Текст книги "Дай мне! (сборник) (СИ)"

Автор книги: Ирина Денежкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Сейчас Тарас сидел на сидении позади Клары, глядел наглыми глазами в её строгие через водительское зеркало. Клара хмурила брови. Тарас наматывал на палец цепочку.

Олеся сидела рядом с Игнатом, тот весело болтал ногами, напевал себе под нос: «Моя жизнь: спортзал, секс и молоко…» Олеся про себя усомнилась, что все эти составляющие присутствуют в жизни Игната, особенно второе, но промолчала, улыбаясь. Впереди ожидалось море солнца, радости, солёных брызг, горы прозрачного винограда и пахнущие снегом арбузы. Солнце поднималось над горизонтом, освещая автобус сочным оранжем, ребята щурились и смеялись от радости, от такого же, как у Олеси, ожидания.

Выехали на широкую дорогу, по сторонам замелькали домики. Сначала интересно мелькали, потом однообразно. Олеся оглядела автобус.

Кудрявость спал рядом со Стасиком, держа в руке надкусанный помидор. Тарас не мигая смотрел в окно отсутствующим взглядом. Девочки – соседки по купе – визжали и хихикали. Рядом с толстой девочкой одетой в обтягивающую майку и потому кажущейся ещё более толстой и круглощёкой, сидел Валера, сложив руки на потрёпанном рюкзаке. По сравнению с румяной упитанной девочкой он выглядел ещё более худым и бледным, будто только оттаял после зимы.

Валера увидел Олесю и улыбнулся, потом стал смотреть в окно.

Он не понравился Олесе. Он не понравился ей ещё тогда, в тамбуре. Слишком тщедушным он был, губы некрасиво подтянуты вверх, скулы торчат, лысая голова отсвечивает на солнце и делает его похожим на червя.

«Глист,» – подумала Олеся.

Клара объявила остановку. Ребята засуетились. Кудрявость проснулся и уронил помидор.

Олесю поселили в комнату на четыре человека, уютную, небольшую, с двухъярусными кроватями. Вместе с ней оказались Ирка Крюкова – вертлявая рыжая девчонка с хриплым голосом, Полинка – постоянно и мило улыбающаяся, вся в лиловом и розовом, и та самая толстая девочка в майке – Оля Клюева.

Полинка тонким приятным голосом сообщила, что рада оказаться в такой «милой компании», что уверена, «мы подружимся» и всем стало легко. Будто и вправду сразу подружились. Быстро застелили кровати, убрали сумки в шкаф и, с нетерпением натянув купальники, кинулись с полотенцами вниз от лагерных домиков – к морю. Оно было совсем близко – в каких то ста метрах.

Олеся сладко зажмурилась. Южное солнце схватило её в объятия, море одобрительно шумело. Она с разбегу нырнула в солёную воду, чуть колыхающуюся. Девчонки последовали её примеру, Полинка радостно визжала, а Оля Клюева брызгалась.

После завтрака Лидия собрала свою группу на линейку. Оглядела мокрых и бледных, по сравнению с предыдущей сменой ребят.

Лидия не любила детей. Нет, сначала она их любила. Она читала журналы, где описывались различные приёмы воспитания. Она знала как вести себя в той или иной ситуации. Она знала, что просто так ребёнок врать не будет и что лучше не препятствовать курению – тогда оно само сойдёт на нет. Что дети – они такие же люди, как взрослые и их надо понимать и уважать. По книжкам все дети представлялись ей смелыми и добрыми, а дерзость и грубость с их стороны – реакцией на непедагогичное поведение взрослых.

Лидия поступила в педагогический. Пошла работать в садик. Она видела своих воспитанников: ершистых, замкнутых, плаксивых, бойких. И всех она научит доброте и пониманию. Она любила детей. Любовь творит чудеса.

В первый день Коля Ёжиков обозвал её «сукой драной».

Лидия не знала, как себя вести. Хотелось ударить по этому перекошенному в ядовитой усмешке личику. Но бить – непедагогично и вообще подсудно.

– Иди и вымой рот с мылом! – севшим голосом велела она Коле.

– Манда! – весело ответил тот.

Пришла няня – большая, как баскетболист Надежда Семёновна с высокой седой причёской. Взяла Колю Ёжикова за шиворот, отвела в спальню. Коля просидел в спальне до обеда, потом стал угрожать, что пожалуется папе, а папа «всех вас поимеет». Его выпустили.

