Текст книги "История русской торговли и промышленности"

Автор книги: Иосиф Кулишер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Как мы видели выше, для «аглинских» гостей делалось исключение – им «велено было держать свои дворы и амбары». Это право было предоставлено англичанам с самого начала, и они все время удерживали его за собой. «Аглинские ж земли гостей и купцов, – читаем в грамоте 1614 г., – пожаловали есмя прежним их аглинским двором на Москву у Максима святого за торгом и оне на нем живут по старине, а держат на том дворе одного дворника русского человека или своего немчина, а иных русских людей не держат никого, да у них же аглинских гостей дворы по городом двор в Ярославле, двор на Вологде, двор на Колмогорах, двор у пристанища морского в Архангельском городе, и те им дворы за собою держати по нашему царскому жалованью по прежнему, а с тех дворов податей и оброков и всяких пошлин имети есмя не велели».

Когда Флетчер в 1589 г. добивался исключительной монополии торговли для английских купцов, то он получил в ответ, что царь и так уже «жалованье к ним держал великое свыше всех земель гостей и торговых людей, которые ходят в Московское государство». В частности, «дворы им подаваны во многих местех», «а иных земель гостем великих государств, турского салтана, папы римского, и цесаря, и короля ишпанского, и короля францовского, и короля литовского» этого права держать собственные дворы не предоставлено ^{384} .

Однако, как ни многочисленны перечисленные здесь национальности, все же купцы всех этих шести государств, за исключением разве одних литовских, для русской торговли почти никакого значения не имели и являлись на Русь редко и в весьма ограниченном количестве. В отличие от приведенного выше списка купцов, которым дозволено было ездить во внутренние города, здесь не названы ни датчане, ни шведы, ни ганзейцы, ни греки, ни восточные народы. Что же касается купцов тех национальностей, которые держали в своих руках товарообмен между Россией и Западом, то московское правительство вынуждено было разрешать им иметь собственные торговые дворы, освобождая их от обязанности останавливаться на казенных гостиных дворах. В таком положении находились, кроме англичан, также и голландцы, и ганзейцы, и датчане, и шведы.

Голландцы уже со времени Иоанна Грозного имели свои дворы в Архангельске, Москве, Вологде, Холмогорах, Усть-Коле, и эти права их были подтверждены грамотой Михаила Федоровича ^{385} . Ганзейцам московское правительство разрешило в 1548 г. пользоваться «двором неметцким» в Новгороде, «по старине», в 1603 г. Борис Годунов подтвердил право их на дворы в Новгороде и Пскове, и только в Москве им не было дозволено при Михаиле Федоровиче завести собственный двор ^{386} .

Датчане пользовались этим правом с конца XVI ст. (1597 г.): «Мы, великий князь, по прошению брата нашего Крестьяна короля Датского, пожаловали его земли Датские торговых людей и дали им место в нашей отчине в Великом Новгороде у Волхвы реки, против Любениц, длиною шестьдесят сажен, а поперешнику тридцать сажен, а в Иване-городе такожь указали им место дать на посаде за весчею избою под горою против стрелницы и ворот, которыми в город ездят, длиннику тридцать сажень, поперечнику двадцать сажень» ^{387} . Это право они сохранили за собой и в XVII ст., временно имели свои дворы не только в Новгороде и Ивангороде, но и во Пскове и в «царствующем граде» Москве.

