Текст книги "Идол прошедшего времени"

Автор книги: Ирина Арбенина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Владислав Сергеевич хотел перевернуть страницу, но задержался. Изображение вакханки с плющом вдруг показалось ему особенно волнующим – оно как бы было связано с событием минувшего дня, с той странной и приятной встречей-полузнакомством…

Кленский блаженно улыбнулся.

Девушка с зелеными глазами отчего-то никак не выходила у него из головы. Даже менада на луврской вазе вдруг напомнила ему эту лесную незнакомку.

Наконец, оторвавшись от созерцания украшавшей вазу пленительной менады, Владислав Сергеевич собрался перевернуть страницу.

Но в это время античные женщины, выстроившиеся на барельефе в цепочку, вдруг тронулись с места, медленно закружились – веки у Владислава Сергеевича сомкнулись, и он так и не уловил тот миг, когда явь переходит в сон. Вслед за вакханками, догоняя их, понеслись сатиры.

Разбудил Кленского чей-то голос. Вполне ясно, над самым его ухом, он произнес:

– Молодой человек, греческая и римская скульптура – это вам не изображения богов… Нет, милый мой! Это ведь… хе-хе! Это сами боги…

Кленский вздрогнул, но быстро сообразил, что голос ему приснился.

Причем ясно было, что приснился ему голос профессора Просвирского, преподававшего ему когда-то в университете античную литературу.

Сон был непонятно отчего очень неприятный: Но Кленский довольно быстро его забыл. Потому что снова заснул.

Глава 3

На следующее утро работа на археологическом раскопе началась с находки костяных ножен. Нашел их сам Корридов. Ножны украшали волнистые линии орнамента. Работа была очень тщательной. Сохранность великолепная. И некоторое время все, любуясь, передавали костяные ножны из рук в руки.

Кленский даже попытался представить человека, который прикасался когда-то к этим ножнам. Попытался представить человека, который когда-то здесь жил.

– А кто он, обладатель этой вещи, Арсений Павлович? Как вы думаете? – спросил журналист, возвращая Корридову ножны.

Тот пожал плечами:

– Могу сказать только, что место его жилища было, пожалуй, самым почетным. Считай, «красный угол». Напротив входа в городище располагалось. И ближе всего к водяным воротам. К тому же отсюда, с этого места, открывался самый красивый вид. Ведь все эти возвышенности и низины, все эти причуды ландшафта, безусловно, существовали и тогда. Они появились под напором ледника.

– И что же?

– Можно предположить, что этого человека волновала открывающаяся взору панорама. Он, несомненно, обладал некоторым эстетическим чувством. Белые слои на раскопе свидетельствуют о том, что пол в его жилище посыпался речным песком.

– Вот как?

– Хотя известно, что из-за крайне ограниченной территории городищ границы между скотным двором и жилищем человека не было тогда. А здесь, в его жилище, заметьте, пол посыпали белым чистым песком. Кроме того, мы постоянно находим очень по тем временам ценные вещи. Чего только стоили в бронзовом веке медные бусины, колечки, серьги…

– Не простой был человек?

Корридов уклончиво покачал головой:

– Не будем фантазировать.

Минут через тридцать студент Саша обнаружил еще кое-что.

Это было некое подобие миниатюрного рога. Тонкий изящный валик у края был искусно выточен и отполирован. Правда, пить из этого рога было бы невозможно: по краю, чуть ниже валика, были старательно прорезаны на равном удалении друг от друга несколько отверстий.

– Вещь удивительная! Ничего похожего я раньше не встречал, – пробормотал, разглядывая находку, Корридов.

– Никогда? – Кленский взял находку из рук Арсения Павловича.

– Никогда…

– Но для чего эта вещь могла предназначаться?

Археолог пожал плечами:

– Пока трудно сказать.

– Вот и гадай спустя пять тысяч лет, что они тут имели в виду! – заметил Кленский. – И через сто лет не разберешь, что было правдой, а что нет. А чего и вовсе не было! Что уж говорить о тысячелетиях… Странная все-таки наука археология.