На Коле сюрпризы не кончились. Алёна Гриман принесла в садик резиновый фаллоимитатор и вся группа с ним тайно играла до тех пор, пока Лидия не увидела и не отобрала. Она заливалась краской, Алёна скандалила и требовала вернуть, а Коля Ёжиков смеялся до истерики. Красная, потная и нервная, Лидия пошла к Надежде Семёновне и услышала за спиной голос Паши Зайцева:

– Ибаться побежала!

Лидия круто повернулась и залепила резиновым членом Паше промеж глаз.

Она тут же испугалась. Испугалась, что Пашин папа тоже из тех, кто «всех имеет». Но как ни странно, никто «иметь» не пришёл, хотя Лидия дрожала почти неделю. Зато группа стала слушаться. И Лидия поняла: в детском коллективе сила – тоже авторитет. Она стала властвовать, поощрять и наказывать, стала грубой «воспиталкой», которых раньше так презирала.

Потом пошли лагеря. Лидия устроилась в фирму, набирала группу, везла на Юг. Сначала думала совместить полезное с приятным – работу и отдых. Но дети попадались «трудные», отдыха не получалось. Всё время и нервы уходили на постоянное одергивание и контроль. Дети курили за домиками, купались без спроса и покупали в ларьке пиво с селёдочным вкусом.

Лидия их ненавидела и боялась, как собак – пнёшь, а вдруг укусит? Хотя собака меньше человека. В конце концов Лидия превратилась в «командующего», она давала детям волю в обмен на послушание. Менялась.

И вот перед Лидией стояла очередная «партия». Она уже знала, что эти дети такие же как и предыдущие – наглые, грубые, пошлые. Что среди них отыщется парочка подлиз, скорее всего девочки, которые будут виснуть по бокам и нашёптывать: «Козлов курит в домике… Попова выпила компот Гусевой… Лавкин матерится…» Что найдутся и «крутые», у которых папы – как у Коли Ёжикова.

Лидия старалась не показать своего страха и неприязни. Всё–таки платят не за то, чтобы она нос воротила. К тому же, некоторых из этих ребят Лидия знала. Клару Петрову (дочь школьной подруги), Тараса Еремеева (одноклассника Клары), Лёву Дынина (внука маминого знакомого), Стасика Галкина (в одном дворе жили) и Валеру Сеткина (в том злополучном детском саду была его сестра Надя Сеткина – Валера за ней приходил).

Лидия окинула взглядом разномастный строй и сказала:

– На завтрак, обед, полдник и ужин собираемся организованно за десять минут до еды. В остальном я вас не ограничиваю. Курить и пить на территории лагеря – запрещено. В пьяном виде появляться – тоже. Дисциплина – не пустое слово. Надеюсь, все вы будете вести себя нормальным образом, а не как беглые каторжники. Следить за одеждой и чистотой тела – обязательно. Посмотрите: Валерочка подстригся, не то, что некоторые! Сразу заметна аккуратность!

Лидия указала на Сеткина. Ребята захихикали, а Игнат зло и громко сказал:

– Это не из–за аккуратности, а потому что он тупой айбол.

– Митников! – оборвала его Лидия.

– Митников – чмо, обезьяна позорная, – отчётливо парировал Валерочка.

– Сеткин и Митников убирают домики, моют сегодня полы, – сказала Лидия тоном, не допускающим возражения, впрочем, «заводские дети» не думали возражать.

На этом линейка закончилась.

Валерочку подкараулили за столовой, заросли алычи скрывали небольшую каменную площадку. На Юге темнеет рано даже летом. Поэтому Валерочка попал капитально.

Тарас сразу ударил по носу, хрустнули очки. Валерочка по инерции отбежал назад, чтоб не упасть, но упал всё равно – Игнат сзади ударил его пустым деревянным ящиком, железные скобы оцарапали лицо. Валерочка вцепился в пряжку, но снять её не дали – Кудрявость бил в живот, прямо в солнечное сплетение. Валерочка скрючился, закрывая лицо и живот. Тарас, Игнат и Кудрявость били ногами с оттяжкой, так, что каждый удар отзывался по телу.

Потом Тарас поднял Валерочку за куртку (он эту куртку не снимал даже в жару), а Игнат дыхнул в разбитое лицо:

– Кто из нас обезьяна, урод лысый?

– Ты, – ответил Валерочка.

Дальше он не помнил.

Полинка чистила зубной щёткой свои белые брюки.

– Вот, села во что–то! Наверное, в жвачку! – сокрушённо поделилась с вошедшей Олесей.