Наконец, и шведы в силу договора 1526 г. имели право на особый двор в Новгороде; по Тявзинскому миру, им возвращены те дворы, «которыми дворами они прежде владели со всеми угодьями и вольностями»; мало того, и в тех городах, где «прежде дворов не было, должно беспрекословно отводить оные для того, чтобы они могли складывать свое имущество». Но, по-видимому, они этим правом не воспользовались и новых дворов не строили, сохранив двор только в Новгороде. На это указывается и в Стокгольмском договоре 1649 г.: «Наперед сего велеможного государя, короля Густава Адольфа Свейского, его королевского величества, подданные торговые люди имели вольный двор в Новегороде, тако ж и ныне по Тявзинскому и Выборгскому договору очищену и дану быть доброму двору и месту к тому в Новегороде». Но сверх того теперь прибавлено: «И на Москве и во Пскове такие ж торговые дворы дати и тамо им божественная служба по своей вере, по своим дворам в хоромах вольно имети, а церквей по своей вере не ставити» ^{388} . [24]24
  Прежние постановления подтверждаются последующими договорами: Валиссаровским 1658 г. «имети свои вольные торговые дворы в царствующем граде Москве, в Великом Новегороде и во Пскове, где они преж сего были»), Кардисским 1661 г., где прибавлены еще дворы в Переяславле, Плюсским 1666 г., в котором делается ссылка на постановления Кардисского договора и прибавлено: «Торговых людей не принуждать в иных дворех стоять, и постоялое платить, понеже быти им на гостиных и торговых дворех». Однако эти привилегии взаимные «с обоих сторон»): по Тявзинскому и Выборгскому договорам, «русским купцам предоставляется иметь вольный торговый двор в Колывани (Ревеле), в Стокгольме и Выборге, в Колывани кроме того и церковь». Позже, в 1658 г., к ним присоединяется Рига и Нарва (Полное Собрание Законов. Т. 1. №№ 19, 240. Ст. 7. №301. Ст. 11. №395. Ст. 4 п. 3).


[Закрыть]

Однако де Родес еще спустя 4 года доносит королеве, что «псковский двор до сих пор еще не устроен» и что для споспешествования торговле такой двор также весьма сильно требуется в Ярославле, ибо это один из наиважнейших торговых городов, который имеет после Москвы наибольший привоз как сушей, так и водой вверх по Волге. «Что же касается постройки и содержания таких дворов, то необходимо вследствие пожаров, чтобы здания были из камня, ввиду того что всякий остерегается доверять свое имущество деревянным постройкам, да и иного это даже удерживает везти туда какой-нибудь товар». В особенности необходим каменный двор в Москве, для постройки которого королеве следует попросить из царского строительного склада материалы по казенной цене, тогда они обойдутся наполовину дешевле ^{389} .

Таким образом, в то время как приезжие русские купцы обязаны были «ставиться» на общих гостиных дворах, иностранцы пользовались особыми привилегиями, освобождавшими их от этого требования. Существование таких «вольных» гостиных дворов, пожалованных иностранцам, в которых они останавливаются и складывают свои товары, означало, конечно, изолирование их от туземного населения и отделение их друг от друга, от иностранцев других наций, что было свойственно средневековой эпохе. В странах Востока, например в Османской империи, это явление сохранилось и в рассматриваемый период ^{390} . На Руси такое изолирование иноземцев проявляется во многом – и в стремлении ограничить пользование услугами русских людей со стороны иностранцев, и в запрещении им носить русское платье, и в особенности в поселении их в особых слободах, как это было, например, в Архангельске, Вологде, Москве ^{391} .

В Архангельске они проживали в Немецкой слободе, в Вологде – в восточной стороне города, в Новинках, в Москве они первоначально жили в Иноземской слободе, но затем стали селиться по городу свободно, где им было угодно. В 1649 г. вышло распоряжение: «А у кого всяких чинов у русских людей дворы на Москве в Китае и в Белом Земляном городе в заго-родских слободах: и тех дворов и дворовых мест у русских людей немцам и немкам вдовам не покупати и в заклад не имати… А буде кто русские люди учнут немцам… дворовые места продавати: и им за то от государя быти в опале». И сверх того велено немецкие церкви «сломати и впередь в Китае и в Белом и в Земляном городе на немецких дворех киркам не быти; а быти им за городом за Земляным от церквей Божиих (т.е. православных) в дальных местех» ^{392} . Вскоре, в 1652 г., по царскому указу «Афанасий Иванов сын Нестеров, да дьяки, Федор Иванов да Богдан Арефьев отроили новую иноземную слободу за Покровскими воротами, за Земляным городом, подле Яузы реки, где были наперед сего немецкие дворы, при прежних великих государех до Московского разорения и роздали в той немецкой слободе под дворы земли, размеря против наказу», сообразно их социальному положению, «по чинам и по статьям». В частности, «торговым немцам и вдовам примериваяся к прежним их московским дворам» ^{393} . В эту новую Иноземскую слободу и были выселены иностранцы.