– Мне кажется, нам просто это не дано понять, что они «имели в виду», – заметил студент Вениамин. – Тысячелетия – огромный отрезок времени.

– Никому, кроме Корридова! – возразила, почтительно глядя на руководителя экспедиции, появившаяся к этому моменту на раскопе Вера Максимовна Китаева.

– Правда, для чего все-таки этот рог, Арсений Павлович? – продолжал интересоваться Кленский. – Предположить-то вы можете?

Археолог снова пожал плечами:

– Предмет – явно магического ритуального назначения… Единственное, что можно пока сказать.

– Заметьте, как он красив! – восхитился Кленский.

– Может, это приманка для духов? Что-нибудь в него, скажем, помещали… Может быть, мед, ароматные травы? И подвешивали посредине жилища? – выдвинул предположение Тарас Левченко, самый мрачный и серьезный из всей студенческой троицы.

– Приманка для духов? Возможно, возможно… – кивнул одобрительно Корридов. – Штучка явно, явно магического ритуального назначения, – повторил он.

– Вы хотите сказать, шаман тут жил? – оживился Кленский. – Колдун?

– Называйте как хотите. Жрец, шаман, колдун. Говорить пока об этом рано. Слишком мало информации. Хотя да… Не могу отрицать: действительно, этому человеку принадлежали удивительные вещи…

– Ого! – воскликнул Вениамин. – Шаман?

– Место-то, значит, того! – ерничая, заволновался студент Саша. – Может, святой водичкой окропить? На всякий случай?

– Корридов у нас атеист, – объяснил Кленский.

– Правда, Арсений Павлович? – оживились студенты.

– Перерыв! – вместо ответа буркнул Корридов.

Все разошлись на отдых. Китаева ушла готовить обед.

А Кленский присел на край раскопа. Рядом расположился Тарас Левченко, уже поспешивший, пользуясь небольшим перерывом, раскрыть книгу. Читали в экспедиции, как уже было сказано, все запоем.

– Что вы читаете, Тарас? – полюбопытствовал журналист.

Левченко молча прикрыл книгу, показывая Кленскому обложку.

– «Антихрист»? – удивился журналист. – Мережковского почитываете? Забавный выбор!

– Почему забавный?

– Да все вдруг словно сговорились, – пробормотал Кленский, вспоминая литературный выбор Нейланда и своего Рене Менара. – Странные совпадения… В смысле интереса к языческим богам…

– Что вы имеете в виду?

– Да так…

– Не знаю, что вам пришло в голову, но мой выбор, – Тарас побарабанил пальцами по синей обложке книги, – явно по теме!

– Что значит по теме?

Тарас кивнул на пакеты с костями, выстроившиеся по краю раскопа. На огромный лосиный череп, выступающий наполовину из земли, с которого обмахивал кистью пыль, стоя на коленях, как идолопоклонник, Яша Нейланд.

– Вы же видите, сколько здесь костей. Что, если когда-то здесь было капище – и приносились жертвы?

– Вот как?

– Причем, судя по всему, жертвоприношения были обильными! А как известно, Кленский, идолы «тучнеют от дыма алтарей, на которых им приносят жертвы от стад».

– Идолы?

– Ну а вы как думали? Ну, хорошо, ритуальные предметы мы находим… Так?

– Да…

– А этот… кому здесь поклонялись?

– Кумир?

– Я уверен, мы с вами, по сути, сидим и болтаем на древнем капище.

– А вот Корридов ни в чем столь категорично не уверен.

– А-а… – махнул рукой студент. – Надо улавливать намеки. Ведь и в мелочах нет ничего случайного, Владислав Сергеевич. Вы правы – мы даже книги для чтения не случайно выбираем.

– Пожалуй… – усмехнулся Кленский. – Помните эти строчки Владимира Соловьева?

