Текст книги "Весенняя почта"

Автор книги: Ирина Иванова

Соавторы: Мария Аксенова,Алиса Аве,Алена Кучинская,Марина Сычева,Алёна Селютина,Анна Быстрова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

– А тебя я не слышу, – произнесла Мира, и Яков вывалился из морока ее улыбки. – Обычно я не слышу только телефоны: в них слишком много всякого и потому они теряют себя. Но и в тебе тишина.

– И это, – он получил шанс для крохотной мести, – прекрасно.

Зонт достала Мира. Яков дергался у двадцать первого места, не зная, запечатать найденную вещь в вагоне, вырвать зонт из рук девушки и читать заклинание уже на перроне или с достоинством выйти из здания вокзала и занести находку в список в очередном кафе.

– Manet. Manet amor. Manet lux. Manet in corde, manet in silentia, – все же не удержался он и выпалил заклинание сразу. – Остается. Остается любовь. Остается свет. Остается в сердце, остается в тишине.

– И он остается, – пусть Мира и не слышала вещи Якова, огражденные заклинанием молчания, но произносимые им слова она слышала и понимала на любом языке, – у нас.

– Не положено. Вещи из списка остаются там, где найдены. В Архив переносятся лишь их запечатанные образы, оттиски.

И периодически совершают побеги оттуда. Он уже упустил один зонт. Замечательный бумажный зонтик японской танцовщицы, которая в 1890 году, одетая в шелковое кимоно с летящими над розовыми облаками журавлями, забыла его на мосту, упорхнув вслед за любовью – не первой, не последней, но всегда искренней.

– Он хочет найти своего человека, понимаешь. Куда попадают забытые вещи? В камеру хранения. А после? У него хорошо работает кнопка и все спицы целые. Он почти что новый, но в отличие от нового знает, как удобнее лечь в ладонь человеку, как надежнее защитить от дождя. Он просит помочь ему снова стать нужным.

Мира перехватила зонт подмышкой и вытолкала Якова из вагона. Дождь, что слегка моросил, пока они ехали в электричке, полил изо всех сил, стоило выйти на перрон. Нечестная весна подыгрывала Мире. Яков злился, пока она бегала покупать обратные билеты, пока ждали новую электричку, пока ехали обратно. Туда, где их ждала следующая вещь.

– Отправили Якова,

Отыскать разно-всякого.

И ложку, и вилку,

И плешь на затылке,

И дырку в кармане,

И воздух в стакане.

– Мне не нравится!

– Выбери уже! Я не подписывалась с тобой весь день возиться. У меня, между прочим, и свои дела есть. Мне к бабушке нужно, я обещала.

– Я не хочу ошибиться. Список не примут, если я внесу не то.

– И Яков по улицам,

Как мокрая курица…

– Сразу нет!

– Тебе ни одна считалка не нравится. Ты зануда. Посмотри на ту. Она помнит, как на нее упал шарик фисташкового мороженого. – Мира кивнула в сторону лестницы в подземный переход. – На нее что только не падало! Люди, жвачки, слю…

– Упусти, пожалуйста, красочные подробности, – потребовал Яков.

– Ага. Из подробностей фисташковое мороженое как раз и было самым приятным. Целый шарик! Мальчишка уронил. Правда, потом уронил и слезы, но это мелочи.

– Чудесная история. – Яков нервничал. День сжимался, сопротивляясь наложенным на него чарам замедления, сроки горели. – Но эти ступеньки ведут вниз.

– С какой стороны посмотреть.

– Все равно, я чувствую: нам нужны другие. Ищи!

– Я тебе что, служебная собака? – огрызнулась Мира и отвернулась от него. – Вышел Яков из тумана, шел бы лучше он обратно.

Она осеклась и дернула Якова за локоть так, что он уронил зонтик. Темно-синий купол описал полукруг по мокрой плитке и остановился рукоятью вперед, в том же направлении, что тянула Мира. Идите, мол, мне не привыкать быть забытым.

