Текст книги "Дай мне! (сборник) (СИ)"

Автор книги: Ирина Денежкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

– Ну ты загнула! – возразила Машка – Положим, не жизнь, а максимум неделю.

– Не–ет… – усмехнулась Настя глядя в пространство – Это ты так думаешь.

Настя училась на втором курсе и все знала. Якубов – бабник и позер. Машка – наивная первокурсница. Эти два понятия не сочетаются.

Машка вышла в коридор. Около расписания стоял Якубов. Кудрявые волосы, мятая футболка, джинсы наперекосяк, ботинки на толстой подошве. Но по–другому и не надо. Одежда лишь прикрывала его тело, а не сливалась с ним воедино. Другие напялят рубашку, свитер, жилет – и такое впечатление, что родились в этой амуниции. Но Якубова и свитер с жилетом не испортили бы.

Он постоял и пошел в аудиторию, красивый, приятный. Ноль внимания на Машку. Нужна она ему. Где она и где он? Жлоб. Самоуверенный дурак.

Машка вернулась на место, села за парту и минуту подумала. Затем вырвала из блокнота листок и, стараясь писать не своим почерком, вывела: «Здравствуй, солнце. Вставай, пожалуйста, пораньше и приходи в Универ почаще. А то мне без тебя темно и грустно…», подумала еще немного и подписала «М. Н.». Потом свернула листок и написала: «Якубову А., 3 курс».

Осталось только прикнопить записку на расписание. Машка вышла из аудитории и огляделась. Народу было полно, но Якубова не было. Она подошла к расписанию и внимательно просмотрела все объявления. Потом отковыряла кнопку, прикрепила записку и уставилась на объявления. Она ни при чем. Она просто читает объявления. Кровь колотилась в висках так, как будто Машка пробежала два круга на физ–ре в парке.

Назавтра погода была на удивление хорошая. Солнце еще не проснулось окончательно, но уже грело, когда Машка дернула тяжелую дверь с резной ручкой и окунулась в каменную прохладу Университета.

Машка поднялась на четвертый этаж, кивнула однокурснику Краеву, сказала: «Привет» Насте. Прошла мимо расписания, краем глаза окинув всевозможные бумажки, ища взглядом что–то типа «Первый курс сегодня не учится» и замерла…

На расписании висела записка. «к М. Н. от С. Я.»

Прилепленная скотчем.

Буквы – черной ручкой.

Машка дрожащей рукой оторвала записку и развернула.

«Здравствуй! Я, конечно, тупица и идиот; но что же значат инициалы «М. Н.», прости, не понял… Встать я сегодня (27. 04) смог аж в 7. 40, но путь мой лежал в другую сторону, так что извини!!! Напиши мне чего–нибудь доброго…»

Машка стояла, как пришибленная. Смысл написанного доходил до нее частями. Сначала «здравствуй», потом восклицательный знак… Машка огляделась. Вдруг Якубов стоит где–то поблизости? А она – схватила, не подумав… Вот тебе – осторожность! Идиотка…

Подошла Настя. Внимательно посмотрела на Машку.

– Ты чего?

– Ничего… – щеки Машки загорелись.

– А в руке чего?

– Записка, – ликующе прошептала Машка. Счастье перло из нее и хотелось с кем–нибудь поделиться. Она протянула листочек Насте.

– Сэ… Я, – громко прочитала та и перевела – Саша Якубов… Эгэ… Семь сорок… Чего–нибудь доброго…

Она протянула записку обратно.

– Фигня все это. Он тебя, наверняка, с кем–нибудь спутал.

Машка не хотела так думать. Якубов – не жлоб и не самоуверенный дурак. Он хороший. Иначе зачем ему писать «прости» и «напиши чего–нибудь доброго»?

– Ты не в школе. Он просто вежливый, – Настя разгрызла семечку и сплюнула шелуху в кулак.

– Он мне улыбался, – вспомнила Машка – Один раз в коридоре. Потом, когда в аудиторию заглядывал…

– Ты не в школе, – повторила Настя, разгрызая следующую семечку – Он уже взрослый. Ты на него пялишься – вот он и улыбается. Из вежливости. Или как звезда. Типа, ты – его поклонница.

Машка ужаснулась:

– Ты думаешь, он знает?!

– Да нет, наверное. Он просто вежливый.