Ирка Крюкова лежала на верхнем этаже кровати и пела хриплым голосом:

– Don’t speak, I know just what you’re saying, so please stop explaining…

– Девочки, говорят, будет дискотека! – отозвалась снизу Оля Клюева.

– И что?

– Можно познакомиться с мальчиками!

«Ага… С твоими–то габаритами!» – хмыкнула про себя Олеся. Ирка перестала петь и стала шарить в сумке:

– А с ними и так можно познакомиться, на пляже, например!… Блин, где они?… А, вот… К тому же, никого стоящего тут нет! Отдыхать надо и от мальчиков тоже!… Девчонки, ничо, если я покурю? Я могу и на балконе, если что!…

Разрешили в комнате. «Конечно, – думала Олеся. – Ирка – симпатичная, она может и кочевряжиться – в городе, поди, пацанов осталось немеряно… А эта бочка Клюева только на курортный роман и может рассчитывать!» Почему–то вспомнился Валерочка. Его некрасивое лицо раздосадовало Олесю, она забралась под одеяло и стала думать о том, что море – красивое и тёплое, девочки – хорошие, Лидия Михайловна – тоже ничего, хоть и притворяется строгой, что на обед были котлеты с подливкой и арбуз, что…

Она уснула.

За завтраком девчонки распространили слух: у «Валерочки» сломан нос, пробита голова и глаз опух. Два. Глаза.

Олеся испугалась. Кто его так? «Говорят, местные».

– Беспредел! – отозвалась с набитым ртом Клюева.

– Вот гавно! – прокомментировала Ирка. – И тут не пожить спокойно.

Полинка хоть и была нежнейшим созданием, чистила зубы и брюки одной щёткой и никогда не выходила из комнаты без косметики (даже на пляж), возразила:

– А это не местные!

– Почему?

– А я думаю, это Митников. Они же на линейке поругались. Из–за расовых предрассудков.

– Каких–каких? – подняла глаза от тарелки Клюева.

Полинка не расслышала и продолжала:

– Так что, девочки, нам–то спокойно пожить удастся, вот этому Валерочке – хуй.

Было удивительно, как лиловая благоухающая Полинка может так выражаться.

Олеся встретила Валерочку через три дня на пляже. Во время дискотеки. Все ребята плясали у столовой, а ей захотелось побыть одной и она спустилась за забор к морю.

Он сидел на скамейке и фиолетовая темнота окутывала всё вокруг. Олеся его сначала не узнала, потом он окликнул её:

– Привет!

– Привет…

– Садись сюда, – предложил Валерочка.

Олеся села. Было непонятно, что она чувствовала. Досаду? Неприязнь? Равнодушие? Олеся молчала. Заговорил Валерочка.

– Что, слышала, небось, про меня?

– Да…

– Ты не думай, ничего мне не сломали и не пробили.

– Да мне как–то…

– Пофигу? – догадался он. Не обиделся. Стал смотреть вдаль, на море через треснувшие стёкла. Олеся устыдилась своего равнодушия. Спросила:

– А что сделали?

– Треснули хрящ в носу, – спокойно ответил Валерочка, не глядя на неё. – И всё. Больше ничего такого. Не волнуйся. Хотя ты и не волновалась.

Он говорил легко, без обид и натяжек, весело даже.

На пляж шурша песком кто–то сбежал. Послышался Иркин голос:

– Лесь! Ты тут?

– Да! – откликнулась Олеся. – Ну я пойду?

– Иди, – разрешил Валерочка.

– С кем это ты там? – спросила по дороге Ирка.

– Да так, – растерялась Олеся. – С одним…

Ирка не дослушала.

– А мы познакомились. То есть Оля. С Митниковым, Тарасом и этим…

– Кудрявостью, – подсказала Олеся.

– Нно… – было видно, что Ирке эта троица безразлична. Олесю кольнула досада: почему безразлична? Она же их знает. Они же… они же теперь крутые… Положили Валерочку. Треснули нос. А Ирке по фигу. Хоть два носа.