Площадь, на которой они искали нужную, пятую, ступеньку, следила за ними с укоризной. Она предложила им столько ступеней, а они осмелились отвергать их раз за разом. Подземный переход, художественный музей, современный плоскостной фонтан, металлическое изваяние, которое Мира усиленно называла памятником туристу, но Яков посчитал его жертвой сколиоза, – все это окружали ступени. Они вели вверх и вниз, направо и налево, к и от. Они походили на клавиши фортепиано, только играли одновременно множество мелодий. О людях, которые их укладывали, о людях, которые по ним ходили или сидели на них. О кошках и собаках, что, по мнению ступеней, мало чем отличаются от людей. То ли дело воробьи и голуби! Об оброненном, поднятом и незамеченном. О солнце, дожде и снеге. Но особенно о роликах, самокатах и велосипедах. Из того, что гремело по ним колесами, хорошо отзывались они лишь о детских колясках, но не все и не о всех.

Однако память Якову требовалась от конкретной пятой ступени. И он бежал за Мирой, которая наконец-то перестала выдумывать глупые считалки и занялась делом. Яков опередил свою помощницу. Поднялся к ступеньке, присел на корточки, придерживая полы пальто, чтоб не намокли, и указательным пальцем стал разгонять назойливые дождевые капли, рисовать круг. Некоторым заклинаниям требовалось помочь начертанием символов.

– Scala quanta, – он провел от внутреннего круга первую из пяти линий, которые после объединил внешним кругом, – imago abscondita, mihi vevela.

Вычерчивать круги полагалось по часовой стрелке.

– Nihil reticeas: nec noctem tuam, nec diem.

«Сокрытый образ мне яви, о пятая ступень. И ничего не утаи, ни ночь твою, ни день». – Он любил заклинания памяти за их красоту. Темные или светлые, они всегда завораживали.

И то, что проступало из золотистых искр, поднявшихся от вспыхнувшего символа, рассеивало дождь и обретало форму. Яков не стал спрашивать у Миры, что она слышит от ступени. Он обогнал ее, чтобы показать.

Что-то было доступно Слышащим, а что-то – Коллекционерам. К сбивчивым фортепианным пассажам присоединилась скрипка. Девочка лет двенадцати играла в начертанном Яковом кругу. Люди, птицы, дождь – все остановилось, как часто бывало от заклинания памяти. И музыка покрывала площадь.

– Вивальди, «Весна», – застонал Яков, – ну конечно.

– Я слышу. – Глаза Миры восхищенно горели. – Я вижу!

Смычок извлекал из скрипки тающие снега, первоцветы, изломы льда на реках, возвращение перелетных птиц, пробуждение лесов, разгоняющиеся соки всего живого. Они наполняли пространство. Крокусы, подснежники, анемоны, гиацинты. Очнувшиеся от белого плена реки и ручьи. Звенящие капели, птичьи трели. Появлялись робкие пары, юноши и девушки просыпались вместе с природой для нового, неизведанного. Прекрасного и скоротечного. Они стояли и сидели на пятой ступени. И слушали девочку, с которой даже не пересекались в реальных своих жизнях. Их объединило заклинание Якова и память пятой ступени.

– Я хочу научиться этому. – Мира протянула руку к девочке – и капюшон худи сполз с ее головы. – Где ты учился?

– Чтобы научиться, нужно пойти со мной. Раньше Слышащие работали вместе с Коллекционерами.

– Это прекрасно.

«Но ты хочешь лишиться пропуска в Архив». Яков прикусил язык. Мира сказала «прекрасно» в его истинном значении, словно заклинание памяти подействовало и на нее.

– Зонт, – воскликнул Яков и помчался к нему.

Бедный зонтик, скорее всего, вновь погрузился в сумрак одиночества. Бежать среди цветов и ручьев тоже было поистине прекрасно. «Чтобы научиться, нужно было пойти с ней», – думал Яков, возвращаясь к Мире с зонтом. Музыка угасала, но сияние в глазах Миры не потускнело. Она преобразилась, расправила плечи, подняла голову и вбирала в себя все многоголосие площади, магии, мира. Яков с трудом оторвал взгляд от нее. Но еще сложнее оказалось внести оттиск памяти ступени в список. Оставалось два пункта. И еще тот, что сокрыт туманом. А вот Миры в нем не было.

«Мне не откажут. Она ведь Слышащая», – уговаривал себя Яков, и получалось вполне удачно, пока он не перешел на подражание интонациям старших Коллекционеров.