К расписанию подошла девушка с третьего курса. Короткие волосы, очки – ничего особенного. Фигура стандартная. Серость. «Она учится с Ним, – подумала Машка – Вот повезло! Видеть Сашу каждый день три пары подряд… Счастливая!» Хотя девушка в очках вполне могла бы быть влюблена в какого–нибудь недоступного пятикурсника и страдать. И не быть счастливой.

Машка написала еще записку. Приписала: «Якубову Саше». Повесила на расписание. На следующей перемене записки не было. Значит Якубов Саша ее уже прочитал.

Но ответ писать он не торопился.

Машка подошла к расписанию, окинула стенд взглядом.

Ничего…

На следующей перемене пришла Настя.

– Ответил?

Машка отрицательно покачала головой.

– Ну ничего, – ободрила ее Настя – Может он тебе поэму сочиняет… А ты его видела?

Машка снова покачала головой. Отрицательно.

– Ну ничего, – повторила Настя – Может он поэму пишет…

Раздался смех. У расписания стояли Якубов и девушка в очках. Он обнимал ее за плечи, а она его за талию. Они стояли обнявшись и смеялись. Наверное, от счастья. От того, что вместе. Она ему что–то громко сказала. Он не ответил. Но улыбнулся.

У Машки замерзли щеки.

– Позер, – презрительно бросила Настя и Машка ухватилась за это слово, как за брошенную веревку.

Конечно, он позер! И это все для того, чтобы неизвестная «М. Н.» поняла, где она и где он. Он не любит эту девушку в очках. Он просто притворяется…

– Не переживай, – сказала Настя – Может быть они просто друзья.

– Да! – глуповато улыбнулась Машка и повторила – Да!

– Только не сходи с ума. Ты все равно никогда не добьешься его расположения.

– Почему?

– Потому что ты – наивное создание, а он – позер и бабник. Вы не нужны друг другу. Чтобы быть вместе, надо дышать одним воздухом. А ты в его атмосфере задохнешься. Как и он в твоей.

– Мне пофиг…

– Я согласна, что он красив. Я согласна даже, что он умен. Но вы находитесь в разных плоскостях. Он тебя в упор не видит.

– А я его вижу!

– Потому что ты внизу с задранной головой. А он вверху и не смотрит под ноги.

– И что же мне делать? – Машкины брови просительно поднялись.

– Ничего. Не приближайся к нему. Просто смотри. И пойми, что на нем свет клином не сошелся, – ответила Настя и сплюнула шелуху в кулак.

Машка задумалась. С одной стороны, она с Якубовым не в школе. С другой стороны, он хороший парень. С третьей – девушка в очках. Она его знает три года. А может быть даже училась с ним в школе. Она огораживает Якубова столбиками с плюшевыми канатами, как в музее. Смотри, но не приближайся. Еще током дернет.

– …и вообще, – продолжала Настя – Ты сюда учиться поступила. Завалишь сессию из–за этого красавца – всю жизнь жалеть будешь.

Машка уловила только слово «красавца».

– Да–а–а… Он такой. Красивый. Умный. Хороший…

– Ты его не знаешь совсем!

– Я его вижу насквозь…

– И что там? Легкие, желудок, толстая кишка, тонкая кишка… Печень.

– …и сердце! Большое, горячее, полное любви! – Машка мечтательно закрыла глаза.

– Сердце – это всего лишь полый мышечный орган конусообразной формы.

Настя умела принизить все на свете. Любовь – это желание совокупиться. Чисто физическое. Якубов – бабник и позер…

Машка написала еще одну записку. Прикнопила. Назавтра записки не было. И ответа не было. Ночью Машка грызла подушку, пытаясь не думать о недоступности Якубова и, как следствие, не плакать.

– Забудь, – посоветовала Настя.

– Забуду, – послушалась Машка.

Когда Настя ушла, Машка выдрала из блокнота листок и крупно написала: «Ты меня убиваешь… М. Н., Якубову А.»

Точка поставлена.

После пары Машка вышла из аудитории, по привычке подошла к расписанию и вздрогнула… Клочок бумажки. Такие знакомые буквы «к М. Н.» – небрежные, «м» расползшаяся, с вытянутой передней ногой, а «н» – две перечеркнутые линии, одна короче другой.

Это была ее записка. Видимо у Якубова не было лишней бумажки. А может он просто не захотел тратиться на незнакомую М. Н.

