Текст книги "Дай мне! (сборник) (СИ)"

Автор книги: Ирина Денежкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Каждый день Заяц покупал мороженое и приходил к девочкиному подъезду. Она выходила и он протягивал ей мороженое. А она сердилась. «Ну почему ты такой упертый романтик?» – спрашивала она Зайца и ела мороженое. Заяц пожимал плечами. Девочку это раздражало. Ее раздражало то, как Заяц одевается, то, как он смеется, как иногда громко говорит, на всю улицу. Ее раздражало, что, выходя из автобуса, Заяц хватал ее за локоть и это было неудобно. Что он был постный и неинтересный. Что всегда был серьезный и не понимал шуток. Она твердила Зайцу, что так нельзя, а он улыбался и прозрачные уши его розовели.

Зато Заяц был верный. Лучший друг. Она его иногда спрашивала: «А если я буду тебе изменять?» и Заяц отвечал: «Я тебя брошу». И так было бы на самом деле.

А Генка Титов был веселый. И старше Зайца на два года. Ему было пятнадцать.

Заяц поплотнее завернулся в плащ и посмотрел вверх. Он знал, что никогда не простит девочку. И поэтому плакал. Ничего не мог с собой поделать. Он был упертый романтик и принципиальный человек. И не мог перешагнуть через принципы. Все равно, что добровольно прыгнуть в кучу дерьма и улыбаться. С ямочками.

Подъездная дверь хлопнула, и Заяц увидел свою девочку. Она подошла к нему, и Заяц заулыбался.

– А где мороженое? – спросила она.

– Сейчас, – ответил Заяц и поспешно вскочил – Подожди!

И побежал в магазин, путаясь в плаще.

Генка Титов сидел на кровати у себя дома, пел под гитару: «…и я подумал: а так ли это важно, где и с кем ты провела эту ночь, моя прекрасная Энн…». Рядом, на полу спали друзья.

Постскриптум

Марк хочет, чтобы я пускала в джакузи пузыри. Я это поняла сегодня утром, стоя под душем и мигая глазами в зеркале. Он брился, вытягивая губы вниз в виде буквы «О». Он, наверное, ждал, чтобы я подскользнулась, чтобы потом наступить мне на волосы. Я задохнусь и погибну. Он вытащит мое бледно–розовое тело из джакузи и отнесет на кровать. Она, кстати, еще расправлена. Марк положит меня на кровать и принесет из кухни ножик с красной ручкой. Ножиком он выковыряет мне глаз и кончит в эту дырку вместо глаза. Потом пойдет на кухню, выпьет кофе и вернется. Выковыряет второй глаз. Опять кончит. Пойдет на балкон, покурит. Опять вернется. Начнет расковыривать нос. Но в носу мелкие дырки и вставить у него не получится. Тогда он чертыхнется и вставит мне в рот ножик. Потыкает взад–вперед. Потом кончит. Встанет, оденется и пойдет на работу.

Придет вечером. Не помывшись, займется с моим трупом любовью. Попробует сзади. Потом откусит палец на ноге. Мизинец. Засунет его в глаз. То есть в дырку от глаза. Пойдет попьет кофе. Придет с баллончиком сливок. Напихает мне их во все возможные… Отрежет правую грудь. Положит на себя и начнет играть в инопланетян. Потом отрежет левую. Запачкается. Пойдет помоет руки. Увидит в ванной швабру. Захочет проверить, что будет, если вставить швабру. Испачкает в крови всю постель, но ничего не добьется. Тогда Марк разрежет мне живот и начнет проталкивать швабру. Устанет, как собака. Пойдет попьет кофе. Потом достанет свою спортивную сумку. Оторвет мне голову. Положит в холодильник на память. Все остальное распихает по сумкам, а туловище положит в ту, спортивную.

Отвезет за город и выбросит в реку. Вернется. Помоет мою голову под краном и ляжет с ней спать.

Я этого допустить просто не могу.

Марк все еще бреется. Я выхожу из душа и иду на кухню. Беру ножик с красной ручкой. Подхожу к Марку сзади и примериваюсь. Лучше всего полоснуть по шее. Это наверняка. А то пока протыкаешься через мышцы к сосудам, он десять раз оторвет голову мне.

– Марта, – говорит он – Поехали сегодня за город.

«В спортивной сумке», – соглашаюсь я про себя.

– Зачем?

– Погуляем.