– Мы идём с ними бухать! – весело сообщила Ирка, обняла Олесю за плечи. – Эх, класс! Отдохнём по полной! Ты не возражаешь, я покурю?…

Игнат удивился, увидев Олесю. Может быть, они рассчитывали, что «четвёртая подруга» будет ничего себе и Клюеву можно прикрепить к Стасику, который вертелся тут же. Оля Клюева так не считала. Она накрасила губы фиолетовым перламутром и подвела глаза. Всё время по куриному смеялась, а Тарас морщился: она смеялась ему и смотрела на него. Игнат и Кудрявость украдкой выдохнули: «Пронесло…»

– Привет, – легко бросила Олеся, заметив Игнатово удивление. Внутри царапнул досадливый коготок. «А чего ты хотела? – беспощадно спросила она себя. – Ты же не Ирка, которая и без косметики выглядит хорошо – зелёные глаза, пусть мелковатые, пухлый рот с трещинкой, рыжие крупные кудри до ушей, стройная фигура с сухими поджарыми мускулами под успевшей загореть кожей. Не Полинка – нежное белолицее создание с кукольным ротиком и аккуратно накрашенными глазками, милая славная девочка с мелированными волосами…»

Уши Игната полыхнули. Он заметил её взгляд, ему стало мучительно неловко непонятно отчего. Он ведь ничего этой Олесе не обещал. Просто познакомились и всё. Ни о каких симпатиях и речи не шло… «Не шло… – согласился он, – Но так «забывать“, что знакомились и улыбались друг другу – свинство. Бля…» Он понял, что поспешил отгородиться от Олеси. Что она вовсе не собирается его насиловать прямо здесь. «Дебил,» – обозвал он себя.

Полинка весело хихикала, Кудрявость смотрел на неё с нежностью, приглаживая кудри. Ирка курила, не глядя на Тараса, на широкоплечего высокого Тараса с туго обтянутыми, как у малолетнего преступника мускулами. Олеся таких видела по телевизору.

– Пойдём? – спросил Игнат, не глядя на девочек.

В летнем кафе пахло жареным луком и шашлыками. Уютно так пахло. Толстая черноволосая женщина с усами облокачивалась грудью на деревянную стойку. Стойка – выскобленная до жёлтой чистоты. Рядом курил грузинского вида дядечка с гипсом на левой руке и в подштанниках. На пластмассовом стуле поджав коричневые ноги временно сидел мальчик. То и дело срывался к посетителям, держа на остром локте полотенце в жирных разводах.

Мальчик был грязноватый, черноволосый, с обветренными губами и большими чёрными глазами. Хороший мальчик. Лет двенадцати.

Он подлетел к компании, когда они неловко рассаживались за длинным деревянным столом под увитым вьюнками каштаном.

– Чего желаете?

Игнат смешался. Тарас и Кудрявость счастливо посмотрели на мальчика, они на всех так смотрели, потому что доброжелательность реяла над ними, заражая всех вокруг. Они дружили без ссор, упиваясь одни только фактом, что есть такой человек на свете – Тарас Еремеев (думал Кудрявость) и есть Кудрявость (думал Тарас). Они никогда не выясняли степень значимости друг для друга, не «братались», не клялись помогать друг другу в беде.

– Принесите всем шашлыки и пиво, – распорядился Тарас.

Оля Клюева радостно подхватилась.

Шашлыки ели молча. Стеснялись. Только Ирка курила, она была выше детских неловкостей. Оля Клюева пила пиво большими глотками, Кудрявость шутил с ней. Видимо, своим счастливым состоянием он готов был делиться хоть с кем, даже с толстой Олей. Полинка, по–птичьи отщипывающая мясо, оценила великодушие Кудрявости. Игнат сбросил оцепенение, весело и громко рассказывал про то, как он ходит в бассейн, какая у него собака Вулкан, Ирка слушала. Тарас объяснял Олесе преимущества Counter Strike перед Ultima.

Олеся пошла пописать.

– Амир, проводи! – крикнул усатая женщина.

Черноглазый Амир соскочил со стула. Провёл Олесю в какую–то подсобку, указал на дверь с нарисованным мухомором.

Олеся потёрла виски. От выпитого пива голова болталась, как шарик на верёвке. Она дёрнула шнур, вода шумно обрушилась. Звякнула задвижка.

Кудрявость макал шашлык в кетчуп и ел, измазав губы. Полинка расслабленно лежала на стуле, как одежда. Ирка, Оля и Тарас с пьяным вниманием слушали Игната, глядя ему в рот. Игнат качал руками:

– Мне не нужны твои подачки, которые бросаешь мне,

И так могу тебя трахнуть – всегда и везде.

Ты так и скажи: тебе нужен лишь факт,

что у тебя кто–то есть, ну скажи, не так?

И желательно покруче, ну что же, пусть я

Хватит жаловаться на тупых уродов, хватит с меня.

У меня нет времени всех их мочить,

А зачем? Что ещё ты хочешь от меня получить?

Чтобы твои подруги завидовали жутко —

А мне оно надо?