Впрочем, вскоре они стали снова селиться в черте города, в самой Москве, а в правление царевны Софьи это обратное движение иностранцев в самую Москву выразилось и в появившихся там снова домах купцов, и в том, что иностранцы владели в городе лавками ^{394} .

И в Архангельске жители в 1664 г. жалуются на «торговых иноземцев, которые живут не в своей иноземческой слободе, в ряд с посадскими людьми на тяглых местах», хотя никакого тягла они не несут. «И теми своими дворами, – читаем на челобитне, – они иноземцы тех земель (голландцы, гамбургцы, бременцы) нашу искони ввечную мирскую дорогу заперли… и проходу скотишку нашему нет и прохожий мост они разломали и разбросали». «Да с нами ж, – продолжают посадские, – сироты твоими поставился в ряд иноземец Яков Романов Снип возле наши мясные лавки двумя амбары, да иноземец Вахрамей Иванов поставил за мясными нашими лавками поварню в речную сторону… и тем они… наши мясные лавки заперли». «И мы, государь, сироты твои бедные людишки, – заключают они, – от тех выставочных дворов и анбаров и погребов и поварен в конец погибли, обнищали и обдолжали великими долги» ^{395} .

Так что иноземцы не только обзавелись привилегиями на постройку собственных гостиных дворов и частных домов, но не желали жить изолированно, а селились повсюду вместе с туземным населением.

Те же характерные явления, которые мы наблюдали выше, можно установить и в отношении таможенных пошлин ^{396} , т.е. тех проездных и торговых сборов, которые взимались не только с товаров, но и с купцов. Среди проездных сборов, т.е. уплачиваемых при проезде купца, имеется и головщина – поголовный сбор, взимаемый не с товаров, а с самих сопровождающих их людей (такой сбор существовал и на Западе в Средние века) ^{397} . При этом проводилось различие между жителями города, иногородними и иноземцами. Так, из новгородской таможенной грамоты 1574 г. можно усмотреть, что с головы первых берется по полуденьге новгородской, со вторых – по деньге, а с литвина и всякого иноземца брали по 2 деньги с человека, находившегося на их судах. То же соблюдалось и при проезде сухим путем. Даже при обложении жителей одного и того же уезда с ближних брали менее головщины, чем с отдаленных.

К головщине присоединялось мыто, взимаемое уже с груза, но по самому примитивному масштабу – с возов, с саней, с судов, не считаясь с количеством находящихся на них товаров.

При привозе товара в город с него брали различные пошлины – явку или сбор, уплачиваемый при самом объявлении товара, гостиное при остановке в гостиных дворах (однако сверх платы за помещение), весчее и померное – по случаю взвешивания или измерения товаров. В одних случаях облагался человек (с головы), в других товар, но и в последнем случае размер сбора все же зависел от личности торговца. Явочной пошлине подлежали обычно только иногородние и иноземцы, но не местные жители, и величина ее определялась расстоянием между постоянным местожительством торговца и местом уплаты. Так, в Орешке в 1523 г. новгородец, городской человек, подвергался сбору в деньгу московскую, пригородный житель, т.е. из городов в пределах Новгородской земли, – в деньгу новгородскую, прочие иногородние – в 2 деньги, иноземцы – в алтын. В Новгороде брали с ближних и дальних торговцев столько же (в 1586 г.) – по 4 московские деньги с головы и с ореховцев, и с ладожан, и с москвичей, и с приезжих из прочих городов, но иноземцы – «Литва, турчане, армяне, опричь немец» – платили по 2 алтына с человека. Гостиное также взимается только с иногородних и иностранцев – только они ведь обязаны были останавливаться на гостиных дворах и из них торговать, – «а с торговых людей Московские земли, с подгородца, и со псковитянина, и с тверитянина, и с рязанца имати, явки гостиного по алтыну с человека» (грамота 1592 г.). Амбарное с местных жителей вовсе не бралось или, во всяком случае, в меньшем размере, чем с прочих. По поводу взимания весчего в Новгородской уставной грамоте 1134 г. говорится: «А у гостя им имати у низовского от дву берковска вощаных по гривне серебра да гривенка перцю, у полоцкого и у смоленского по 2 гривны кун, у новоторжанина по полуторы гривны, а у новгородца по 6 мордок».