Марк умывается и осматривает себя в зеркале. Он красивый. По крайней мере, сам так считает. А возражать не в моих правилах.

– Поедем?

Я прикидываю возможность втыкания ножика в шею Марка. Очевидно, что он успеет перехватить мою руку. И оторвет мне голову прямо здесь, в ванной. Вытрет кровь полотенцем.

– Мар–та…

– Да?

– Ты меня слышишь?

Надо подождать, пока он повернется ко мне спиной. А потом полоснуть по горлу. Решено.

Но Марк не отворачивается. Он притягивает мое лицо к своему и целует. А что, если сейчас? Нет, не получится… Черт!

Сегодня за завтраком я поняла, что Марк хочет затыкать меня ножиком для масла. Он сидел за столом и намазывал масло на кусок хлеба…

Смерть в чате

Однажды сижу я за компом. Вдруг – стук. Так явственно слышу: «Тук–тук!» Кто это в два часа ночи? Странно… Сижу дальше. Тут дверь тихонько приоткрывается и входит нечто в балахоне. И с косой.

– Ты кто? – спрашиваю, оробев для начала.

– Смерть, – тихо так отвечает. Стесняется.

– З–з–зачем?

Стоит, с ноги на ногу переминается. Косу в ручках вертит.

– Да так, – говорит. – Шла мимо, ну, и зашла… А че? Жалко что ли?

– Нет, – отвечаю приободрившись. – С чего ты взяла? Проходи. Чай будешь пить?

Она смущенно так плечиком пожимает. Стесняется. Села все–таки на краешек стула. А я – за чаем. Вскипятить ведь надо. И сахару положить. Не без сахара же в самом деле…

Возвращаюсь в комнату – Смерть у компа сидит и пальцами по клавиатуре перебирает. Медленно. Сразу видно – редко общается с компом.

– Чего, – спрашиваю – делаешь?

– Чатюсь… – отвечает такая довольная. Ну и хрен. Пусть чатиться. Че, жалко что ли? Я не жмот.

Сел рядом, смотрю на экран. Смерть чатится от имени Nasty. Пишет всякую фигню. Здоровается. «Смайлы» кидает. В общем, освоилась.

Ну, потом попили мы чаю. С пряниками между прочим. Я же не жмот. Не жалко для Смерти. Пусть кушает. Вот… Попили чаю, она и засобиралась.

– Пойду, – говорит – Дела у меня. Сам понимаешь.

– А то ж, – соглашаюсь – Дела так дела. Заходи еще.

– Обязательно!

И улыбается. Понравился я ей, видно. Я вообще добрый парень. Нравлюсь людям.

Ушла она. А я – в чат. Заждались, поди. Захожу – а там нет никого. То есть, есть. Но видно, что давнишние сообщения. Не обновляются… Самое последнее такое: «Ну че, придурки, допрыгались?». От имени Nasty. Где–то я уже этот ник видел… Ну да ладно. Пойду мыло проверю.

Ты и я

Прав не тот, кто прав, а тот, кто счастлив.

Я ненавижу свое тело. Оно лишнее. С ним всегда слишком много хлопот. Одевать, держать прямо, руки по швам, краска на лице… И это надо делать обязательно, потому что это мой пропуск. Без него я ничто.

Я хочу трогать тебя, но я не могу – не та оболочка. Ты не хочешь. Тебе интересно с другими. А я хочу летать вокруг твоей головы и дышать тебе в ухо. Ты будешь смешно морщиться и думать о том, что тебе хорошо со мной. Ты будешь любить других людей и целовать их губы, а я запутаюсь у тебя в волосах и буду сидеть не шевелясь. Потом ты останешься один и поймешь, что чего–то не хватает. Тогда я выпутаюсь и подую на твои глаза. Ты сощуришься. Таким я тебя люблю. Ты поймешь, что тебе хорошо. Что весна и распускаются листья. Что тебя любят. И ты будешь любить. Не меня. Будешь сгорать от страсти, ревновать и кусать губы. Я буду вбирать кровь и слезы. Тебе будет хорошо, а мне плохо. Ты решишь, что нашел свою половину. Женишься. Будут два сына и дочка. Я даже знаю, как их зовут. Я буду в твоих волосах, в твоих глазах и губах. Однажды ты окажешься между Теми и Этими. И кто–то выстрелит. Я не помню. Потом ты будешь лежать в больнице. Твоя жена бросит тебя. Ей не нужен инвалид. Инвалиды вообще никому не нужны. Ты будешь кусать губы и видеть сыновей и дочку только в снах. Однажды спросишь:

– Где ты?