Слышащих принимали детьми, как, впрочем, и Коллекционеров. Их учили, их стирали из прошлых жизней, их вели в нужном направлении. Ни один из них не явился в Архив по собственной воле. Они инструменты, отточенные, чтобы улавливать магию. «Я тебе что, служебная собака?» – вклинилось в уговоры возмущение Миры. «Нет-нет», – протестовал Яков. «Единственное, чем мы можем помочь, – дать ей забыть вашу встречу, забыть все, что составляло ее жизнь, и научить быть исключительно Слышащей», – отвечали ему еще не расспрошенные лично старшие Коллекционеры. «Нет! – возмущался он сильнее. – Разве вы не понимаете? Весна… дверь… сроки… все вело меня к ней… к тебе!»

Как бы неопытных Коллекционеров ни пугали весенними сумасбродствами, именно весной можно было отыскать редчайший экземпляр для коллекции. Возможно, под туманом как раз и скрывалась его, Якова, жемчужина.

Список нагревался во внутреннем кармане, требовал ускориться. Якову всегда сложно давалось растягивать день, умещать в него то, что в обычном течении времени заняло неделю, а то и две. Но торопиться не хотелось. Лучше вместе с Мирой над рекой вдыхать запах воды, а спиной ощущать воздушные потоки от проезжающих по мосту автомобилей. Дождь устал поливать город, унялся, но Яков и Мира стояли рядом, как будто всё еще теснились под зонтом. Они затеяли игру. Яков предполагал, что Мира слышит от машин, а после она озвучивала их настоящие истории. Яков ни разу не угадал. Машины не соответствовали ни своему внешнему виду, ни издаваемым звукам, ни водителям, управляющим ими. Там, где он рассчитывал попасть в точку с напором, уверенностью в себе и жаждой скорости, получались тихие и спокойные. Другие – округлые, симпатичные, маленькие – стремились сорваться с места и хвастали своей потрясностью. И чаще всего и те и другие страдали, что их используют пусть и по назначению, но не по зову сердца.

– Тебя не страшит, что у вещей вообще есть сердца? – спросил Яков.

Мира устала от их игры, вытащила телефон из кармана, оперлась на поручень и фотографировала воду, небо и деревья, торчащие по берегам набросками художника-сюрреалиста. Судя по их силуэтам, деревья готовы были в любой момент сбежать, высоко поднимая корни и расставив голые ветви. Почки на них только проклюнулись, и они, вполне вероятно, хотели отнести их туда, где теплее, чтобы скорее обзавестись листвой. Яков не стал спрашивать Миру, прав ли он с деревьями.

– В детстве, – она повернула телефон горизонтально, – я была уверена, что все вокруг живое. А у живого должно быть сердце, так ведь? Я разговаривала с вещами. И они мне отвечали.

– Ты слышишь их с детства? – И как только старшие Коллекционеры не обнаружили юное дарование, ни один из них, многомудрых и опытных.

Мира отчего-то вздрогнула, и телефон, который она опять повернула вертикально, дрогнул вместе с ней и выскользнул из рук. Мира с жалобным визгом чуть не прыгнула за ним. Яков вцепился в ее капюшоны, наклонился над перилами:

– Iter lapsum et ictum vita est. Non cadis, sed volas. Между падением и ударом – жизнь. Не падаешь, летишь.

Яков услышал вздох падающего телефона и успел произнести заклинание. Телефон обернулся птицей с желтой грудкой и упорхнул к деревьям, застывшим в раздумьях о побеге. Телефон превратился в рыбку и исчез под водой. Телефон упал в подставленную ладонь Якова и вернулся к хозяйке. Вздох можно было поймать, лишь упустив его.

– В нем вся моя жизнь. – Мира прижала телефон к груди. – Моя, понимаешь?

– Но вся жизнь в него никак не поместится. Кое-что наверняка останется в тебе самой.

– Я не в курсе, как это устроено: он создан, чтобы передавать голоса на расстоянии, – но сам он тишина. И его тишина слушает меня.

Мира не знала, что телефон все же упал, что держит в руках то, что вернула ей магия. А Яков боялся сказать ей. Что будет, если тишина телефона исчезнет и для ее жизни в нем не останется места?

– Ты собрал свой вздох?

– Да.

– Прекрасно. Скоро от тебя отделаюсь.

– А как же, – опешил Яков, – мое обещание?