 
И верьте иль не верьте, – видит бог,
Что тайные мне силы выбирали
Все, что о ней читать я только мог.
 

– Вот-вот… А вы послушайте, что Мережковский пишет про изгнанных когда-то языческих богов: «Из капищ своих побежали в места пустые, темные, пропастные и угнездились там, и притворили себя мертвыми и как бы не сущими – до времени».

– Притворились, говорите, мертвыми и как бы не существующими – до поры до времени?

– Да. И слушайте дальше: «И боги сии ожили, повыползали из нор своих: точь-в-точь как всякое непотребное червие и жужелица и прочая ядовитая гадина, из яиц своих излезая, людей жалит…»

– Излезая! – задумчиво повторил Кленский, вспоминая вчерашнюю историю с полчищами слизнеподобных тварей, нескончаемым потоком «излезающих» из ямы в земле.

А Тарас Левченко, многозначительно помолчав, продолжал:

– «Так и бесы из ветхих сих идолов – личин своих исходя…»

– Что новенького нашли? – перебила его, появляясь на раскопе, Вера Максимовна Китаева. – Как сказал бы поэт: «Земля… Что шлешь нам из глубин?»

А Корридов, в силу глубоких финансовых причин вынужденный иметь дело с дилетантами, вздохнул, слушая эти разговоры, и объявил:

– Надо еще поработать! Перерыв закончен. – И осторожно босыми ногами встал на раскоп.

Вскоре с берега Мутенки, через водяные ворота, появились проголодавшиеся Прекрасные Школьницы и Дашенька, нагруженные щетками, тазиками и пакетами, полными вымытых в реке археологических находок. Поднялись девушки по той самой тропе, защищенной укреплениями, по которой и тысячелетия назад из городища когда-то ходили по воду.

– Как себя чувствуешь? – заботливо приложила ладонь к Дашенькиному лбу Китаева.

Аккуратная, хозяйственная Вера Максимовна в нынешней экспедиции была не только главной опорой Корридова, «не врубавшегося» ни в какой быт… Она вообще «следила за порядком». Например, проверяла, не перегрелась ли Дашенька на солнце, – и отправляла ее в тень.

За глаза она называла девушку «наша партизанка» «Тип Зои, будет молчать до последнего, пока не госпитализируют!»

В общем, в этой экспедиции Китаева была почти что незаменима. Сама себя она называла даже «заместитель руководителя экспедиции».

– А когда обедать будем? Скоро?

– Скоро, – успокоила девушек Вера Максимовна.

– А что будет на обед?

– На обед борщ и макароны с тушенкой. Компот…

– Опять макароны! – застонали девицы.

– У нас в спонсорах не Французская академия наук, – парировала этот выпад Китаева.

– Вот у предков было прекрасное меню, – заметил Вениамин. – Говядинка, свинина, баранина, дикие гуси, бобры… – Он кивнул на коробки с найденными во время раскопок костями животных, которые стояли на краю раскопа.

– Мясо бобра – вкусная вещь! – уверенно объяснил Саша.

– Откуда знаешь?

– Читал.

– А так говоришь, как будто всю жизнь питался бобрами.

Все засмеялись.

И тут, глядя перед собой в пространство, дотоле все время молчащий Яша Нейланд вдруг произнес:

– После обеда я уезжаю.

– Яша, голубчик! – сразу заволновалась Вера Максимовна. – Что же вы не предупредили заранее? Или вас тоже меню обеда расстроило?

– Нет.

– Но надо же заранее предупреждать о своих планах. Это непорядок!

– Вот я и предупреждаю, – так же отстраненно глядя перед собой в пространство, механически сообщил Яша. – Заранее. Я не сейчас уезжаю, а после обеда.

– Вас не переспоришь… – Китаева махнула рукой. – Прямо беда с вами, Яша!

При этих словах сенбернар Кент вдруг сел на задние лапы и, задрав к небесам голову, завыл.