Тихо, чтобы никто не услышал.

А меня нет. Ты думаешь, быть мертвым лучше, чем инвалидом?

Тебе не нужна такая жизнь. Ты хочешь умереть. Я знаю, что если ты умрешь, ты будешь со мной. Но мне не нужно, чтобы так. Я хочу дышать тебе в ухо каждую весну. Но меня нет. Ты думаешь, тогда было просто так? Ты думаешь, что легко умирать за кого–то?

Меня с тобой нет. И твоя кровь и слезы возвращаются к тебе. Ты больше так не можешь. Но сынок говорит тебе по телефону:

– Не умирай.

Тайком от мамы. Шепотом.

Ты обещаешь.

Потом пройдет еще десять лет. Ты поймешь, что все было не напрасно. Когда научишься двигать ногами. Когда встанешь и пойдешь. А потом и побежишь. В тебя влюбится девчонка с третьего этажа. Твой старший сын закончит школу и пойдет учиться в твой институт. Декан вспомнит твою фамилию, потому что ты был самый яркий и солнечный. Твой сын будет таким же. Ты будешь гордиться.

Ты женишься снова. Твоя осень будет озарена солнечным багрянцем опавших листьев.

Родится дочка. Ты будешь самым счастливым человеком на земле. Ты купишь ей большую собаку. Настоящую. Ты будешь катать дочку в коляске, покупать ей мороженое и водить в садик. Потом в школу. Ты покажешь ей леса и луга, научишь любить гусениц и кошек.

А потом у тебя появится внук. Ты посмотришь в его глаза и испугаешься. Ты будешь избегать его и твой старший сын обидится на тебя. Ты будешь что–то доказывать, кричать и глотать таблетки. Тебя не поймут. Тебя будут упрекать. Подскочит давление.

Ты будешь лежать на диване с валокордином под языком. Ты будешь глотать слезы, потому что никто не захочет тебя понять. Ты прошепчешь:

– Тебя убивали в его глазах.

Ты уедешь с собакой в другой город. Будешь тяжело переживать разлуку с дочкой. Будешь плакать.

Твой внук подрастет и пойдет в садик. Сын напишет, что нельзя быть вечно врагами. Что вы друг другу родные. Ты приедешь погостить. Ты увидишь дочку и больше не уедешь от нее. А потом тебе покажут внука. Ты будешь натянуто улыбаться и дрожать внутри. Ты будешь бояться, что опять…

Внук похож на тебя. Ты посмотришь в его глаза и увидишь дождь. Я люблю дождь. Ты тоже. Ты полюбишь своего внука. Ты станешь ругать себя за то, что не приехал раньше. Но раньше ты не мог. У каждого свое время.

Ты познакомишь его с собакой и научишь драться. Ты покажешь ему небо и звезды. Ты купишь ему барабан и он будет будить тебя яростным стуком. Ты будешь самым счастливым человеком с ним. Ты будешь жить, окруженный любовью.

Младшая дочка закончит институт и выйдет замуж. У второго сына родятся близнецы – две девочки. Собака умрет. Твой внук вырастет.

Он будет не ночевать дома, а ты будешь волноваться и пить валокордин. Ты будешь кричать на него, а он будет торчать и спать с девочками. Ты будешь вдалбливать ему, что он еще маленький, а он беситься от того, что ты лезешь в его жизнь. Ты устанешь и измотаешь свои нервы. Поседеешь.

Внук будет писать песни и петь их чужим людям. Ты захочешь его понять. Ты решишь, что не можешь потерять его из–за своих амбиций. Ты придешь в клуб, где он будет играть со своей группой. Ты разнервничаешься и наглотаешься сигаретного дыма. Ты не узнаешь его на сцене. Потом узнаешь. Потом услышишь его песни. И поймешь, что он поет обо мне.

Ты уйдешь из клуба. Ты будешь, шатаясь, ходить по темным сырым улицам, смеяться и плакать. Ты закусишь до крови губу и упадешь на колени. На битые кирпичи. Но тебе будет все равно. Ты будешь кричать и никто тебя не услышит.

Ты придешь домой под утро, как и твой внук. Вы столкнетесь у двери и ты улыбнешься. И он улыбнется. А потом он ляжет спать, а ты будешь сидеть на кухне и курить. Выйдет в халате жена и ты скажешь, что ты любишь ее.