«Дурак! Дурак! – сразу стал терзаться он. – Ну точно дурак: выпалил самый неподходящий вопрос из всех, что мог задать».

– Я еще не решила. – Мира посмотрела на него исподлобья. – Хочу, чтобы сперва ты пошел со мной.

– Куда? У меня еще шоколад… надо со списком закончить.

– Я покажу тебе, как стала Слышащей.

– Пол тут скрипит не от старости, а потому, что помнит ее шаги и хочет их вернуть. А часы на стене всегда отстают. Я меняю батарейки, покупаю новые часы, даже пару раз электронные, но они отстают, потому что верят, что их стрелки и цифры заставят время пойти вспять. И комод вздыхает. Ты не представляешь, как мне надоели его вздохи! Знаешь, слова, мы их не забываем, они будто отходят в сторону, как и люди, которые были, были, были в нашей жизни, а потом вдруг исчезли. Неважно, по какой причине. Она могла долго вспоминать слово «чайник», но никогда не забывала, что вода не любит ждать, и потому ставила его прежде, чем понимала для чего.

Перед тем как подняться на третий этаж пятиэтажки, Мира заскочила в магазинчик на первом и вышла с пустыми руками. Не найти то, что ей нужно, Слышащая не могла, иначе не стала бы заходить туда вовсе. То, что она купила, умещалось в кармане ее куртки, или худи, или джинсов. Но Яков не стал допытываться, что понадобилось ей в сером, скучном магазине.

– Дома помнят всех, кто в них жил. Более того, они помнят тех, кто когда-нибудь переедет в них жить. Даже новостройки, можешь представить? Людям кажется, что они выбирают квартиру или дом, создают уют, придумывают, какой ремонт сделать, ломают голову, как обставить пространство, а им подсказывает дом.

– Хорошо, что они об этом не догадываются. Не всем понравится, что за них все решено.

– А ей нравилось. Бабушке. Она потому и не переезжала: боялась обидеть дом, который ее выбрал. И к нам тоже не переехала, даже когда совсем потерялась.

Квартира – ключ от нее Мира носила на шее, тот любил слушать биение человеческого сердца – встретила их книгами. Полки ломились от тонких и толстых томов, обложки сразу запереживали оттого, что пыль припорошила их расцветки. Листы зашелестели, наперебой рассказывая сюжеты, скрытые в них. А кое-какие книги с гордостью поделились, что всё еще хранят засушенные бутоны роз меж своих страниц. Если бы не Слышащая, Яков уселся бы на пол с первой подвернувшейся под руку книгой и не ушел из квартиры, пока не перечитал все. Парочку он бы прихватил с собой.

Мира долго здоровалась с дверью, шкафами, часами, кухонным столом, холодильником, ванной комнатой и спальней. Яков ждал, пока она обойдет всю квартиру, и примостился на краешек дивана, когда она уселась на другой его стороне.

– Бабушка была Слышащей. И ей это не мешало. – Мира рассказывала для стен и пола, не для Якова. – В детстве ее называли фантазеркой, в молодости – эксцентричной, а в старости… старости прощается многое, как и детству. Она мне так говорила. И еще говорила, что, будь у нее смелость стать городской сумасшедшей, она бы рассказывала о песнях отопительных труб зимой, о мемуарах придверного коврика, о неуверенном характере духовки, обостряющемся с приходом гостей, о белых стихах трамваев не только мне. Но лишь я хотела слушать ее выдумки. Вот мне и досталось…

Снова пошел дождь. В коллекции Якова было несколько экземпляров дождей, весенние отличались крайней степенью любопытства. До назойливости. Капли не стучали в окна, но словно прижимались к ним. Мира встала, открыла форточку. Дождь встревожил пыль, и Яков забеспокоился о книгах. Весной убегали не только экспонаты из Архива, но и сюжеты, и герои, и смыслы.

– Почему ты не встретился мне раньше? – Мира вернулась, села ближе. – Два года назад, а? Три? Почему не явился со своим заклинанием памяти? Тогда она бы носилась с тобой, а я жила бы спокойно. И приходила бы к ней, а не к мебели в ее квартире.

– Заклинание памяти для вещей, Мира, прости, – никакие символы и чары не помогли бы Слышащей, теряющей память. Магия цеплялась за образы, слоями наполняющие вещь, а если вещь пуста, то и заклинание выходило пустым. Человек устроен сложнее вещи: он не наполняется образами, он и есть образ того, что хранит в себе.