В обед, за борщом, непонятно отчего вдруг возникла дискуссия о том, почему именно московские князья в свое время сумели возвыситься, хотя на первый взгляд исторический шанс и возможности у них были ниже среднего. Почему Москва стала тем, чем стала, а не, скажем, Тверь?

Дискуссия была краткой: добравшись до макарон, выяснили с помощью Корридова, что у московских рождалось мало детей, а потому и было у князей московских меньше свар и дележки. К тому же они были очень наглы и напористы, решительны…

– Очень нахальные, – снисходительно усмехаясь, как будто речь шла о его проживающих в Митине родственниках, заметил Корридов. Это было его свойство: о людях, отделенных от него веками и даже тысячелетиями, он часто говорил в настоящем времени. Так, словно этой дистанции во времени не существовало вовсе.

– Собственно, это свойство за москвичами сохранилось до сих пор, – усмехнулся студент Саша, прибывший в Москву на учебу откуда-то издалека и еще не преодолевший комплекса неприязни, присущего почти каждому иногороднему.

А Вениамин, вдруг потеряв всякий интерес к московским князьям, обеспокоенно глядя на своего сенбернара, воскликнул:

– Кент, ты опять ничего не ешь?

В самом деле, собачья миска была почти нетронута.

Вообще-то насколько обожал «эту археологическую жизнь» сам Вениамин и другие археологи, настолько ненавидел ее Кент. Изнеженный, домашний сенбернар плохо переносил укусы комаров, страдал от репейников и колючек и никак не мог привыкнуть к походной пище, которую сами археологи «хавали» за здорово живешь. Поди-ка покопай хотя бы пару часиков – все становится вкусным. Но Иннокентий от тушенки мучился животом, а кашей – почти всегда подгоревшей – брезговал…

И обычный для собак грустный взгляд у Кента был просто трагическим.

Вениамин признавался, что дома, в Москве, стоило хозяину произнести слово «экспедиция» – сенбернар становился самой послушной собакой на свете.

Кстати, Кентову тушенку обычно доедал лисенок, с некоторых пор – на удивление Кленского, видевшего прежде лис только в зоопарке, мультфильмах и на воротниках, – повадившийся подбираться совсем близко к палаткам. Настоящий лис, с пушистым – ну в точности воротник! – хвостом.

После компота, когда Арсений Павлович покинул стол, интеллектуальный порог беседы сразу резко снизился, и молодежь завела разговор попроще. Обычный треп, который начинается, когда все сыты и некуда спешить. На сей раз обсуждали Купель Венеры.

Дело в том, что речка Мутенка, на которой Прекрасные Школьницы ежедневно мыли археологические находки, была полна всяких неожиданностей, подвохов. То мелко, то глубоко. За бобровой запрудой следовала иловая яма, потом мшистое поваленное дерево.

В общем, Мутенка была мрачна и живописна. Огромные ивы нависали над ней, образуя темные тенистые своды, а те, что упали от времени, – мосты и навесы, переправы. Оттого Мутенка и протекала укромно.

Там, где не было островков осота, течение ее было довольно быстрым, а вода чистой, прозрачной, перебирающей крупный белый речной песок. Но тут и там, особенно на изгибах, течение речки перемежалось глубокими иловыми ямами. Зеленовато-мутными, непроницаемыми, таинственно зыбкими, страшными из-за их непредсказуемости. Что-то словно выскальзывало со змеиной ловкостью из-под ног, стоило наступить на этот ил…

Ох и мутна была речка Мутенка, темна и черна от скользкого глубокого ила…

Но в одном месте светлый песочек – «воробью по колено» – переходил в углубление, словно бы выложенное гладким камнем. Искусственного или естественного происхождения – понять было невозможно. Прогретое солнцем, пронизанное зеленью лесных крон… С необыкновенно красивой прозрачной водой.

Называлось это место Купель Венеры.