Пройдет несколько лет. Дочка выйдет замуж, у старшего сына родится мальчик, у старшей дочери – девочка. Близнецы подрастут и будут хватать тебя за нос. Твой внук подсядет на героин.

А потом он умрет.

Ты посмотришь в его остекленевшие глаза и увидишь те самые звезды, которые когда–то показывал ему. На похоронах ты не будешь плакать. Твой старший сын сляжет с инфарктом.

Твоего внука закопают в землю.

Ты пойдешь домой и по дороге услышишь весну. Ты сморщишься. Тебе будет хорошо. Ты спросишь:

– Почему все так жестоко?

А ты думаешь, легко умирать за кого–то?

Легко.

Шнур

Я хотела взять интервью у кого–нибудь из уральских музыкантов. Варианта было три: Буба из «Смысловых галлюцинаций», Шахрин из «Чайф» и певец Новиков.

Буба нравится моей подруге Насське. Давно. Она ещё школьницей брала у него интервью, смотрела влажными голубыми глазами. Потом он написал песню со словами «…и даже если я когда–нибудь зазнаюсь, мне будут нравиться твои глаза. Небо без дна… Бездна». Можно было бы спросить Бубу; про кого песня И вдруг бы он ответил, что песня – про молодую журналистку, которая давным–давно интервью брала. Или взять с собой Насську. «Чайф» тоже ничего. Всю мою сознательную жизнь у нас на теплопункте было крупно выведено «ЧАИ Ф». Я была маленькая и не знала, что это. Потом кто–то такой же маленький объяснил это обозначает «Чай французский». Почему французский – непонятно. Но логично. Шахрин – кудрявый с седым завитком. Вечно молодой, хоть и дядька. Редкий опен эйр в Екатеринбурге обходится без «Чайфа». И мы с друзьями всегда ходили, мялись в толпе и прыгали под «Бутылка кефира, полбатона! А я сегодня дома – один!».

С Шахриным можно было бы поговорить про студенческую жизнь. Вот почему–то мне кажется, он много бы рассказал.

Новиков поет блатные песни. «Уличная красотка» и «Красивогла–а–азая». Ростом под два метра. Я его видела однажды в аэропорту, такого большого, длинного, в пальто и ботинках с длинными носами. Лицо потёртое, но с налётом денег. Потом мы снимались в одной передаче, про мат. Меня почему–то всегда приглашают в передачи, связанные со словами «блядь» и «на хуй» и их местом в русском языке. Почему бы не поговорить со мной, доггустим, о любви

Новикова в передаче все подкалывали и старались принизить Трахтенберг, Гаспарян. Новиков нервничал, но отвечал без истерики. Когда выходили из студии, наметился конфликт. Гаспарян кричал, что Новиков ударил его по почкам каким–то особенным зэковским приёмом, от которого, кто знает, вдруг он, Гаспарян, скончается. Очень может быть. Гаспарян обзывался на Новикова «козлом», а девочки–администраторы бегали за юристом первого канала. Потом они разговаривали в гримерной.

– Всё, Новикову на ОРТ путь заказан.

– Но они же оба виноваты. Поровну.

– Но Новиков–то судимый!

Это была еще одна интересная для меня деталь. Я как раз влюбилась в мальчика, который при третьей встрече показал мне звёзды на коленях. Поэтому тема тюрьмы для меня, молодой и трепетной положительной девушки, была остра и безумно волнующа.

– Хочу Новикова, – сказала я редактору. И села придумывать вопросы.

Редактор позвонил через неделю.

– Новиков не согласен. Говорит, ты безнравственная.

– Н–да… – озадачилась я.

– Зато хочет Шнуров! Прилетай в Питер. Он как раз тут будет несколько дней, а потом надолго уезжает в Америку.

Шнуров – популярный музыкант и певец. На концерте может запросто раздеться догола и хлестать водку прямо из бутылки, говорили мне. Я на концертах Шнурова ни разу не была. Зато прослушала все его альбомы по нескольку раз, и множество песен знаю наизусть, как и большинство моих друзей. Подруга Каспер, хрупкая маленькая женщина в очках, научилась даже кричать хриплым шнуровским голосом «Хуй! Хуй! Хуй!» – как в песне «Меня зовут Шнyp». Братик Сёма, здоровенная детина, при первых аккордах «И–и–и вроде бы всё есть… и даже на жо–опе шерсть!» – орёт «Ударь по струнам! Продай талант!» – и включает магнитолу в машине на полную громкость. И подпевает. Ещё он трепетно отслеживает всё шнуровское творчество.