«Интересно, как это убивать дистанировано, а? М. Н. – как учеба? И, кстати, я не Лев, а Близнецы. Счастья и любви тебе, М. Н.! Пока!!! А. Я.» Слова шли в обход Машкиных «Ты меня убиваешь… М. Н.» Перехватило дыхание. Так бывает, когда идешь навстречу сильному ветру. Ветер забивает нос и рот и на несколько секунд «забываешь, как дышать». Как ежик, который «упал и умер».

– …Круто. Это типа круто, – сказала Настя, разгрызая семечку.

– А что такое «дистанировано»?

– «Дистанционно», наверное. Грамотный какой, блин, а?!

– Да, он классный! – Машка кусала губы, чтобы не рассмеяться от счастья, как та девушка с Якубовым у расписания.

– Выходит, ты его любишь дис–та–нировано, – хмыкнула Настя – Получается так.

– Он хороший! – тихо ликовала Машка.

– Он вежливый, – поправила Настя и сплюнула шелуху в кулак – Ты его достала своими записками. Не пошлет же он тебя! Это невежливо…

– Слушай, – Машка свернула бумажку – А тебе интересно так жить?

– Как? – не поняла Настя.

– Вот так. Все вокруг позеры и бабники. Но вежливые. Все притворяются. Все друг друга обманывают. И тебе охота так жить?

Настя забыла вставить семечку между зубами. Машка развернулась и ушла.

Она села в пустой аудитории и написала длинное послание на половину тетрадного листа (в каждой клеточке). А потом еще приписала стихотворение собственного сочинения. Если читать вертикально первые буквы, получится: «САШАЯКУБОВ». Стихотворение Машке нравилось.

Записка висела два дня.

Настя ходила мимо Машки. Машка не навязывалась. Впереди были два выходных…

Деревья уже были готовы выпустить листья. Стояли в нежной зеленоватой дымке. Машка подошла к окну и уперлась лбом в стекло. Кому она нужна? Насте, которая может вставить ее между зубов и расщелкнуть? А потом шелуху выплюнуть. Вежливому позеру и бабнику Якубову? У которого есть девушка в очках. Кстати, он тоже одевает очки. Но только, когда пишет что–то ответственное. Диктант, например… За окном кружились снежинки и светило холодное весеннее солнце. А сквозь стекло казалось, что это тополиный пух. Что если подставить руки, он опустится на ладони, пушистый и теплый. Казалось, что за окном лето…

Второй парой была Русская литература. Машка вместе с ребятами из своей группы болталась у расписания. И неожиданно увидела Якубова. Совсем близко от себя. Даже почувствовала его запах. Он подошел к расписанию, посмотрел объявления, а потом увидел записку. Оторвал. Развернул. Машка напряженно следила за его лицом. Якубов улыбнулся. Потом еще раз. Поднял глаза.

– Понравилось? – неожиданно брякнула Машка.

– Это ты писала? – спросил Якубов.

– Нет.

– Это нужно читать одному, – сказал Якубов – Меня даже в краску бросает…

Машка кивнула и пошла в аудиторию. Ветер в лицо не бил. Она дышала свободно и легко. И щеки не мерзли, чувствуя прикосновение тополиного пуха. Ничего не случилось. Якубов посмотрел под ноги. И что?

Настя сидела неподалеку на парте и грызла семечки, сплевывая шелуху в кулак.

Ответа не было две недели. Машка писала всякую ерунду, все, что узнавала о нем от других девушек, что–то вроде «Привет, Саша. У меня все классно. Пиши! М. Н.» Саша записки снимал и, видимо, радовался за М. Н. и считал, что у нее и без его ответов в жизни полный порядок. Настя грызла семечки и замечая на расписании очередную «Якубову А.», понимающе усмехалась, глядя на Машку или на Якубова – в зависимости от того, кто был поблизости.

– Я тебе говорила, – подошла она к Машке после очередного «облома».

Машка вздохнула.

– Не связывайся с ним. Забудь.

– Не могу, – почти простонала Машка.

– Можешь, можешь. Мне два километра на физ–ре надо было сдавать, норматив. Так я преподше полчаса объясняла, что не пробегу меньше, чем за двенадцать минут, на единицу. А она говорит, типа, беги. Если докажешь, что не можешь – все о, как говориться, кей. Ну я и побежала, – Настя вставила в рот семечку.

– И что?

– Пробежала ни разу не остановившись за десять двадцать восемь.