Откуда появилось это название, никто не знал. Считалось, что существует оно еще с тех времен, когда неподалеку находилась усадьба помещика Неведомского, известного собирателя античных редкостей. Усадьба, от которой после «известных событий» одна тысяча семнадцатого года мало что осталось.

– Говорят, если в полнолуние в Купели Венеры искупается девушка, то она станет обладать необычайной женской притягательностью, – заметила Прекрасная Школьница Наташа.

– С чего бы это? – фыркнула ее подруга Зина.

– Ну, магические силы…

– Фигня все это! – высказал здравое предположение семилетний Коля, маленький сын Корридова, явно унаследовавший от доктора наук материалистическое мировоззрение.

– Как сказать… – вдруг таинственно заметил Тарас. – Сказка – ложь, да в ней намек. Недаром шаман из бронзового века тоже эти места облюбовал…

– То есть?

– Может, колдуется тут хорошо? Легко идет… Место, видно, особенное.

– Как это – особенное?

– Так… И при помещике Неведомском, говорят, нечисто тут было, неспокойно. Кто знает, может, и до сих пор…

– Что – и сейчас?

– А то! У древних богов знаете какая сила…

– Какая?

– Такая… Может, эта легенда о Купели Венеры не такая уж и неправда.

– Попробовать, что ли? – заметила Валя. – Искупаться?

– В полнолуние?

– Ну да…

– Уж лучше когда «кровавая луна» будет! – засмеялся студент Саша. – Уж если сходить с ума – то по полной программе!

– С богами шутки плохи, даже если их времена давно минули, – с самым серьезным видом заметил Левченко.

– Нет, Тарас, у вас уже определенно начинает складываться репутация специалиста по аномальным явлениям, – усмехнулся Кленский.

А самая прекрасная из школьниц, Зина, сказала, что ей эта купель ни к чему! Пусть Клаудиа Шиффер в ней купается, а она, Зина, и так хороша – дальше уже некуда.

Остальные посмеялись.

Робкая Дашенька, как всегда, промолчала. У Владислава Сергеевича вообще было ощущение, что эта девушка считает себя, очевидно, бесконечно невзрачной. Дашенька была похожа на ту самую застенчивую менаду, про которую Рене Менар написал: «Скульптор изобразил стыдливую вакханку, не умеющую играть на металлических тарелках. Ее лицо с опущенными глазами как будто говорит: уйдите, и я сыграю на тарелках, если никого не будет».

Вот и теперь, при разговоре о Венериной Купели, Дашенька даже не улыбнулась.

– Ни бэ ни мэ… Как всегда! – фыркнула в ее адрес Зина.

– Только, говорят, надо в этой Купели Венеры купаться непременно – ну, совершенно! – обнаженной… – эротическим полушепотом снова заметила красавица Наташа.

– Это кто говорит?! – строгим, учительским голосом сразу же бдительно поинтересовалась Китаева.

– Легенда, Вера Максимовна! – нашлась Валечка. – Легенда так утверждает…

– Ну, в общем, хватит болтать всякие глупости, – оборвала разговор руководительница Общества юных археологов.

Вера Максимовна тактично, но довольно бдительно следила за нравственностью Прекрасных Школьниц.

Впрочем, в этом, кажется, пока не было необходимости.

Мрачные студенты на Прекрасных Школьниц особого внимания не обращали. Так, во всяком случае, казалось со стороны.

Корридов, обожавший свою жену, в ее отсутствие – в это лето она отчего-то не приехала – был полностью поглощен наукой. К тому же при нем был его маленький сын Коля.

Сам же Владислав Сергеевич современных юных девиц недолюбливал. За их немыслимую, на его взгляд, развязность.

К тому ж юные красавицы вряд ли бы ответили взаимностью. Они не обращали на него никакого внимания.

А уж Кленский скорее отдал бы предпочтение Китаевой… А что? Вера отлично выглядела для своего возраста. Была довольно приятна, изящна, хорошо пахла, всегда аккуратно причесана. С этим своим изящным шелковым шарфиком на голове, который не давал прическе растрепаться даже в походных условиях.