Мира кивнула:

– Это случилось вечером. Я пришла ее проведать, она угостила меня печеньем с абрикосовой начинкой, ее любимым, налила зеленый чай, терпеть его не могу. И сказала, что вещи согласны говорить со мной. – Мира придвинулась еще ближе и схватила Якова за руку. – Вещи согласны говорить с тобой! – прошептала она и вгляделась в его лицо. – Прошла минута-другая. И Мира расхохоталась.

Яков молчал.

Отсмеявшись, Мира вытащила из-за пазухи плитку шоколада, ощупала ее.

– Годится, – подытожила она свою проверку.

Купленная в магазине и спрятанная за пояс джинсов, шоколадка сломалась, как ей заблагорассудилось. Мира взяла маленький кусочек, сунула в рот, остальное прикрыла фольгой и упаковкой в цвет своего худи и вручила Якову.

– Телефоны я не слышу, – сказала она. – И потому понятия не имею, какой тебе нужен. Оказалось, мой. Ну я и решила, что с шоколадом тоже прокатит. Как видишь, прокатило. Отдаю не целиком, так? Кусочек присвоила себе. Оставшиеся говорят, что подходят для твоего списка. Читай давай заклинание и вали отсюда!

– Я обещал, что избавлю тебя от способностей… – правда сама вырвалась из Якова. – Я соврал.

– Я знаю. Бабушкина квартира отлично разбирается в людях, к тому же… «Молчаливые существа, рты откройте! Об одном человеке говорите правду». – Яков чуть не упал с дивана, когда Мира повторила заклинание, которым он заставил вещи привлечь ее внимание. – Ага! – устало усмехнулась она. – Твое заклинание как бы продолжает действовать. Ты не знал?

– Почему тогда ты согласилась? Почему не ткнула меня в мое вранье?

Яков отодвинулся от нее. Ему стало стыдно, он чувствовал, как горят уши, грозя поджечь воротник пальто, которое он забыл снять.

Мира пожала плечами:

– Бабушка отдала мне свои силы – и то, что еще оставалось в ее памяти, ускользнуло в тот же миг. Я кричала от боли, пронзившей голову. – Она указала на правый висок. – А бабушка смотрела на меня так, словно первый раз увидела. Потом я звонила маме, потом мама плакала, потом… Когда боль прошла, зазвучали голоса. Слышащая, тоже мне! Сумасшедшая – вот правильное слово! Хотя я еще молодая и могу прикрыться словом «эксцентричная».

Вновь повисла тишина. Дождь терпеливо бил пальцами по окнам, ждал. Мира разглядывала узоры на ковре. Яков искусал щеку изнутри.

– Я не знаю, почему появились Коллекционеры и Слышащие, – произнес он еле слышно. Откашлялся, но громче говорить все равно не получилось. – Не знаю, почему Слышащие исчезли. Не знаю, исчезнут ли когда-нибудь Коллекционеры. Но мне кажется, Слышащими становятся те, кто умеет слушать и слышать других. С годами все меньше людей способны на это. Коллекционерами же становятся те, кто знают ценность каждой вещи. Не важно, дорогой или безделушки, явной или призрачной, нужной или лишней. Этого нет в списке, Мира, но я все равно попробую… Quad fleo, non frangit me. Quad taceo, non servat. Lacrima brevis, lacrima vera, transi – et abi!

«То, что я плачу, не ломает меня, – шептало его заклинание. – То, что я молчу, не спасает. Слеза краткая, слеза истинная, пройди – и уходи!»

Слезы потекли по щекам Миры. Она всхлипнула, вытерла их, уставилась на Якова, вытянув к нему мокрые ладони. Яков зажмурился, готовый к тому, что она ударит его, закричит, выгонит вон. Но слезы текли и текли, и дождь за окном ластился к квартире, к Мире и Якову.

На краткий миг Яков услышал голоса, звучащие в квартире. Они все плакали, подчиняясь силе заклинания, и слезы смывали вину, что они взяли на себя, что хранили долгие годы. Слезы преломляли их тоску и боль в то, чего раньше не было в списке, чего раньше не было в Якове. Шестой, скрытый пункт проявился на листе в кармане пальто. Но Яков не стал вытаскивать список, а Мира не слышала открывшегося короткого слова из-за защитной магии на личных вещах Коллекционера.