– Так то физ–ра…

– Ты думаешь, что можно совершать усилие в мышцах и нельзя – в мозгах?

– Но я же люблю его! Как ты не понимаешь? – Машка вытаращила глаза.

– Ты в него втрескалась. Это разные вещи…

– Не знаю…

Машка натыкалась на его взгляд постоянно. Она смотрела ему прямо в глаза, когда он проходил мимо. Она ловила пунктирную линию, идущую от его зрачков. Много раз она давала себе твердое обещание: НЕ СМОТРЕТЬ! Но Якубов вновь попадался ей навстречу и вновь она жадно ловила отсветы его керамически–коричневых глаз. А Якубов, наверное, мучительно вспоминал каждый раз: знаком ли он с этой странной девушкой и если да, то надо хотя бы поздороваться, раз она на него так пялится.

Он так и сделал однажды. Машка и Настя шли по коридору и Машка рассказывала анекдот про то, что «Пушкин любил кидаться камнями». Навстречу шел Якубов в мятой футболке. Машка наткнулась на него взглядом и замолчала. Ее неудержимо потянуло к его глазам и они вновь уставились друг на друга. Это продолжалось секунды три, пока Машка с Настей и Якубов шли по пересекающимся прямым. И Якубов пробормотал:

– Здравствуй…

Машка отдернула взгляд, как руку от раскаленного чайника.

Потом отдышалась.

На это ушло четыре шага.

Она остановилась и оглянулась.

Якубов удалялся походкой гея и его мелированный кудрявый затылок говорил: «я–тебя–не–вижу!»

Настя тоже остановилась и сплюнула шелуху в кулак. Она посмотрела на Машку, потом на белеющую в коридорном полумраке футболку Якубова.

– Брось ты его, – посоветовала Настя.

Машка ее не слышала и машинально пожала плечами.

– Да сдался тебе этот придурок дистанированный! – взорвалась вдруг Настя – Он… – Настя мучительно подбирала слово – …Блядун! Он ничего не стоит!

– Он классный…

Настя набрала воздуха, чтобы доказать обратное, но потом лишь махнула рукой, понимая, что все слова теперь бесполезны. Она готова была своими руками запихать Якубову обратно в рот его «здравствуй», и если это было бы возможно, так, наверное, и сделала бы.

– Тебе ни–че–го не светит!

– И что?

– Когда дело касается этого козла, ты становишься тупой, как чурка!

– Все влюбленные немного сходят с ума, – пожала плечами Машка.

Настя нервно забросила в рот две семечки и со щелчком раскусила их обе.

Машке хотелось поговорить с Якубовым. Хотя бы переброситься парой слов. «Понравилось?» – «Это ты писала?» – «Нет…» И все. Просто попасться ему на глаза. Просто почувствовать, что три секунды из жизни Якубова потрачены на Машку, принадлежат только ей. Два вдоха и выдох. Четыре круга крови по артериям и венам. И мозг, занятый на мгновение Машкиным образом. Машка постепенно опускалась до уровня примитивного организма.

Якубов даже не подозревал, что как–то влияет на странную девушку с первого курса, которая каждый раз смотрит так, будто потеряла на его лице сто рублей. А может и себя. Он просто шел по коридору с сумкой на плече, в мятой футболке и джинсах наперекосяк. Джинсы держались на бедрах за счет прослойки трусов в бело–серую полоску.

Машка брела по городу и солнце забивало ей нос. Оно не грело, но светило яростно и синтетически. Пыль лезла в глаза, перемешиваясь с горечью выхлопных газов. Ей было неудобно, так как футболка выбилась из джинсов и теперь торчала под кофтой комом. Помада слезла с губ и они сохли. Бессмысленное существование. А Якубов в своих джинсах и кудрях летит и глубоко дышит. И у него футболка уж точно не задирается под свитером. Опять Якубов… Он не пишет. Игнорирует. Презирает. Плюет сверху. А за что? А ни за что. Просто он позер, блядун, козел дистанированный. Любит себя больше всего на свете. Наверное, даже девушку в очках он не любит. Он с ней только любовью занимается… то есть сексом. Какая тут любовь? Машка поправила на плече сумку, волосы упали на лицо. Она оттерла их назад пыльной рукой. Бессмысленное существование. Все бессмысленно. Она залезла в подошедший автобус.