Это различие между «своими» и «чужими» сохранилось и с исчезновением уделов, сохранилось и тогда, когда сбор стал взиматься в определенном проценте с цены товара. В XVI ст. городские жители платили деньгу с рубля, иногородние и иноземцы – по 2 деньги.

Наконец, и наиболее важный из торговых сборов – тамга, установленная, быть может, татарами (самое слово татарское – обозначает печать, клеймо, накладываемое на товар; от «тамги» происходит «таможня») и взимаемая с цены товара при продаже его или при привозе на рынок – обусловливался происхождением торговца. Местные жители платили лишь с привозных товаров, иногородние от 3 до 7 денег, иноземцы от 7 до 10; для последних была учреждена в XVI ст. особая большая тамга ^{398} . По Белозерским грамотам 1498 и 1551 гг. с горожан взимается ¹/ ₂% столько же с жителей области, с иногородних же 6%, по Дмитровской грамоте Василия III – с первых ¹/ ₂%, со вторых – 2%, с иногородних и с иностранцев 4%, в Весьегонской грамоте находим ³/ ₄% и 12%, а с иногородних 2%, в Новгородской 1571 г. ³/ ₄% с горожан, 2% с жителей области, 4% с иногородних, 7% с иностранцев ^{399} .

В 1653 г. (в силу Торгового устава) совершена значительная перемена. «Великий государь, слушав выписки и челобитья и сказок гостей и гостиной и суконной и черных сотен и слобод и городовых всяких чинов торговых людей, указал и бояре приговорили: впредь свою государеву таможенную пошлину имати с весчих и невесчих со всяких товаров и с хлеба на Москве и в городех с тутошних жилецких и с приезжих, со всяких чинов людей, рублевую пошлину, с продавцов по 10 денег с рубля, почему которой товар ценою на деньги в продаже будет. А которые напредь сего сбирывались на Москве и в городах с весчих и невесчих товаров проезжие, рублевые и всякие мелкие пошлины и те проезжие и мелкие всякие сборы отставить, и перекупные пошлины с весчих товаров быть по прежнему» ^{400} . С установлением рублевой пошлины, таким образом, отменяется лишь часть прежних сборов; перекупное сохраняется, как и ряд других, например мыто, мостовое, перевоз. Последний «имать на больших реках на Волге и на Оке в полую воду… с товарные телеги по 10 денег, а с тутошних уездных людей с товарной же телеги… по б денег», следовательно, с местных жителей перевоз взимается в пониженном размере. Рублевая пошлина уплачивается с цены, почему велено «цены с товаров не убав-ливать»… и продажную цену «сказывать прямо в правду без всякие хитрости»; в противном случае «товары имати на себя государя бесповоротно», а тех, кто «объявятся с утаенными товары и с убавочной ценою в другой раз, бить кнутом нещадно».