Пошла ты на хуй, сука…

И уши его наливались рубиновым соком.

Лидия даже не ругала их, когда застала – пьяных, ржущих, у калитки. «Опять двадцать пять…» – подумала досадливо. Тарас Еремеев, разухабисто обнимавший Ирку, всё–таки осёкся и отвёл мутный взгляд. «Чего он её так тискает?» – подумала Лидия. Ирка, впрочем, к Тарасу не жалась.

Кудрявость тащил кривую, как турецкая сабля Полинку за руку, что–то говорил ей в лицо, а она не слушала и подхихикивала. Олеся с Игнатом Митниковым шли обнявшись, Игнат горланил:

– Я уебу любое чмо, любую шавку!… Ну вот честно, Олесь, ну кто полезет, ну скажи!…

Олеся сияла и соглашалась. Да, скажет.

Позади всех пелась унылая, как отравленный слон, Оля Клюева.

Лидия заперлась в комнате, скинула шлёпанцы с прилипшим песком. Глубоко вздохнула, изгоняя весь негатив сегодняшнего дня, посчитала: раз, два, три… В мыслях осталось тёплое море, горячий белый песок из кусочков ракушек, холодные сливы с базара…

Нет. Лидия легла на кровать. «А ведь Сеткин не просто так… Кто–то из наших… Митников? Или всё же «местные“? Говорят, у них тут банды целые… А что хотели? Денег?» Вспомнила лицо комендантши лагеря – высокой сухой Галины. «Что он говорит? Молчит? И пусть молчит, – сказала она своим мужским голосом, прикрыв дверь. – У вашего Сеткина всё скоро заживёт, а милиция нам только кровь попортит и отдых. Нечего вмешивать посторонних. Он молчит и вы молчите».

Лидия молчала.

«Теперь вот эти обалдуи… Напились… Хиханьки… Сначала пьяные по городу шатаются в обнимку, потом начнут дружно с девственностью расставаться… А претензии ко мне…» Захолодело под ложечкой. И как наваждение какое–то, дурное предчувствие, вспомнилось перекошенное злое личико Коли Ёжикова…

В дверь балкона поскреблись. Полинка тонко сказала:

– Девочки, кто там?

– Кони в па–альто, – заплетающимся языком проговорила Ирка, валяясь в кровати с сигаретой в руке. Пальцы не послушались, сигарета упала на Полинку.

Оля Клюева фыркнула в подушку, отвернулась к стене. Не могла простить девчонкам, что они нравились, а она – нет.

Олеся дотянулась со второго яруса, подковырнула ногтём дверь. В голову толкнулась мутная вата, она снова утонула носом в подушке, чувствуя, что больше двигаться не может.

В комнату прокрался Тарас, за ним Игнат и Кудрявость.

Дверь закрыли. Троица держалась так, будто до этого договорилась о чём–то и теперь движения и жесты не имели значения, всё было для чего–то.

Тарас подтянулся, перевалился на второй ярус к Ирке, дыша сладким спиртом. Она хрипло захохотала. Плюнула на пол. В то же время Кудрявость присел на край Полинкиной кровати.

– Привет, – кукольным голосом отозвалась Полинка, валяясь, как ватная.

У Олеси щекотно заныло в животе, через пелену прокралась пугающе приятная мысль: «А Игнат… не к Оле же Клюевой…»

Тарас обнял губами Иркины, жарко дыша, облизывал горячим языком. Ирка отвечала. Тогда он одной рукой принялся стягивать с себя спортивные штаны, выскочил торчком стоящий член. Ирка легко обнимала его спину, фыркала, когда Тарас запустил руку в трусы, стянул их, запутавшись в Иркиных ногах. Рыкнул или засмеялся – непонятно. Торопливо, испугавшись, что Ирка передумает, подхватил тонкие крепкие ноги, рукой направил член, потыкался слепо, потом попал. Взвизгнул приглушённо, прижал Иркины плечи к сбившейся подушке.

Игнат с каким–то придурковатым лицом смотрел, как Тарас резко качается взад–вперёд, болтается его золотая цепочка. Смотрел на Ирку, раскинувшую голые ноги и отвернувшую лицо от Тараса. Видны были её крупные рыжие завитки на подушке. Кудрявость привстал, тараща глаза, жадно слушая повизгивания Тараса и его тяжёлое дыхание. Раз–раз, раз–раз… Олеся не могла понять: снится ли ей это? А если нет? А если… А если… А почему тогда Игнат стоит, как вкопанный?… А почему всё так?… э…э…

Кудрявость пискнул, зажал руки где–то между ног, у живота. Бросился неуклюже к двери, на балкон, Олеся слышала, как гулко отозвалась земля под его кроссовками.