Якубов целыми днями торчал в подвале, монтируя свои передачи для «Эха Москвы» и «Романтики». Жарко. Он вытер потный лоб подолом рубашки. Светящийся квадрат экрана вновь замелькал, отражаясь в керамически–коричневых глазах.

– Саш, ехать пора!

– Сейчас…

Он забежал на четвертый этаж, забрать у однокурсника билеты по истории. Наткнулся у расписания на очередной клочок бумажки и вспомнил, что не ответил ни в прошлый раз, ни в позапрошлый. Сумка сползла с плеча и бухнулась на пол. Якубов чертыхнулся, пихнул в расщелину молнии листки с текстом, они смялись, ну да ладно… Клочок бумажки с выведенным «Якубову А., 302 гр.» ткнулся в комок носового платка в левом кармане.

– Якубов!

– Иду!

Из аудитории выскочила девушка в очках.

– Шурик!

Якубов машинально ткнулся в ее губы, сумка сползла с плеча и бухнулась на пол. Листки с билетами разлетелись.

– Ты зайдешь?

Он подбирал бумагу.

– Ты позвонишь?

– Может быть. Да. Наверное.

– Я жду! Ты обещал, – ее руки нырнули в густые кудри.

– Да. Извини…

Якубов задернул молнию на сумке. Опять мазнул девушку по губам своими, твердыми и прохладно–пыльными.

Ступеньки скользили под ботинками, он выскочил из университета и побежал к остановке. Горький ветер сушил глаза, хотелось пить. Хотелось все бросить, плюнуть на все с высокой колокольни и уйти, засунув руки в карманы. Но это сегодня, а завтра все могло поменяться. И потом, ему уже двадцать лет исполнилось – пора самому зарабатывать на бутерброд с колбасой себе, маме, папе и брату. Сев в автобус, Якубов на секунду прикрыл глаза, потом вынул из кармана платок и вытер им вспотевшее лицо. Вместе с платком к ладони прилипла бумажка. Он развернул листочек в клеточку. «Привет, дорогой. Поздравляю с началом (уже с концом) зачетной недели. Удачной сессии! Пиши! Напиши мне что–нибудь!!! М. Н.» Якубов спрятал записку в карман. В автобусе воняло кислым дермантином сидений и выхлопными газами. Он закрыл глаза. Потом полез в карман куртки и вставил в рот семечку.

Машка плюхнулась на сидение и поставила сумку на колени. Сумка упала. Машка нагнулась, поднять ее и испытала что–то похожее на то ощущение, когда пальцами берешься за голый провод тройника. Якубов посмотрел на нее пустыми уставшими глазами и сплюнул шелуху в кулак. В детстве Машка как–то соблазнилась кристально–поблескивающим инеем на ручке железной лопаты для уборки снега на катке и лизнула его. Язык примерз. Потом его, конечно, отодрали. Сейчас Машка будто примерзла также крепко, как в детстве, но взглядом и не к ручке лопаты, а к глазам Якубова. Якубов вставил в рот семечку, потом полез в карман и вынул пригоршню таких же семечек. И протянул Машке. Машка взяла семечку и положила в рот. Расщелкнула. Выплюнула шелуху в кулак. Взяла следующую.

Якубов грыз семечки и хотел спать.

Через четыре остановки он вышел, ссыпав оставшиеся семечки Машке в карман. Просто зачерпнул из своего и переместил в Машкин, оттянув его пальцем.

Машка продолжала машинально есть семечки, мокрая теплая шелуха расталкивала пальцы. Машка взяла очередную семечку и наткнулась на твердый уголок. Достала свернутый листочек в клеточку. «Привет, дорогой. Поздравляю с началом (уже с концом) зачетной недели. Удачной сессии. Пиши! Напиши мне что–нибудь!!! М. Н.»

За окном уютно стучал дождь и пахло мокрыми карнизами. Университет нависал серыми стенами. Машка и Настя сидели на парте и грызли семечки, сплевывая шелуху в кулак. У расписания стоял Якубов. Кудрявые волосы, мятая футболка, джинсы наперекосяк. Он повернулся и пошел в аудиторию, красивый, приятный. С улыбкой на лице. Вчерашний день остался где–то далеко и плевать с колокольни уже не было надобности. Машка ждала его лица, но когда наткнулась на керамические глаза, в ее голове все смешалось от неожиданности. Она хотела сказать «Привет», но Якубов просто прошел мимо. Нужны ему ее приветы. Где она и где он? Жлоб. Позер и бабник.

Лёха–ротвейлер

После моих историй

перевернулось море,

Но кто–то придумал сушу,

и стало лучше

само собой.

 Zемфира

Людка стояла на карнизе тринадцатого этажа и собиралась прыгать вниз. Она была немножко пьяная и растрепанная. Волосы мотались на декабрьском ветру, пальцы стекленели. Людка твердо решила прыгать. Потому что наступало третье тысячелетие, а Людка сидела дома одна. И никто не пригласил, и никто не пришел. И родители ушли в гости и не хотели брать с собой. На столе стояла початая бутылка шампанского и тарелка с бутербродами. До нового года оставалось сорок минут. Когда куранты на всю страну пробьют двенадцать, Людки уже не будет. Ее тело будет лежать на асфальте, и кровь смешанная со снегом, застынет неровными комками.

В дверь позвонили. Людка вздрогнула и поскользнулась на карнизе. Упала, но успела ухватиться за подоконник. Окоченевшие пальцы судорожно затвердели. Ветер одобрительно гулял по голым ногам, швыряясь снегом.

Тишина.

Дверной звонок снова тренькнул. Людка почувствовала, как пальцы медленно немеют. Жизнь не пронеслась вихрем слайдов, как это положено смертникам. Людка вдруг отчетливо увидела только стриженую голову и наглые глаза. «Леха–ротвейлер…» – подумала она и разжала пальцы.

Она с ним даже не была знакома.

Тогда ее знакомый, экономист Серега, пригласил ее и Таньку на вечерину банка в честь Нового года. Танька жутко нервничала.

– Мля… – сказала она, кидая на кровать серебристое платье. – Прям даже идти неохота!

– Почему? – удивилась Людка, поедая ложечкой вишневый йогурт.

– Почему?!? – Танькины глаза округлились и стали похожи на две голубые пуговицы. – Они там все знаешь какие?! Это же банк, елки… Там все крутые, как яйца…

– … у слона, – добавила Людка.

– Ага! – неожиданно согласилась Танька, стягивая свитер и влезая в серебристую тряпочку. – Слышь, по–моему какое–то дурацкое платье…

Платье едва прикрывало Танькин зад, и ноги торчащие внизу казались прямыми палками. Острая грудь топорщила блестки.

– Так оно для стриптиза, Галя же сказала.

– Мля–а–а–а… – Танька, извиваясь как червь, стала вылезать обратно.

– Надень для коктейля, – посоветовала Людка.

– А что, мы там коктейли распивать будем? – злобно поинтересовалась Танька, швыряя платье для стриптиза в шкаф.

…Пили не коктейли, а вино и шампанское, потом водку и минеральную воду. Официанты открывали бутылки и прятали крышки в карман. Банковские служащие сидели и чинно ели салатики и бифштексы. Обтянутые дорогими рубашками и платьями животы и груди, блестки в волосах – все это ненавязчиво отдавало Избранностью. Танька в своем дурацком платье для коктейля – длинном – до пят сидела злая и смотрела на танцпол, где лихо отплясывали экономисты менеджеры под ручку с охранниками. Но потом, увидев, что до ее платья никому и дела нет, втерлась в беснующуюся толпу и запрыгала в такт песенкам типа «Новый год к нам мчится, скоро все случится!…» Не менее, а может, даже более пьяная Людка ела банан и вихляющим взглядом разглядывала охранников. Все, как на подбор – высокие, пухлые от мускулов.

– А это кто? – пихнула она локтем Серегу, указывая на бугая в белой рубашке – по–бандитски обаятельного, стриженного под ноль, с наглыми до жути глазами.

– А… Это Леха, – обрадовано откликнулся Серега. – Водитель. Он, кстати, недалеко от тебя живет, я пару раз видел, как он у вас на пустыре с ротвейлером своим гулял…

Леха блестел белыми кроличьими зубами под ультрафиолетом и тряс могучими плечами.

– Танька! Танька! – Людка, спотыкаясь, пробилась к подруге, которую уже вовсю обнимал какой–то программер. – Иди сюда!

– Н…да? – очнулась Танька и, отбросив нисколько не огорченного этим программера, послушно последовала за взбудораженной Людкой.

Та вприпрыжку подвела ее к танцующему парню и громким шепотом поведала, притянув к себе Танькино ухо:

– Это Леха–ротвейлер! Класс же, да?

Танька, виляя бедрами, обошла Леху в толпе со всех сторон под видом танца и, вернувшись, заключила:

– Ага… Симпатичный!

Людка пока только училась в школе, в десятом классе, на «тройки». Поэтому жизнь ее была небогата на впечатления. Все свои сознательные годы она провела в одном коллективе, все мальчики из класса казались ей просто прыщавыми людьми, без всякого намека на половую принадлежность. У них были сальные волосы, мокрые волоски над верхней губой и липовые понты.

А Леха – это да. Это мужик. Крупный и наглый, как откормленный кот. И старше Людки на пять лет. Но средняя школа № 3 и преступная группировка – совершенно разные атмосферы. Люди из этих атмосфер не поймут друг друга, они могут спать вместе, но не поймут… Ей интересно с ним до детского абсурда, ему – неинтересно до тоски в глазах.

Людка вздохнула. Знакомиться с Лехой она стеснялась, хотя и была уже изрядно пьяна. Танька огляделась по сторонам и проорала сквозь музыку:

– Эти дядьки нажрались и прыгают, как черти! Во прикол! Нормальные какие люди!

– А должны пальцы топырить? – также, криком спросила Людка.

– Нно… Они ж в банке работают.

Тут к Таньке подвалил раскрасневшийся зам коммерческого директора и увел ее танцевать. Зама звали Николай Георгиевич, ему пятьдесят лет.

– Давайте познакомимся! – пробасил он в Танькино ухо. – Я – Коля, а Вы?

– А я Татьяна.

Люди скакали на танцполе и радовались всему – громкой музыке, сигаретному дыму, плотным пьяным охранникам, мандаринам на столах и друг другу. Такое количество доброжелательности висело в воздухе и кружило голову больше, чем водка «Флагман».

Людка танцевала с Серегой и упивалась атмосферой счастья и веселья, легкого, как гелий. Пила прокуренный воздух, как очищенную воду, прятала крышки в карман…

Домой возвратились под утро, засыпая на заднем сидении Серегиного «опеля». Танька так и легла спать – в платье для коктейля, помяла его ужасно – будто корова жевала.

Сидели утром у Людки на кухне, пили кофе.

– Мля… – швыркала носом Танька. – Чего было–то? Я хоть ни к кому не приставала?

– Неа… А жаль. Нашла б себе какого–нибудь крутого…

– … как яйцо у слона, ага? – хмыкнула Танька, и задумчиво подперев кулачком щеку, подумала вслух – Понторылые – лохи. А эти – замечательные такие люди. Обыкновенные.

– И чем отличаются те от этих?

– Понторылые, – объяснила Танька. – Это те, которые орут: «Я тебе пасть порву!»

– А крутые?

– А крутые рвут.

…Людка до жути испугалась, так, что перехватило дыхание и зубы сжались. Долю секунды она висела между небом и землей, в ледяном воздухе, как в формалине, а потом ухнула вниз.

И тут же ей вывернуло руку. С хрустом, как рубят кости в мясном отделе на рынке. Людка не успела даже сообразить, что к чему. Может, это душа выходит? Через руку… Она почувствовала обжигающий удар по груди и животу, потом резкую саднящую боль, будто сдирали примерзшие колготки – если бы они на ней были – вместе с кожей.

…Замок на двери был слегка раскурочен, отогнут металл у «язычка». На коврике у двери сидела и громко сопела, высунув язык, большая черная с подпалинами собака. А прямо перед Людкой стоял Леха–ротвейлер и так же, как собака, тяжело дышал и глядел круглыми потемневшими глазами.

– Дура, – со всхлипом зло сказал он.

– Ты кто? – засохшими губами прошептала ничего не соображающая Людка, ища крылья у Лехи за спиной.

Леха не ответил, прошел кругом по комнате и сел на диван, отхлебнув шампанское прямо из горла. Руки мелко дрожали.

– Ты кто вообще? – Людка с трудом сосредоточила взгляд на его стриженой голове, пытаясь понять, кто это – уже бог или еще ангел.

Вместо ответа Леха отпил еще и покачал головой:

– Иду, млять, с собакой… А эта дура – в окне…

Людка постепенно пришла в себя и первое, что пришло ей в голову, сорвалось с языка:

– Это ты что ли в дверь звонил?

– А кто? Пушкин что ли? Млять… Хорошо хоть на один замок закрыто…

Они молчали довольно долго. Людка согрелась, очнулась и теперь рассматривала свои ободранные в кровь ноги и вспухшую руку.

– Где бинт? – хмуро бросил Леха–ротвейлер.

Людка неопределенно махнула рукой в сторону кухни. Молча смотрела, как Леха роется в ящиках, полушепотом матерится. Потом она сидела и так же бессмысленно смотрела на его сильные ловкие, жуликоватые руки, туго перебинтовывающие запястье и локоть. Потом ноги. Собака лежала на коврике и сопела, вращая блестящими глазами.

– Завтра в травмпункт зайдешь… – так же хмуро.

Окно он закрыл плотно, вогнав засохшие шпингалеты, которыми не пользовались, глубоко в гнезда. Даже шторы задвинул. Потом пальцем надавил на отогнутый хромированный металл замка и вправил его на место. Людка на дрожащих ногах поднялась и села на край дивана, снова и снова ощущая под собой холодную пустоту. Вздрагивала и ощупывала обивку дивана, осторожно пробовала – не провалится ли пол…

– Приятно было познакомиться, – сказал Леха, взяв на поводок своего ротвейлера. – Пока.

– До свидания… – одними губами проговорила Людка, глядя на него бессмысленными глазами.

Леха хлопнул дверью и ушел. А через десять минут из телевизора донеслось бодрое: «Бом–м–м… Бом–м–м…» Людка сидела вжавшись в подушки и смотрела на заряды, лопающиеся сотнями разноцветных звезд. Экран освещал ее бледное лицо, на котором начинал расцветать запоздалый нервный румянец. Коврик у двери был сбит, и на полу блестели грязные лужицы подтаявшего снега.

«Собака наследила, – машинально отметила Людка. – Надо вытереть».

Моя прекрасная Энн

Петербург нависал огромными сырыми стенами. Толстые ангелы, сморщившись, смотрели на небо. С неба уныло капал дождь, уже которую неделю. Небо затянуло мутной пеленой.

Заяц сидел на скамейке, завернувшись в плащ. Он был пьяный. Он никогда раньше не был пьяный.

Волосы слиплись сзади косичкой и капли стекали за шиворот. Заяц плакал.

Зайца бросила девочка. Вчера. Она ему сказала: «Заяц, ты мне на хрен не нужен». Как дверью по лицу. Они сидели в гостях, и за окнами так же размеренно капал дождь. Как сейчас. Только тогда еще было весело, а сейчас нет. Вчера был день рождения Генки Титова и он танцевал с девочкой Зайца. А потом они целовались на кухне. А Заяц смотрел телевизор и пил морс. Его все лошили, что не водку. Потом он пошел на кухню и все увидел. И напился. Первый раз в жизни. Дурак.

Девочка пришла из кухни и сказала, что Заяц не понимает приколов. Заяц спросил, если это прикол, то что тогда по–настоящему. Девочка ответила, что нельзя быть таким упертым. И послала Зайца.

Заяц ушел с дня рождения в час ночи и пешком пошел в Старый город. Запнулся за какой–то прут и упал в лужу. И уснул. Проснулся в пять утра и пошел обратно. И теперь сидел на скамейке у девочкиного подъезда. Он подумал, что ему приснилось, как она его послала. Он на это надеялся и плакал.

Они познакомились, когда в одной группе ездили в Венгрию. Потом оказалось, что он учится в одной с ним школе. Заяц влюбился. Первый раз в жизни. Они гуляли по Старому городу и Заяц кормил ее в «Макдональдсе». Водил в Эрмитаж. Непонятно зачем. Но он не умел ухаживать за девочками. Эта девочка его научила. Она говорила: «Заяц, я из тебя сделаю клевого пацана». Заяц не понимал, как и смущенно улыбался. У него были оттопыренные прозрачные уши и длинные передние зубы. Уши разъезжались в стороны, когда он улыбался. Получались две ямочки на щеках и торчащие зубы. Как у кролика. Но девочке нравилось. Ей не нравился характер Зайца. Заяц был слишком робкий, слишком наивный и слишком честный. Перед собой и перед другими. Девочка его переделывала, а Зайцу нужно было только одно: чтобы она никуда не пропала и всегда была с ним. Он думал о ней постоянно и ни о чем не мог говорить. Но его и так не особенно спрашивали. Заяц и Заяц.