С иноземцев же устанавливается рублевая пошлина в повышенном размере и сверх того отъявочная. «А с иноземцов, с торговых немец, с весчих и не с весчих, со всяких заморских товаров, которые начнут торговать на Москве и в городех опричь Архангельского города (значит, если они не остаются в Архангельске, а отправляются в глубь страны), имать по 2 алтына (12 денег) с рубля… да с них же имать проезжие отъявочные пошлины за Великий Новгород, на Москве и у г. Архангельского, которые товары повезут в Москве и в иные городы, и которые русские товары повезут за море (следовательно, при ввозе в страну и при вывозе за границу), по четыре деньги с рубля». Однако же «опричь тех торговых немец, которые приезжают из-за моря и торгуют у Архангельского города», т.е. оставаясь здесь и не отправляясь в другие города: тогда с них взимается особая, пониженная пошлина ^{401} .

Эти постановления лишь отчасти изменены Новоторговым уставом 1667 г. Здесь определен сбор с весчих товаров в 5% (десять денег), с невесчих – 4%, как с привозных, так и с вывозных товаров, и, кроме того, сбор в 5% «с продажные цены», «как он тот товар продаст на городе» (п. 29). Иноземцы же платят 5% в пограничных городах; но «буде которые иноземцы похотят товары свои от города (пограничного) возить к Москве и в иные городы, и им платить с тех заморских товаров у Архангельского города проезжих пошлин по гривне с рубля» (10%), т.е. в этом случае вдвое. Это повышенное обложение мотивируется тем, что «русские люди и московские иноземцы пятину и десятину и всякие подати платят и службы служат, а иноземцы ничего не платят» (п. 56). А к этому присоединяется еще «с продажи по 2 алтына с рубля» (6%) «по прежнему» (п. 59) ^{402} .

Но иностранец вынужден был сверх того вносить пошлину не рублями, а ефимками (дукатами). Между тем рубль составляет, как указывает Кильбургер, 100 коп., дукат же поднимается до 125, и в Новгороде дукат часто невозможно достать ^{403} . Поэтому иностранцы просили «новой торговой вредной устав отставить, который по се время малой образ в пошлинах царского величества казне» доставил, но привел лишь «ко отогнанию всяких чюжеземцев точию корысти некоторого числа самолюбивых человек» ^{404} .

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
Торговля России с иностранными государствами в XVIII ст. Торговля на Балтийском и Черном море. Англия, Голландия и Франция

Сие преславное господарство, – пишет Юрий Крижанич о Руси в половине XVII ст., – будуч тако широко и безмерно долго, однакожь от всех стран есть заперто в торгованию. От севера нас пашет (опоясывает) Студеное море и пустые земли. От востока и полудня окружают дивни народы, с коими никаково торгование быть не может… Торгование азовское и черноморское, кое бы сей земле наикорыстнее было, то держат обседено (около сидя, во владении) крымцы… И тако нам остают токмо три от страхов слободна торговища: по суху Новгород и Псков, а на воде Архангельское пристание». Но от последнего выгоды мало – «али к тому путь есть несмерно предалек и трудовен» ^{405} .

Итак, «Русь заперта отовсюд», надо искать новых торжищ, более удобного пути, чем архангельский, незамерзающего выхода к морю. Эту задачу поставил себе Петр. Сначала он пытался «нарядить едно торговище на Дону, супроть Азову, для торгования с турки», как советовал Крижанич ^{406} . Но несмотря на «учинение некоторых побед над турками» и на завоевание Азова, он все-таки на юге не достиг своей цели и обратил свои взоры на север. Еще в 1655 г. русский купец Петр Николаев в беседе со шведскими послами о перенесении торговли с Белого моря на Балтийское, что шведов (как мы видели выше) весьма интересовало, заявлял, что это легко можно было бы сделать, если бы Карл X уступил царю Ингерманландию, которая королю, дескать, приносит мало пользы, а царь за это отказался бы от своих притязаний на Литву. Конечно, шведы на это не пошли, напротив, по словам русских, «шведский король всякими мерами промышляет, чтобы ему Варяжским (Балтийским) морем всем одному завладеть, а торговых промыслах всем большое утеснение сделать» ^{407} .