Игнат выскочил следом.

У Стасика Галкина ребята из четвёртого корпуса забрали очки для плавания. Ржали, курили, перебрасывались ими. Стасик был один, а их четверо. К тому же Стасику восемь, а ребятам по тринадцать – четырнадцать. Упивающиеся властью над «мелким децлом», прыгающим вокруг с плаксивой миной, они матерились «по–взрослому», выпускали дым вверх, к ноздре.

– Попрыгай, чмо сраное!

– Дыня, пни его!

– Въебём ему, пацаны, чё он тут крутит жопой?

– Пошёл на хуй, урод!

Курточку Сеткин больше не носил, одевался как все. Ходил в майке без рукавов, в шортах. Но под шорты всё равно надевал ремень. Ноги и руки загорели, лысая голова стала румяной от солнца. Валерочка сделался похожим на остальных ребят, нос почти зажил. Разве что треснувшие очки напоминали Лидии комендантшино: «Милиция нам только кровь попортит и отдых…».

Валерочку, в отличие от Лидии, «инцидент с мордобоем» не волновал. Некрасивое Валерочкино лицо светилось здоровой безмятежностью.

С таким лицом он и вывернул из–за корпуса, увидел четверых парней и Стасика, прыгающего вокруг наподобие щенка. Недоумённо сдвинул тёмные брови, но шага не сбавил, так и подошёл к компании, только рука потянулась к шортам. Парни смотрели настороженно, даже материться перестали. Думали, с миром этот бритый очкарик пришёл или нет? «Бля, уебут в нос – хана мне… – промелькнуло в Валерочкиной голове. – Лучше не связываться». Так бы он и прошёл мимо, но Стасик, отчаявшись, вцепился в шорты:

– Они у меня очки отобрали!

«Всё!… Подставил сучонок…» – упало у Валерочки сердце.

– Отдали очки. Короче.

Четвёрка смотрела оценивающе: справимся или нет? Потом один за другим стали улыбаться: «Справимся». Нагло ответили:

– Соси, чмо.

– За чмо ответишь, – спокойно ответил Валерочка, сдерживая ходившие ходуном нервы. Раньше в подобных ситуациях сзади стояло не менее пяти человек, а тут только Стасик Галкин, да и тот бесполезен.

– Пошёл на хуй! – велел самый крепкий из парней, чуть повыше Валерочки.

И этому крепкому попало первому. Пряжка просвистела, сочно врезавшись в скулу. Парень завизжал. Остальные трое кинулись к Валерочке. Тощий, со спутанными волосами и футболке «Metallica» достал–таки до Валерочки, в правом глазу вспыхнули огни. «Ебать гопов, ебать ниферов сраных,» – механически вертелось в Валерочкиной голове. Не защищаясь, он рубил своей пряжкой направо и налево, прицельно, почти всегда удачно. Не чувствуя боли в ногах от пинков, он сосредоточенно орудовал кулаками, стараясь попасть в кадык. Но парни попались жилистые, один изловчился и вмазал под коленку. Валерочкина нога сложилась, он присел. Его тут же сбили на землю ударом в грудь. И пошло–поехало. Парень с рассечённой скулой, захлёбываясь в крови и соплях, дёргал ногами, потом прыгнул Валерочке на голову.

«Бля, ну какого хуя влез?» – со слезами пронеслось у Валерочки в голове. Стасик громко с истерикой плакал. Очки ему были больше не нужны, только бы перестали так бить этого лысого… «Запомнить бы рожи что ли…» – думал Валерочка.

– …Опять ваш! – злобно сказала комендантша, багровея. – Опять тот же самый!

– Сеткин…

– Да, вы что, не смотрите за ними что ли? Они у вас как ветры… в поле… гуляют? – комендантша взмахнула рукой, видимо, показывая, как именно гуляют в поле «ветры».

– При чём здесь это? – огрызнулась Лидия.

– Никакой дисциплины в вашей группе нет! Если милиция всё–таки заинтересуется этими происшествиями, на лагере будет пятно!

Некстати вспомнилось рекламное: «Стоит ли волноваться из–за каких–то там пятен?»

– В общем, – подвела итог комендантша, вытирая пот на шее. – Примите меры, Лидия Михайловна. Его не могут забрать?… Хотя нет, не надо… До конца смены всё зарастёт… А если сейчас вызвать родителей, то они такой шум поднимут!… Вы меня поняли?