Однажды по нам пробежалась толпа пьяных подростков, и в результате мы с подругой Каспером и другом Денисом оказались в травмопункте. Час был поздний, где–то около полуночи, и в коридоре на скамеечках сидело ещё человек пять какая–то старушка с клещом в ухе и ей подобные инвалиды. С постными лицами. У нас с Каспером лица были бледные и глаза навыкате. Денис валялся на скамейке, и кровища из головы текла мне на джинсы. Эта кровища и заставляла нас нервничать и унимать дрожь в руках. Всё–таки Денис. Дорогой–любимый. Лежит, как труп.

– Никаво не жалко, ни–ка–во… – вдруг протянула Каспер шнуровскую песню из «Бу–мера».

– Ни тебя, ни меня, ни его! – подхватила я, тыкая пальцем в Дениса.

Мы с Каспером заржали. Ржали долго. И пели эту песню.

Старуха–клещ покачала головой

– Девочки, нельзя так!!!

Мы продолжали ржать. Жизнь налаживалась.

Первый раз я встретила Шнурова на церемонии вручения премии «Национальный бестселлер» в 2002 году. Когда мою книжку номинировали на эту премию.

Шнуров сидел в жюри, слегка непричёсанный и в светлой кофте. На шее висел сотик. Шнуров проголосовал за мою книжку, поставил крестик. Мне было безумно приятно. Хотя премию я в итоге не получила. Шнуров состроил сочувственную рожу.

Второй раз мы встретились на следующем «Национальном бестселлере». В промежутках пересекались в передачах, посвященных мату. Шнуров – мат в песнях, Денежкина – в книжке. Куда мы катимся, и все такое.

Шнуров был в рубашке навыпуск и с пузом. Сказал мне «Привет!», поцеловал в счёку и потряс ручку, как старой знакомой. После церемонии все пошли жрать. Мы стояли за столиком. Шнуров, я и какие–то дядьки. Шнуров так и сказал

– Сбегай дяденькам за водкой.

В смысле пойди в бар и принеси стаканы.

– А поебаться не завернуть – предложила я.

– Ты хочешь со мной поебаться – не растерялся находчивый Шнуров.

За водкой пошёл кто–то из дядек.

Затем к нам примкнула поэтесса Беломлинская. Это такая кавказская тётенька, не толстая. Она что–то торжественно говорила и в конце концов мы втроём – я, она и Шнуров – пошли в мужской туалет. Шнуров достал письку и не стесняясь стал ссать. Поэтесса убежала.

После «Бестселлера» меня позвали в рест, на день рождения.

– Пошли с нами, – говорю я Шнурову.

– Поцелуй меня – пойду! – весело предложил Шнуров.

– Значит, не пойдёшь

– Поцелуешь – пойду! Почувствовав в этом какой–то подвох, я

отказалась.

Через неделю мне прислал письмо приятель Вася из Питера. «Тут в газете напечатали фотографию – ты со Шнуровым. Обнимаетесь. Ты с ним встречаешься????»

И вот сейчас я оставила в Екатеринбурге друзей и беременную крысу (которая родила четырнадцать детей, как только я села в самолёт) и полетела в Питер. Из зимы в осень. К Шнуру, к Шнуру.

Встреча со Шнуровым состоялась в пабе. Не помню название. Но я три месяца жила в Лондоне, и атмосфера вокруг была до боли знакомая, как дома.

Поднимаюсь на второй этаж. Шнуров с девушкой. Обедают. Девушка красивая, с белой кожей и белыми волосами. Посмотрела на меня, как собака Баскервилей. Я могу прекрасно её понять. Когда приходят журналисты (в данном случае я) и не дают пожрать спокойно твоему мужику, хочется засунуть им их диктофоны прямо в зад. Или воткнуть в каждый глаз по вилке. А тут просто посмотрела.

Шнуров встаёт, здоровается. Трясёт ручку. Не целует.

Живота у него нет. Точнее, он есть, но не свисает, как раньше. Борода. Тонкие белые ручки. Не руки, а почему–то ручки. Кулак на футболке. Мы отсаживаемся от девушки за другой стол. Я сижу к ней спиной. Шнуров – лицом. Он смотрит мимо меня.

– Вообще–то, – говорю я, – сначала я хотела Новикова. Но он отказался.