Входная дверь разгорелась ярко-желтым светом, как только Яков внес в список шоколад, доставшийся не целиком. Qui invenit, divider paratus est (Кто находит, да будет готов разделить). Он старательно не смотрел на появившийся и уже отмеченный найденным шестой пункт. Слишком многое обрел он и разделил, и список бессовестно издевался над ним, показывая жемчужину весенних поисков.

Яков сказал Мире:

– Спасибо, прости, прощай.

Она трижды кивнула, шмыгая носом. Он открыл дверь, шагнул под высокий арочный потолок Архива, освещенного множеством свечей, закрыл дверь. Сдал список. Пошел на свое место, триста пятьдесят в сорок восьмом ряду, разложил оттиски вещей на семьсот девятую полку и стал ждать списка на лето.

– Вы забрали вещь с ее места!

– П-простите? Что сделал? Я?!

– Вещь из списка! Зонт! Читайте вот: «Зонт, перекатывающийся туда-сюда между двадцать первым и двадцать третьим креслами второго вагона пригородного поезда № 154А Железнодорожный вокзал – Аэропорт. Статус: “Отсутствует”. Необходимый статус: “Найден сотрудником железной дороги, проверен на безопасность, перенесен в бюро находок, не востребован”».

«Зонт!» – простонал Яков мысленно.

– Мира! – проговорил он вслух.

– Громче, пожалуйста, Яков Триста Пятидесятый. Требуются ваши уточнения немедленно!

Он не мог признаться, что встретил Слышащую. Она не служебная собака! Она не должна оказаться в Архиве и работать на Коллекционеров! Она заслуживает другой магии, настоящей. Она…

– Вам была озвучена похвала, учитывая, что вы один из немногих Коллекционеров, обнаруживших жемчужину коллекций, тем более под скрытым пунктом. Вам было позволено не выходить на поиски следующей весной. Но вы совершенно безответственно присвоили себе искомую вещь и не сообщили о нарушении в течение трех дней по возвращении в Архив.

Существовало заклинание отстраненности, позволявшее Коллекционеру, на которого транслируют взыскание, оградиться от выговоров. Все Коллекционеры знали его, все младшие пользовались, все старшие закрывали на это глаза. Но Яков растерялся и не успел произнести заветных слов.

– Вы приговариваетесь к весне, младший Коллекционер Яков Триста Пятидесятый. Ищите зонт, перекатывающийся туда-сюда между двадцать первым и двадцать третьим креслами второго вагона пригородного поезда № 154А, пока не найдете. По истечении весны, в случае, если зонт не будет возвращен в ранее озвученный вагон для ожидания дальнейшей предопределенной судьбы и восстановления требуемого статуса, вас ждет исключение из Архива и клеймо Коллекционера без списков.

– …И там появилось слово «любовь». Коллекционеры очень боятся его, ведь оно бесконечно. Его можно искать сколь угодно долго, находить, но так и не собрать все его значения до конца. Как, впрочем, можно искать сколько угодно долго и мой зонт.

Чашка с бергамотовым чаем молчала. Весна изливала на Якова свои дожди, и он уже знал, что они все отличаются настроением, намерениями и надеждами.

– Возьми лучше мою, – прозвучало за спиной. – Эта чашка уже переполнилась чужими историями, а я принесла совершенно новую.

Мира поставила на столик свою оранжевую термокружку, привычно полную латте, и новую, зеленую, пустую – для него.

– Можем взять с собой, прогуляться.

– Ты перепрятала зонт? – Он умудрился не пролить ни капли.

– Никто, кроме меня, не найдет, – улыбнулась Мира. По-настоящему, с преображением в голубых глазах и румянцем на щеках.

– Жалко его, беднягу, опять скучает в одиночестве.

– Не-а. Ему нравится, он чувствует себя секретным агентом на задании. И думает, что все остальные зонты ему завидуют.

– Прекрасно!

Они раскрыли другой зонт, длинную трость, купленную Мирой на каком-то из маркетплейсов, в которых Яков постоянно путался. Вышли под дождь. «Когда приходит весна, магия требует сердца», – провожала их надпись на окне кофейни. И Яков больше не боялся голодной весенней магии.