– Нет, не поняла, – призналась Лидия холодным тоном. – Что вы предлагаете делать с Сеткиным?

– Пусть ходит с вами… – пожала губами комендантша.

– Ну, ещё чего придумаете? Бред какой–то, ей богу! – устало нахамила Лидия и вышла из прохладного кабинета на жару.

У корпуса сидел Сеткин. Ждал, придерживая рукой опухшую скулу. Глянул на Лидию без интереса. Она привыкла, что дети на неё так смотрели. Она немножко заискивалась перед ними, чтоб не «опустили», чтоб не попасть в ситуацию, когда после слов «сука ёбаная» она будет не в силах что–то сделать, она же не умеет как они…

Поэтому лучше строить из себя неприступное бревно.

– Что? – вяло спросил Валерочка. – Могу идти?

– А в чём, собственно, дело? – поджала губы Лидия. – Почему тебя всё время кто–то бьёт?

Валерочка брезгливо пожал загорелыми плечами. Лидия увидела торчащую из–под майки пряжку со звездой и буковками «В.С.» в самом углу.

– Могу идти? – повторил Валерочка.

– Иди.

Мальчик встал, засунув руки в карманы светлых шортов, обошёл Лидию и направился к морю.

По дороге встретил двоих из тех, кто отбирал у Стасика очки. Рожи побитые, но смотрят нахально, не пристали бы. Не… Прошли мимо. Валерочка зло сплюнул.

Он разделся на пляже, лёг на дроблёные ракушки. Положил майку на лицо и оказался в душной темноте. Солнце окунуло его в свои лучи, начало прожаривать. Вокруг носилась малышня, слышался плеск, гул и взрывы хохота.

«Бля… – невесело думал Валерочка. – Сколько уже против меня… Тех трое… Плюс четверо… Семь. Многовато…»

Неподалёку, у будки лодочника загорала Клара Петрова. Две толстые косы лежали по бокам, будто загорали самостоятельно, отдельно от Клары. Серьга в носу блестела и отражалась в глазах Тараса.

– Клар, – мурчал он неуверенно. – А ты, говорят, в лицей переведёшься в десятый–то…

– Отстань, – не открывая глаз морщилась Клара.

– Чё сразу «отстань»?

Клара напряжённо промолчала, только дёрнула носом, как хомяк.

– Пошли вечером погуляем, – предложил Тарас.

– Еремеев… – Клара открыла глаза, постаралась придать своему лицу свирепое выражение – Ты мне мешаешь отдыхать!

– Солнце я что ли загораживаю? – в сердцах воскликнул Тарас. Кларе стало его жалко.

– Ладно…

Ирка смотрела издалека на радостную рожу Тараса, на беспристрастную Клару и у неё было ощущение, будто она ест песок, зачерпывая горстями. Жгло горло.

Полинка и Олеся деликатно молчали, ощущая в душе какую–то смутность: то ли радость – с ними ничего «такого» не произошло, то ли запоздалый страх – «А если бы?…», то ли сочувствие Ирке и злость на Тараса, Игната и Кудрявость…

Оля Клюева молча торжествовала. Её непривлекательность и неуспех превратились вдруг в предусмотрительность – она «заранее знала, что ничего хорошего от этих дебилов ждать не стоит, одни неприятности».

У Оли на душе было спокойно и радостно.

Ирка вскочила, пошла прочь, загребая ракушечное месиво босыми ногами. Девочки смотрели ей вслед. Ирка дёрнула плечом, будто чувствовала их взгляды. Запнулась, брызнув песком.

– Под ноги смотри, бля… – зло огрызнулся Валерочка из–под майки. Приподнял её. Ирка увидела заплывший глаз, захваченную вместе с ним скулу, царапины на губах и бритой голове. Плаксиво поморщилась.

– Что? – пробормотал Валерочка. – Вали давай…

И закрылся майкой.

Лёва Дынин сидел в больнице на лавочке, обитой коричневым дерматином и скучал. Рядом громко охал какой–то громадный дед в сетчатой майке, с пожелтевшим гипсом на ноге. Лёва поморщился. Поморщившись, заохал, как дед. Они сидели рядом: старый и малый и охали. Вообще–то Дынин на «малого» тянул только в сравнении с этим дедом, а так он был вполне крепкий здоровый мальчик четырнадцати с половиной лет. Лёва увлекался компьютерными играми и творчеством группы «Кино», а также был горячим поклонником «НАШЕго радио». Недавно он научился даже связно играть на гитаре и теперь иногда пел друзьям и знакомым песни Цоя. Стеснялся, конечно, как чёрт и краснел до корней волос. Волосы были светлые, коротко стриженные и казалось, что они тоже краснеют.