Только завоевание Петром берегов Балтийского моря и основание нового порта – Петербурга положило конец этому состоянию и явилось исходной точкой для нового периода в истории русской торговли. «При самом начале сего благополучного порта, – говорит Чулков в своем «Историческом описании российской коммерции при всех портах и границах», состоящем из 20 огромных волюмов, – как будто некиим проявлением приведен был голландской купеческой корабль в 1703 году осенью, дабы возвратясь возвестил оной Европе, что имел щастие быть при новоначинающемся порте, которой в глазах неприятельских, против всех чаяния, а некоторые желания, основывается, увеличивается и привлечет всю северо-западную коммерцию; что, – прибавляет он – наконец и учинилось» ^{408} . О сем свидетельствуют Санкт-Петербургские ведомости 1703 года декабря 15 дня тако». В ноябре, сообщается в «Ведомостях», нечаянно зашло в устье Невы направлявшееся, вероятно, в Ниеншанц нидерландское судно с вином и солью, капитан был приглашен к столу Меньшиковым, и ему выдано было 500 золотых червонцев, а матросам по 300 ефимков каждому и обещано при всяком новом приезде капитану по 100 рублей, а в то же время объявлено, что капитан следующего судна получит 300, а третьего 150 дукат, и соответствующее вознаграждение будет выдано и матросам. Капитан назвал свой корабль «Город С.-Петербург» и совершал регулярные рейсы во вновь открытый им порт.

После занятия Дерпта, Нарвы, Ивангорода и, следовательно, всей Ингерманландии в следующем году Петр мог считать себя «начальным» над всем южным побережьем Финского залива, он устроил верфь и адмиралтейство и через посольства объявил иностранным государствам о новой русской гавани. В ответ на «мемориал» об этом, поданный окольничим Матвеевым французскому королю, последовал ответ, что «все московские корабли, которые придут в пристани его королевского величества и которые будут нагружены товарами, родящимися и делающимися в Москве, будут приняты во Франции и почтены как приятельские… и чает его королевское величество, что царь московский даст свои указы для впуску в пристани свои кораблей французских и подданные его учтены будут так же приятельски, как англичане и голландцы» ^{409} .

Точно так же российский консул граф Каретт, находившийся тогда в Венеции, «постановил купеческий договор между Россиею и республикою генуэзскою; чему объявили также свое согласие купцы ливорнские и неаполитанские», а Меньшиков «с вольным цесарским городом» Любеком «учинил о том же согласие», заявляя именем царя «городу Любеку и всем мещанам и жителям оного коммерции в Балтийском и Северном море не запрещать и корабли их, которые любекими пасами и свидетельствованными письмами снабжены будут, не задерживать и необычайно не осматривать ниже из тех кораблей, какие вещи взяты» ^{410} .

Однако этих оповещений, как и постройки кронштадтской гавани и гостиного двора на Петербургской стороне (он назывался попросту «трактир Австерия», и Петр туда заезжал на чарку водки), было еще недостаточно для того, чтобы сделать Петербург «великим купеческим магазином». Вследствие затруднительности провоза цены в Петербурге были значительно выше, чем в Архангельске, куда можно было ехать по Двине водным путем, да и купцы русские освоились давно с Архангельском, где рынок был больше, и товары разнообразнее, и сбыт вернее, и не желали менять его на новый, им еще неизвестный порт.

Первое препятствие Петр старался устранить путем соединения Волги с Невой, но эти планы первоначально не привели ни к каким результатам. Позднее заложен был Ладожский канал, но он был закончен лишь в 1732 г. А с привычками купцов Петр боролся обычным своим решительным методом – принуждением. «Понеже начатие сей торговли, – повествует Чулков, – было дело новое и российское купечество вникнуть в оную ни времени, ни случая не имело» и поэтому «попечитель об отечестве» не мог рассчитывать на то, чтобы «российские купцы охотно в сию торговлю вступили, того ради принужденным находился он для их же собственной пользы, – поясняет Чулков, – употребить некоторое принуждение, которое публиковано было имянным его указом» (1713 г.) ^{411} . Велено было из ближних к Петербургу городов к будущей весне товары везти в Петербург, но не в Архангельск «под потерянием своих пожитков», а юфть и пеньку везти в Петербург и из дальних городов; указ этот приказано было объявить по всем городам в церквах и прибить к городским воротам. Самих купцов из внутренних городов переселяли в Петербург. Ни ходатайства русских купцов, ни представления голландцев не могли устранить это приказание. В следующем году Петр разрешил, правда, везти в Петербург всего половину товаров, но в 1717 г. было снова приказано доставить туда две трети и только ¹/ ₃в Архангельск ^{412} .