Несколько, правда, раздражали ее чрезмерная энергия и восторженность – «ах, какая прелесть, ах, это настоящее научное открытие!» – и постоянное занудное стремление к порядку. Но, в общем, сосуществование с этой женщиной казалось Кленскому вполне возможным и сносным: бывает и хуже.

Еще недавно Владислав Сергеевич даже подумывал: «А может, приударить? А почему бы и нет? Лучше, чем ничего. Вдруг получится?»

Но подумывал он, как это с ним бывало все последние годы, крайне вяло. Опыт подсказывал Кленскому: эта рассудочная оценка все равно окончится скукой и разочарованием. Как выяснялось обычно в итоге его любовных недолговечных связей, «ничего» все-таки лучше.

Надо было признать, что Вера Китаева тоже на него поглядывала. Очевидно, «накал» ее эмоций был на том же уровне: «А почему бы и нет? Вдруг получится?»

Так они и оценивали друг друга, пока Кленскому не явилась как чудное виденье таинственная зеленоглазая Вита. Дивная Вита! С которой даже Прекрасные Школьницы конкуренции не выдерживали. Что уж там Вера Максимовна с ее комсомольским задором тридцатилетней выдержки.

В общем, с «нравственностью» в экспедиции все было пока более или менее в порядке. Девственности Прекрасных Школьниц, если таковая еще присутствовала – в чем у Кленского были серьезные сомнения, – ничто не угрожало.

Что же касается еще одного члена экспедиции, Яши Нейланда, то он и вовсе в расчет не шел, даже в опасениях бдительной Китаевой. С Яшей Прекрасные Школьницы даже никогда и не кокетничали. «Психа», как именовали Нейланда между собой девочки, они – это было заметно – явно побаивались.

После резкого замечания Китаевой разговор о Купели Венеры быстро увял.

Все стали прощаться с Яшей Нейландом, уже приготовившимся – с рюкзаком за плечами и в камуфляжной панаме на голове, с которой он вообще никогда почти не расставался, – к отъезду.

– Ну что ж… Пока!

– Пока-пока…

– Всегда вам рад! – Корридов пожал Яше на прощанье руку. – Вы молодец: работаете аккуратно и добросовестно… Возвращайтесь, Яков, снова, когда сможете. Жаль с вами расставаться! Вы сейчас на автобус?

– Да… Только, пожалуй, еще по дороге зайду на раскоп – попрощаюсь с археологией… так сказать. Всем до свиданья!

– Прощайте, Яша…

При этих словах сенбернар Кент, все это время равнодушно лежавший перед своей миской с нетронутой едой, почему-то вдруг сел на задние лапы… И снова, задрав к небесам голову, завыл.

– Да что такое с собакой творится! – озадаченно воскликнул Вениамин.

– Грустно, видно, псу расставаться, – объяснил кто-то.

– Да, прощаться он не любит, – согласился Вениамин. – Прямо как человек.

В отличие от чувствительного Кента в экспедиции много слов и эмоций на прощанья не тратили…

Тут все лето одни люди приезжали, другие уезжали. Вернее, приходили или уходили по тропинке, ведущей через поле, а потом и через лес, к дороге, по которой раза два-три в сутки проезжали автобусы. Этот путь занимал пешком не меньше часа.

На машине к палаткам было трудно проехать – машины обычно оставляли в деревне Корыстово. Как, например, это сделал и сам Кленский.

Состав экспедиции был не только крайне разношерстным – он к тому же все время менялся.

Поэтому, наскоро и довольно равнодушно попрощавшись с Нейландом, все разошлись кто куда.

Кроме Кленского, который остался сидеть за столом с чашкой кофе. Он любил после обеда «покофевать». Для него это было равнозначно покейфовать – то же самое.