Дед перестал охать, Лёва подумал, что одному охать стрёмно и тоже замолчал. Вышла медсестра с пучком рыжих волос на макушке, позвала Дынина на перевязку. Лидия нервничала. Вместо того, чтобы греться на пляже, она вынуждена мотаться с Дыниным по милициям и больницам. План «помолчим, а то милиция вмешается» не сработал. Замолчать рассечённую скулу Лёвы Дынина не удалось, пришлось везти в травмпункт. Это вместо намеченного похода в кинотеатр с кульком черешен. В «травме» Дыню осмотрели, тут же позвонили в милицию. Лидия с Дыниным мотались из больницы в отделение по душной жаре и Дынин чуть не плакал от всего, что на него вдруг навалилось. Перевязки, дяди в форме… Лидия соображала, как объяснить отсутствие при ней Сеткина (она же должна была сдать его в органы!), но объяснять ничего не пришлось. Дыня уныло твердил, что упал и даже рисовал подробности: скамейка с отодранной доской, скользкие сандалии… Лидия вспомнила: да, есть такая скамейка. Участковый велел прийти назавтра и ещё назавтра, но Дынин ничего нового не добавил и от него отстали.

Через четверть часа Лёва вышел, белея свежим бинтом на загорелой коже. Поехали в лагерь.

Тарас всё время жался к Кларе, она поджимала губы и отходила. Тарас снова лез, его толкали. Громко ревела музыка, мигали разноцветные огни. Клара танцевала легко, короткая юбочка моталась вокруг бёдер, рядом гоготали Игнат и Кудрявость, успевшие после ужина сбегать в киоск за пивом. Они врывались в круги танцующих, смеялись, хватали за руки девчонок, те весело отбрыкивались.

Веселье этих двух «обалдуев», как называла их Клара Петрова, было также и от того, что полчаса назад на четвёртом корпусе, который стоит боком прямо к пляжу (а значит, всем виден), написали белилами «fuck da Sетkin». Крупно написали, от души. Радовались теперь.

Кудрявость и Игнат всем нравились. За ними и Тарасом прочно закрепилась слава «крутых». Их боялись. А девчонки хотели заполучить в приятели. Вот и сейчас Катя Моисеева четырнадцати лет с тщательно накрашенными губами и прямыми чёрными волосами не торопилась вырывать рукав прозрачной кофточки из потных ладоней. Танцевала совсем близко от Игната. «Ну где же ручки, ну где же ваши ручки, давай поднимем ручки и будем танцевать!…» Катя Моисеева подняла ручки, потом обрушила их на плечи Игната. Тот не задумываясь потянулся к губам, размазал помаду, Катя старательно втягивала слюни.

Они отделились от танцующих ребят и вертящейся вокруг малышни. Пьяно шатаясь пошли за столовую на каменную площадку, облепленною кустами алычи. Стали обниматься. «Только не грубо, а то сбежит…» – машинально думал Игнат. Руки скользили по вздрагивающим бёдрам Моисеевой. Игната охватил страх и азарт. С замиранием сердца притиснулся ближе, в животе стало щекотно. Краем глаза отметил широкий каменный барьер площадки, заросший какой–то мелкой травкой, похожей на мох. Подвёл Катю, потянул вниз. Катя послушно легла, ладони её вспотели от волнения. Игнат торопливо, слишком торопливо, принялся снимать с Моисеевой трусы, она, впрочем, не возражала. Даже потянула Игнатовы штаны вниз. Игнат навалился сверху, пошарил руками, придвинул член к входу во влагалище. Резко качнулся вперёд. Катя тяжело и испуганно дышала. Член скользнул по крепким бёдрам, Игнат еле слышно прошипел: «Ах, сука…». Раздвинул ноги пошире. Помогая себе двумя руками, наконец, пихнул член внутрь. Катя пискнула, придавленная Игнатом. А он лихорадочно забился, опершись на руки и через две минуты ткнулся вспотевшим лицом в Катино плечо. Она испугалась его висящей мокрой губы, открытого рта, бессмысленных глаз. Дёрнулась, но он лежал, свесив ноги и лишь качнулся. Катя Моисеева чуть не заплакала, её охватила паника. Царапаясь пальцами, она попыталась выбраться из–под Игната. Всхлипнула: