике. И так состоялась первая встреча маленького беззащитного предмета посуды с бездной одиночества. Теперь Яков, правда, тогда он не догадывался об этом, мог поставить в своем списке сразу две галочки напротив пункта «жалоба чашки» и забрать с собой обеих страдалиц. Но его великая удача – незнакомка, понимающая вещи, – ускользала.

Ее гнали голоса вещей. Его – невероятный, невозможный факт встречи со Слышащей.

Она могла спасти его! Не просто же так он встретил ее именно сейчас, именно сегодня, именно весной!

«Весна расцветает изнутри», – утверждала его жизнерадостная юная чашка. «Когда приходит весна, магия требует сердца», – зеркально вторил в окне, у которого он сидел, красивый шрифт с завитушками и петельками. «Голодная какая-то магия у вашей весны», – подумал он с опаской, но все же зашел, заказал круассан с ветчиной, сыром, горчицей и листом салата и чай с бергамотом. Круассан съел, а чашке, молчавшей и совершенно точно бессердечной, ведь Яков перебрал столько заклинаний, чтобы вскрыть ее тайны, принялся жаловаться на весну.

Всяческие весенние приятности наполняли кофейню. Бледно-розовые тюльпаны в узких прозрачных вазах на столах, вдохновляющие неоновые надписи на стенах, сезонное «отогревающее душу» предложение в меню.

– Обновление природы, пробуждение чувств, почки-цветочки, птички-синички, – ныл он чашке. – Ага, конечно. Каждый раз одно и то же: слякоть, слякоть, слякоть, а потом бац – тюльпаны-мимозы. Но хуже всего то, что весной они разбегаются! Вот и я все, что насобирал непосильным трудом, упустил. – Он потряс списком, шлепнул его на стол, ткнул пальцем. – Раз, два, три, четыре, пять! Все были собраны! Чашка китайского фарфора жаловалась на неправильное соседство с кувшином в музейном зале № 15 экспозиции «Китай династии Мин». А первая плитка шоколада, разломанная на квадратики для одной английской королевы в 1847 году? Она не досчиталась кусочка. Паж отколупал один, крохотный, меньше ногтя мизинца… А телефон? О, как хорошо я помню этот аппарат 1913 года производства. Его повесили на три болта вместо четырех, и он упал с оглушительным вздохом. Я собирал их десятилетиями, весну за весной! Но потерял в начале марта, когда вышел полюбоваться распустившимся нарциссом, первым в этом году. Мне разрешили разбить милый садик у Архива, а я, как дурак, забыл закрыть дверь – и весна поиздевалась на славу. Все вырвались на волю! И что? Мой садик уничтожили. А я теперь кандидат на звание Коллекционера без списков. Кандидат на вылет из Архива, которому милостиво разрешили выбрать город. Но разве мне это поможет?

– Три недели, – он шептал свое горе остывающему чаю, – три недели на поиски… Calix Animae, Vox Doloris – Surge et Querere! Ну, пожалуйста, всего одна маленькая жалоба… пустяк…

«Чаша души, голос печали, встань и жалуйся», – произнес Яков раз двадцать, но в один из трех сезонов года заклинания срабатывали из рук вон плохо. И список продолжал требовать отметки на пяти утраченных позициях:

1. Жалоба чашки.

2. Зонт, потерявший человека.

3. Память пятой ступеньки.

4. Вздох падающего телефона.

5. Шоколад, доставшийся не целиком.

Отдельно маячило дополнительное задание. Прикрытое золотым туманом, оно должно было проявиться, когда Яков соберет утраченное и покажет, что он достоин, что он прошел сложное искупительное задание. Найти всё и сразу за один короткий день весны. Вещей в мире куда больше, чем людей. Вот только и людей развелось так много, что вещи переполнены ими. Как ему искать? Где? Он продлит день, насколько возможно, но не до бесконечности же!

– Постойте! – Яков закричал слишком поздно.

Обернулись все немногочисленные утренние посетители кофейни, но не Слышащая. Она уже вышла на улицу. И на нее обрушились новые голоса.

Капюшон фиолетового худи – девушка натянула его на голову – уплывал по улице, мелькая среди людей. Слышащая на ходу прятала один капюшон под другим, черным от дутой куртки.

– Подождите! – Яков не мог упустить ее и вопил во весь голос: – Подождите! Спасите меня!

На него снова уставились все, кроме той, в ком он нуждался. Раньше Слышащие затыкали уши восковыми пробками, а до того запирали внутренний слух заунывными речитативами без слов. Они просто беспрестанно гудели и выли. Чем закрывались Слышащие нового времени, Яков не знал. Последний Слышащий работал с Коллекционерами в 1923-м, через десять лет после того, как Яков поймал вздох упавшего телефонного аппарата. И больше Слышащие не появились. Ни по собственной воле, ни по принуждению. Поговаривали, что подобные люди перестали рождаться. Так природа магии, как решили немного позже, обезопасила их от безумства разрастающегося мира людей и мира вещей. Яков же думал, что магия просто обиделась на то, что ее вытесняли технологии. Кто знает, может быть, и Коллекционеры исчезнут? Когда-нибудь весной, когда не подействует ни одно заклинание.

– Res Tacitae, Ora Aperite. De Uno Homine Veritatem Dicite! – Порыв ветра подхватил страстное желание Якова быть услышанным, разнес по улице, ударился о накрапывающий дождь, о первые лужи, о мягкие почки на деревьях и зарождающиеся в них листы. О шапки, капюшоны и раскрывающиеся зонты. Об окна, витрины и стены, полоски пешеходного перехода и красный глаз светофора. И чем бы Слышащая ни защищалась от шепота и криков вещей, она резко остановилась, скинула оба капюшона, завертела головой, наткнулась взглядом на бегущего Якова и замахала руками:

– Нет! Нет-нет-нет-нет. Уйди!

Конечно, она сразу определила, что ее остановил именно Яков.

– Молчаливые существа, рты откройте! Об одном человеке говорите правду! – вот что бросил он ветру. И всё и вся заголосило о нем, Коллекционере в беде, отчаянно молящем о помощи у Слышащей. Яков с трудом собрался с мыслями, чтобы произнести заклинание правильно, медленно и с обязательной паузой после «откройте».

Красный свет никак не сменялся на зеленый, и люди на переходе злились. Им было все равно, что весна уже наполняла воздух, несмотря на холодный ветер, дождь и набирающиеся лужи. Пахло сырой выспавшейся землей и первой зеленью, проклевывающимися ожиданиями и нарциссом из сада Якова, с ароматом резким и пьянящим, из-за которого он и забыл запереть дверь Архива. У них болела голова от этих запахов, а они думали, что от всевозможных проблем. Но Яков наслаждался. В кои-то веки весна могла помочь, а не сбить с толку.

«Не сглазь!» – осадил он себя и сунул под нос Слышащей список.

– Посмотри, всего четыре осталось! Ну, пять, но последнее пока не важно. Жалобу чашки я запечатал. – Он сжал лист бумаги в кулаке, как раз в том месте, где красовался на нем символ Коллекционеров – бабочка с одним крылом.

– Ты украл чашку! – Слышащая чуть не оступилась. Попятилась от Якова и уперлась в бордюр, зашаталась, но устояла, вцепившись в женщину с большим праздничным пакетом в руках.

– Девушка, аккуратнее! – возмутилась та.

Слышащая замерла, уставившись на ее синий с золотыми и серебряными шарами пакет.

– Я не собираюсь ему помогать! – закричала она пакету, и женщина даже замахнулась в ответ, но передумала и заспешила на долгожданный зеленый через дорогу.

Слышащая побежала от Якова, но он болтался за ней, след в след, и тряс списком. Если бы в его листе значилась «убедительная просьба пакета» или «настойчивые уговоры канализационного люка», он бы уже справился с заданием. Девушка отмахивалась от просьб остановиться, обступающих ее, и Яков уже жалел, что весна позволила его заклинанию прозвучать.

– Мне он совершенно не интересен, – твердила девушка. – Неправда! Я не следила за ним в кафе, ты, предательница! – Якову показалось, что это возмущение относилось к какой-то из ее личных вещей. – Замолчите! Оставьте меня в покое!

Она завертелась волчком и врезалась в Якова, прижимающего к груди и чашку, и список.

– Если поможете мне, я сделаю так, что вы навсегда перестанете их слышать, – прошептал он. – Обещаю!

– Яков, – представился Коллекционер, хотя был уверен, что после заклинания она уже знает его имя. Но она усмехнулась:

– Гримм?

– Гримма звали Якоб, – отчего-то обиделся он. – А у Коллекционеров нет фамилий.

– Прекрасно.

Ее звали Мира, и «прекрасно» было характеристикой всего, что ее раздражало. Судя по тому, как часто Яков слышал это слово из ее уст, он раздражал ее чрез меру. Но он смирился. Неважно, как она к нему относится, главное – Мира ведет его по городу к зонту, потерявшему человека.

Они отсеяли десятки зонтов, и Яков переживал, что последуют сотни, а может, и тысячи. Сколько людей в городе? Сколько зонтов? А в мире?

Ни один Коллекционер не сдал бы экзамен по географии. Они не знали названий стран и городов, куда отправлялись. Ни о чем не говорили им улицы и номера домов, развязки дорог и транспортные узлы. Они ориентировались в магии, а пространство, время и взаимоотношения между людьми всегда оставались незаполненными пробелами в их деятельности. Во многом виновны были двери. Они просто открывались и пропускали их туда, где находилось искомое. В лето и балкон с балясинами над небольшой пекарней, в которой пряталась душа сдобы. В зимнюю кромку леса и одиночество, где приходилось собирать семь нот тишины. В осенний листопад, под шорох которого полагалось записывать утраченные имена мечтателей о крыльях. В весенние грозы, о которых лучше не вспоминать. Дверь в неизвестный город Яков открыл по наитию, лишь бы открыть, и ему не повезло. Сперва. А потом повезло. Как же хочется верить!

Он растягивал отведенный ему день, пока в основном утро, и упрашивал всякие чашки и кружки, большие и маленькие, обычные и странных форм, тонкого фарфора или толстой глины, фабричные и ручной работы. Булькал над разными напитками во всех встреченных кофейнях, столовых и кафе стандартным заклинанием. Унижался раз за разом ради одной-единственной глупой жалобы. На зонт он бы потратил куда больше времени.

А Мира сразу повела его на вокзал. К электричке № 154А до аэропорта. Ему уже приходилось ездить на поездах и электричках, он даже в самолет один раз открыл дверь. Но ни разу его не сопровождала подобная Мире. Вернется в Архив, запишет все в отчеты и будет купаться в лучах славы! Ведь наведет старших Коллекционеров на Слышащую, первую в XXI веке. Первую и, возможно, единственную!

О том, что обманул первую и единственную Слышащую, Яков старался не думать. Вдруг его вещи, огражденные заклинанием молчания, поддавшись безумству весны, расскажут, о чем он думает, пальто, например, или джинсы – он так и не научился доверять джинсам. Хорошо, что Коллекционеры по привычке накладывали молчание на себя, пусть даже Слышащих не осталось. Пригодилось!

– Он во втором вагоне, под местами двадцать один и двадцать три.

– А куда двадцать второе делось?

– Оно напротив двадцать третьего.

– Почему?

– Откуда я знаю!

Разговоры не выходили за пределы нескольких коротких предложений. Мира держалась от Якова на расстоянии вытянутой руки и периодически терялась в толпе, отчего он принимался вытягивать шею и подпрыгивать на месте. Она выныривала справа или слева, морщила нос и ждала, пока он напрыгается и увидит ее.

– Тебе больно? – заботливо спросил Яков, когда она несколько раз ударила себя ладонью по уху прежде, чем потянуть Коллекционера за собой.

– Противно, – пожала она плечами. – Уши как ульи, и все пчелы дома. Так себе ощущение.

– Если бы я знал, что ты существуешь, взял бы сыворотку целеполагания.

– Какую-какую?

– Она позволяет Слышащему сосредоточиться на одном голосе. Одной вещи.

– Шутишь?!

Яков поторопился объяснить:

– Ее готовили из листьев алоэ. Кактусы – замечательное средство для определения точной цели.

– В уши капают? Бабушка мне как-то пыталась сок алоэ в нос зака…

– Ничего не в уши, – перебил ее Яков. – Сыворотку пьют.

– Алоэ еще для кожи полезно. – Странное отрицательное покачивание головой от Миры устроило его куда больше, чем «прекрасно», которое он так не хотел снова слышать. Но слова она подобрала совсем уж невпопад: – У меня дома есть крем, увлажняющий.

– Наша сыворотка не крем. – Яков не знал, как объяснить и стоит ли вообще объяснять. – Если нанести ее на кожу, то тебя притянет к цели, а это порой, – он почесал лоб, – травмоопасно.

– Ну да, врезаться в стену вокзала или, например, вагон – так себе перспектива.

Как же хорошо, что разговоры быстро сводились на нет! Они и без сыворотки целеполагания налетели на стену непонимания больно и с размаху.

Зонт перекатывался под двумя креслами. Туда-сюда. Электрички больше не выбивали равномерного убаюкивающего ритма, а скорее дышали, тяжело и шумно. И зонт старался вернуть прежнюю музыку железной дороги – ту-да, сю-да – и стукался о ножки кресел.

– Зонт потерял человека, – подтвердила Мира, – и переживает, что его хозяин вымок под дождем. Он всегда был рассеянным и наверняка не подумал заскочить в магазин на станции и купить дождевик.

– Его человек мог купить новый зонт.

– Ты, главное, ему не скажи ничего подобного. Тебе бы понравилось, если бы тебя заменили?

«Меня и собираются заменить. Исключить, будто и не было…» – подумал Яков, а Мира закончила:

– Конечно он купил другой зонтик.

Подобраться к зонту удалось не сразу. На двадцать первом и двадцать третьем местах сидели люди. Их совсем не смущало постукивание под ними, они смеялись и размахивали руками под недовольные взгляды с мест напротив. Яков и Мира решили пересесть, как представится возможность, или ждать до конечной. Все выйдут, и Яков снимет отпечаток с вещи и внесет в список.

– Почему зонт? – спросила Мира. – Чего не фантик от конфеты? Огрызок яблока? Ключи? Или там платок носовой… использованный? – Она усмехнулась, а Яков скривился: «Вот уж действительно важное дополнение!»

– Список заполняется сам.

– Как это?

– Мы получаем чистый лист. При первом прикосновении он самозаполняется.

– То есть подстраивается под тебя? Отражает Коллекционера?

– Нет. – Яков нахмурился. Отчего-то он никогда не думал, как именно определяются вещи в весеннем списке. – Не знаю.

– А почему зонт, потерявший человека? – Мира перебирала ногами в воздухе.

Один мужчина, сидевший напротив, недавно вышел. Второй косился на Якова и Миру. Она задавала свои вопросы чуть ли не во весь голос. Якову рассказывали, что Слышащие часто говорили громко, чтобы заглушить другие голоса.

– Проще же найти человека, потерявшего зонт? А не этот бред.

– Мы не коллекционируем людей. – Яков объяснял медленно и тихо: – В людях, как ни прискорбно, почти не осталось магии. Но вещи умеют накапливать и сохранять ее. – Он склонил голову к плечу, размышляя над сказанным: «Вещи сами накапливают магию или все-таки сохраняют в себе магию людей, с которыми соприкасались?»

Выходило, что и то, и то.

– Мусорки вам в помощь. – Ботинки Миры застыли носами друг к другу, как кривая улыбка. Они тоже насмехались над Яковом.

– Странно, что ты Слышащая. – Он не остался в долгу. – Нам утверждали, что Слышащие – тонкие, чувствительные души, сонастроенные с миром. К таким приходят за помощью, и они не отказывают.

– Я себе таких способностей не заказывала. И если не заметил, я сижу рядом с тобой.

– Потому что я обещал лишить тебя слышания.

Честнее было пробурчать: «Потому что я соврал, что лишу тебя слышания». Но Яков вовсе не собирался раскидываться правдой.

Мужчина, что косился на них, вытаращил глаза, подхватил свой зеленый бесформенный рюкзак и пересел на другое место.

– Сколько разновидностей дураков на свете… – озвучила Мира его мысли и улыбнулась по-настоящему.

– Я и сам понял, он думал весьма красноречиво, – заметил Яков.

Заметил он и другое. Миру преобразила улыбка.

В кафе, да и на протяжении их совместного пути, она в основном морщила нос, закатывала глаза и натягивала пониже капюшон, а сейчас расцвела. Так весна снимает с природы зимнюю пелену – и проступает в воздухе еще бледный, но теплый румянец, нежный цвет небес, легкая дымка от пробуждающейся земли. У Миры были круглые голубые глаза, обрамленные светло-коричневыми ресницами, длинный нос и румяные щеки. Фиолетовое худи ей не особо шло: оно зеленило светлую кожу – но так еще сильнее создавалось ощущение присутствия весны и в ней.