Журналист проводил глазами Яшину панамку камуфляжной расцветки, удаляющуюся по тропинке к раскопу, – до тех пор, пока Нейланд не скрылся за деревьями…

И вдруг обнаружил, что томик Проспера Мериме, столь дорогой сердцу Нейланда, лежит на столе. Яша, видно, его забыл.

Кленский даже хотел Якова догнать… Успеть-то еще было можно! Если Яша задержится хоть ненадолго на раскопе, как обещал…

Кленский взял книгу в руки… Но поленился.

«Ладно… обойдется! Потом вернется – и заберет», – решил Владислав Сергеевич, листая книгу, испещренную какими-то Яшиными пометками и пробегая глазами выделенные цитаты:

«Презрение, насмешку, жестокость можно было прочесть на этом невероятно прекрасном лице. Коварство, переходящее в злобу. Глаза немного скошены, уголки рта приподняты, ноздри раздувались…» – прочитал он.

Кленский перелистал страницы:

«Ты лучше сделаешь, если оставишь идола в покое».

Полистал еще:

«Я сильно сомневаюсь, чтобы небо могло создать подобную женщину… Я очень жалею любивших ее. Она, наверное, радовалась, видя, как они умирают от отчаяния».

Владислав Сергеевич закрыл книгу и усмехнулся.

В общем, Яша Нейланд уехал.

Зато почти тут же, минут через двадцать или тридцать после того, как Нейланд исчез из виду – Кленский еще сидел с опустевшей чашкой кофе за столом, – прибыл Миха.

– Ну, все! Мы пропали! – Владислав Сергеевич первым приметил на тропинке приближающийся Михин силуэт.

– Что случилось? – Вера Максимовна выглянула из большой палатки, где размещалась кухня.

И Владислав Сергеевич объяснил ей, кто такой Миха.

При всей неуживчивости и поразительном умении организовывать противостояние с миром буквально на ровном месте, Корридову вечно кто-то садился на шею. Например, Миха был великовозрастным сыном какой-то лаборантки, которая работала у Корридова много лет назад. В общем, неплохой парень. Одна беда: с ним все время что-то приключалось.

Несмотря на вполне интеллигентную маму, Миху смело можно было считать шпаной, хулиганом и даже… В общем-то он сам с явным удовольствием выдавал себя за участника каких-то таинственных разборок, а шрам от аппендицита за след от бандитской пули.

Чтобы Миху в его полукриминальном Жулеве окончательно не засосала опасная трясина, мамаша на лето отправляла его из города. К Корридову в экспедицию – работать. В интеллигентную обстановку. И Арсений Павлович соглашался. Его никак нельзя было назвать человеком, который любит говорить «нет» слабым и несчастным женщинам.

– Вы говорите, мы пропали? – скорбно повторила Вера Максимовна, глядя на приближающегося по тропинке Миху.

– Да не волнуйтесь вы так! – улыбнулся взволнованной женщине Кленский и почти нежным движением поправил ее шелковый шарфик. – Миша просто жулевский хулиган. Еще не преступник. Хотя по этому малому скамья подсудимых уже плачет… Вы Яшу там по дороге не встретили? – поинтересовался Владислав Сергеевич у приветственно машущего рукой Михи.

– He-а… Не встретил. Всем привет!

Юный начинающий бандит Миха был хорошеньким, как маленький фавн. Над низким лбом крутые кудрявые завитки. На округлых щеках ямочки; красивые глаза с поволокой. Особый род повышенной сладкой смазливости, внушающий невольное опасение, что за ней скрываются опасность и порочность натуры.

«Опять нас тринадцать», – подумал Кленский. И налил себе еще кофе.

На томик Проспера Мериме села изумительной красоты шоколадница.

Последние дни бабочки являлись все более яркие, непредсказуемо красивые. Душа у Кленского затаивалась, замирала от этой красоты.

Чаша луга вдали была задернута, как кисеей и флером, дымкой влажности надвигающегося циклона. На всем словно лежал отсвет невидимой радуги.

Это было в полушаге от эйфории.