– А почему он отказался

– А фиг знает. Он сказал, что я безнравственная девушка, а он колокола льёт.

– Что–что он любит – не расслышал Шнур. Говорят, у уральцев плохая дикция. Ничего не понятно. Это наглая ложь. Мы прекрасно живём и все друг друга понимаем. Но бестолковые столичные жители часто нас не понимают. Приходится париться – говорить внятно. Я откашливаюсь.

– Да не любит, говорю, он, а колокола льет, потому что такой нравственный. Короче, первый вопрос, который я ему хотела задать, тебе задаю про тюрьму. Ты про тюрьму знаешь что–нибудь

– Ну, я там был – в тюрьме – снимался в кино два дня, на зоне строгого режима. Четыре, пардон.

– С полным проникновением

– Ну да, с погружением в атмосферу, ничего так.

– Страшно

– Страшно, дико.

– Двери железные

– Нет. То есть и двери железные, но вообще небо низкое – давит.

– В тюрьме тех, кто с девками занимается оральным сексом, сразу отправляют к голубым, это так – делюсь я своими познаниями.

– Ну, на самом деле… Это называется «дельфин», по–моему. Те, кто лижут, называются «дельфинами», – в свою очередь делится познаниями Шнур.

Я такого ни разу не слышала. Почему дельфины? Дельфины гладкие, блестящие, стрекочут и ныряют. Может, как раз оттого, что ныряют в неизведанные глубины женского организма

– Ну и?

– Я не знаю, как же выпытать–то, лизал или не лизал?

– Ну вот пришлёт тебе девушка письмо «Дорогой, возвращайся скорей, я не могу забыть, как ты меня лизал ТАМ». Письмо прочтут и отправят тебя к дырявым. Может быть такое?

– Слушай, я таких подробностей не знаю. Дело в том, что тюрьма тюрьме рознь. В каждой тюрьме свои законы. Мне кажется, что это будет какой–то частный случай, не общее правило, – напрягается Шнуров.

– И что бы ты стал делать с этим частным случаем?

– Я не знаю. В несознанку, конечно. Что остается делать? В глухую несознанку.

– А вот у Довлатова написано, я не помню точно, ну, примерно «Посреди камеры стояла параша, и я туда не мог поссать при всех. Так выяснилось, что я интеллигент». Так вот, интеллигент ли ты?

Шнура не интересует, интеллигент он или так. Шнур задается более практическим вопросом

– В таком случае, куда же он ссал?

– Видимо, как–то выдавливал, – это я, конечно, хуйню спорола. Непонятно, что значит выдавливал. Шнур тоже не понял.

– В смысле, выдавливал?

– Ему, наверное, стрёмно было.

– Ну, это ж невозможно. А когда тогда он ссал?

– Ну, видимо, обливался там слезами, а когда все заснули, он так тихонько, тихой сапой…

– Я бы, наверное, не стремался.

– Значит, не интеллигент, – мне почему–то важно выяснить этот вопрос. Хотя, признаться, я сама не твердо знаю, что такое интеллигент. Но понимаю, как на этот вопрос ответил бы певец Новиков. Он бы сказал, что в интеллигенте важна чистая душа и колокола, а не куда ссать.

– А что ты понимаешь под словом «интеллигент»?

– Интеллигент – это человек, зарабатывающий умственным трудом на жизнь. Всё. Если ты головой зарабатываешь – ты интеллигент, а все эти нравственные категории, по–моему, чушь собачья.

– А с верой в Бога как у тебя?

– Сложно, как у всех.

– Крещеный?

– Ну, конечно.

– Насильно бабушкой или сам?

– Ну, не знаю, раньше всех крестили.

– Когда это?

– В Советском Союзе. Раньше нравственность была выше как только маленький рождается – сразу в церковь, вперед.

– И что? Веришь?

– Ну, видишь, с трудом. Когда–то верю, когда–то не верю, в разные моменты по–разному. Когда–то склоняюсь к буддизму, когда–то мне кажется, что все это призрачно, иногда кажется, что все настоящее – это нижний мир, корни мира. Когда–то мне кажется, что вообще ничего нет, что все мы просто маленькие зомби, которые снимают свой фильм.

– С какой периодичностью тебе это все кажется?

– Да если б я знал. Я же не компьютер, который работает по схемам.

– Ну, например, раз в несколько месяцев склоняешься к буддизму…

– Нет. Я месяцами не живу, я гораздо быстрее меняюсь. Месяцами, годами – это не про меня.

– Как–то идем с подругой по улице (мы некрещеные обе) несколько лет назад, и она говорит «Бога нет, потому что его никто не видит, а Ковш (Медведицу) все видят, значит, он есть». С тех пор у нее, как только что–то случается «Это Ковш». Или «Ковш так не хочет». У тебя нет такого чего–нибудь, языческого?

– Дело в том, что, когда говорят «Бога нет», сразу хочется спросить «Koгo–кого? Кого вы имели в виду? Кого же нет?» Определяя Бога, ты определяешь его существование. У меня папа некрещеный, а может, и крещеный уже, не знаю.

– Многие там ничего не соблюдают…

– Я постился раньше, были времена.

– Яйца, молоко, мясо не есть, да

– Да–да, рыбный день, четверг ждешь. Нормально, во время поста, в четверг, можешь совершенно спокойно рыбу хрумсать. Если не страстная неделя.

Ковш нам с Волковой позволяет есть всё. И иногда зря. Потому что Волкова иногда не прочь поститься – в смысле сидеть на диете. Пирожков с мясом не есть, майонез на бутерброды не намазывать – и быть стройной, как жердинка. С разлетающимися белыми волосами и проколотым пупком. Мечта, а не женщина.

Но я бы так не смогла. Есть только кашки и морковку. И трахаться нельзя к тому же.

– А женатый ты был, нет?

– Конечно.

– А венчался?

– Конечно.

– И сколько раз?

– Ну, пока один. Я попробовал, сначала же надо на себе все попробовать.

– А это когда было?

– Мне было двадцать лет.

– В двадцать лет женился! Чего так рано

– Ну, чтобы в старости не повторять подобные глупости.

– А венчаться ты сам придумал?

– Это теща настояла.

– Чтобы не убежал?

– Я не знаю. Как видишь, убежал.

– То есть, венчание не помогло?

– Не помогло.

– Ну, это же считается на всю жизнь…

– Есть же обряд развенчания.

– Ты прошел обряд развенчания?

– Без меня его прошли, так что там все в порядке. Есть венчание, есть развенчание…

– А смысл тогда в венчании? То же самое, что законный брак.

– Ну, ритуал, некий ритуал. Все браки заключаются на небесах, правильно?

– И разводы тоже, да?

– И разводы тоже на небесах. Вообще все на небесах.

– Свадьбу–то помнишь?

– Ну, конечно.

– И какая свадьба была? Столы такие здоровые?

– Да, столы здоровые… У нас недавно у саксофониста была свадьба. Так вот, она была веселее, чем моя. Но ему тоже было невесело.

– Почему же?

– Ну, какой же человек в сознательном рассудке будет вступать в брак таким образом?

– Каким, с женитьбой?

– Ну, да. Женитьба, свадьба, родственники, подарочки…

– Одна моя подруга утверждает, что каждая девушка мечтает надеть свадебное платье…

– Можно купить ей свадебное платье на дискотеку, – говорит Шнур.

Я со Шнуром согласна, что свадьба – большое нельзя. Гостей зови, никого не забудь, а то потом хая не оберешься. Все пьянствуют, жрут, орут «горько», только ложку сельди под шубой в рот засунула – сразу целоваться надо, майонезными губами. И всё это – в какой–нибудь столовой, украшенной плакатами типа «Кто не будет веселиться, не дадим опохмелиться» или «Счастья семье Бу–дянниковых». Объезд наиболее идиотских достопримечательностей твоего города, платье в грязи, идиотские ленточки на машинах натянуты… Лучше в платье на дискотеке, правильно, или еще – на лошадках. На Блэки.

– А объезд достопримечательностей был?

– Ну, конечно. Всё, все как у людей, фотографии у Петра Первого…

– А второй–то раз не собираешься жениться?

– Не–не–не.

– Почему?

– Это как наркотики кто не пробовал – стоит попробовать, кто торчит – надо бросать.

– А в Ёбурге все девки «Замуж, замуж! Ты меня не любишь, если не возьмешь…»

– Все–таки мы в Петербурге, а не в Екатеринбурге, – важно говорит Шнур. – Тут немного другие законы существования.

Надо же, какие столичные жители все из себя.

– А дети–то есть?

– Двое. Один… ммм… как бы не в браке рожден, – смущается Шнуров.

– А где он рожден?

– Ну, так просто рожден.

– А сколько лет?

– Четыре года, второму одиннадцать лет.

– Ну, взрослые дети. Ты уже отстрелялся и можешь делать что угодно, замена есть.

– Я об этом не думал.

– У тебя хорошие отношения с детьми?

– Да, хорошие.

– Часто видишься?

– Хотелось бы чаще, у меня просто жизнь такая. Как–то вижусь.

– Раз в неделю?

Это я спросила потому, что раз в неделю – такая классика. Мне один мужик в Ёбурге рассказывал, что его папа в детстве раз в неделю по воскресеньям водил в оперетту. Которую мальчик, разумеется, терпеть не мог. Потом они ехали через полгорода, куда–то чуть не на Химмаш, ночевать к папе в общагу этого долбаного Химмаша. В комнате было всего две кровати, причем второй жилец там практически не жил, очень редко жил, и у папы, стало быть, была почти отдельная комната. Но спал мальчик с папой все равно на одной теснючей кровати вдвоем. Нельзя, что ли, было лишнего белья купить, чтобы соседнюю кровать занимать… Да матрац бы на пол купили – делов–то. И вот надо же, мой знакомый ё'бургский, дьяхан с джипешником, за сорок перевалило, все это помнит и даже вот мне рассказал. Помнит еще, что папа мальчика кормил каким–то якобы, очень вкусным салом со шкварками… бееее. Сомнительно, конечно, все в этой истории оперетта, сало, кровать. Недопедофилия, что ли.

Но главное я думаю, что все это сало раз в неделю только называется разом в неделю. А на самом деле гораздо реже, через раз, не говоря уж о том, что папа еще в отпуск и в командировки уезжает, а мальчик на каникулы и на олимпиаду по математике. Так что, боюсь, это раз в неделю – раз 15 в год на самом деле…

– Раз в неделю, бывает почаще, – говорит Шнур.

– Поэтому отношения и хорошие, – киваю я, – приехал и уехал. Временщик.

– И поэтому тоже. Дело в том, что я жил с родителями, и они постоянно были дома. Это жуткая фигня. Родителей должно быть немножко в твоей жизни.

– Они работали?

– Да, работали, но раньше же были все эти КБ, застои, вся фигня, и они дома постоянно сидели. Приходишь из школы – и в пять часов уже дома все.

Ну да, и ни в какие клубы и казино вечером они не ходили. И в рестораны ходить было грех, только буржуи в ресторанах денежки трудовые просаживают. Лучше по бутылочке кефира выжрать.

– Контролируют?

– Не контролируют, дело не в этом. Вообще родителей должно быть не много.

– Ас женой отдельно вы жили от родителей

– Вначале вместе, потом отдельно.

– Ну и как это?

– Ну, кайфно, они срутся постоянно.

– Там никто под дверью не стоял? У моей подруги муж Сережа, они живут с родителями, и, когда они трахаются, любимое мамино занятие – это встать под дверью и тонким голосом позвать «Се–ре–жа!»

Только Волкова, значит, возбудится, штаны с Сережи сдерет и свои трусы подальше забросит – тут как тут мамин голос «Сиро–жаааа!» На одной ноте. С промежутком в три секунды. «Сирожа!» – вдох и снова – «Сирожа!».

– Нет–нет. У меня совершенно вменяемые родители. И они такие интеллигенты, в плохом смысле слова, и очень толерантно относились к нашим отношениям, не вмешивались.

– Ну, кухня–то одна, кто готовил?

– Это было так давно, в такой прошлой жизни, что, кто готовил, не помню уж.

– Обычно же бесит, когда две хозяйки на кухне.

– Это бесит хозяек. У меня в двадцать лет были такие крепкие нервы, что меня ничем было не пробить.

– А у жены?

– У жены нет. Женщина без истерики – это же вообще не женщина, таких не бывает. Если она не выплескивает эту энергию, то тогда она копится, и рано или поздно это кончается каким–то… Ей же хуже в конечном итоге.

Интересно, я истеричка По логике Шнурова, да. Я ведь женщина, у меня между ног ничего не болтается. Значит, должна истериканить. Но на практике не получается как–то. Получается наоборот если мне что–то не нравится, я либо молчу, либо через каждое слово говорю «блять». «Сураев, блять, прибери, блять, у крыс, блять, они, блять, воняют, суки драные». – Это если мне кажется, что Сураев слишком медленно тащится за пылесосом или вовсе убирать у крыс отказывается. «Ты чё, псих», – нежно говорит Сураев.