Цель была достигнута скорее, чем Петр мог ожидать. Уже в 1718 г. те самые купцы из Новгорода и Пскова, которых пять лет тому назад приходилось силой заставлять направлять часть товаров в петербургский порт, обратились теперь за разрешением везти туда товар полностью. Принуждать их больше не нужно было, они сами охотно выполняли желание Петра. Ввиду этого в 1719 г. обязательная доставка товаров в Петербург была понижена до одной трети, тогда как остальное всякий мог везти куда угодно. Мало того, было сделано распоряжение, чтобы тех из купцов, которых было велено выслать на житье в Петербург, но которых послать не успели, теперь не отправлять, а которые высланы «одинакие и скудные и домов здесь своих не имеют… отпустить в дом по прежнему» ^{413} . В 1727 г. было отменено всякое стеснение архангельской торговли – туда можно было возить сколько угодно товаров.

Но это уже мало помогало делу – торговля Петербурга растет, торговля архангельская падает. Число посещавших петербургский порт кораблей составляло в 1713 г. 1, в 1714 г. 16, в 1716 г. 33, в 1718 г. 54, в 1720 г. 75, в 1722 г. 119, в 1724 г. 180. Число входивших в гавань Архангельска иностранных кораблей составляло в 1702 – 1705 гг. в среднем 126, в 1706 – 1710 гг. 162, в 1711-1715 гг. 154, в 1716-1720 гг. 142, тогда как в 1721 – 1725 гг. всего 50, а в 1726 – 1730 гг. даже 34. Таможенные сборы, портовые и внутренние, давали в 1711 – 1725 гг. в среднем ежегодно 218 тыс. руб., в 1716 – 1720 гг. 212 тыс., напротив, в 1721 – 1725 гг. упали до 64 тыс., а в следующее пятилетие до 30 тыс. рублей ^{414} . «Учреждение торговли в Петербурге, – читаем у современника Петра, Фоккеродта, – привело в такой упадок архангельскую, что ныне привозится в Архангельск мало русских товаров, кроме дерева в деле, да еще дегтя, ворвани и прочего, которые добываются на берегах Белого моря и Двины и по их тяжести не перевозятся в Петербург; но еще меньше привозят туда иностранных товаров». А в переведенном с французского руководстве для купцов под названием «Торг амстердамский, содержащий все то, что должно знать купцам и банкирам, как в Амстердаме живущим, так и иностранным», сообщается о том, что «торг Архангелогородской ныне после построения Санкт-Петербурга не столь силен, как он был назад лет около сорока» ^{415} . Только в 1762 г. Архангельск был вполне уравнен с петербургским портом; в особенности в смысле уплаты пошлин ему были даны те же права и преимущества, ибо, как объясняется в указе, те причины, которыми обусловливалось запрещение привоза к Архангельску некоторых товаров и установление повышенных пошлин, давно отпали. Но эта мера уже не могла помочь Архангельску, не в силах была возродить его, раз Петербург благодаря вновь построенным каналам, соединявшим его с внутренними губерниями, стал наиболее удобной гаванью для вывоза русских товаров, хотя и замерзавшей, но в течение гораздо меньшего срока, чем архангельский порт, и значительно ближе расположенной к Западной Европе.

Не одним только Петербургом, впрочем, выдвинулось Балтийское море и оттеснило на задний план Белое, но и рядом других портов, число которых быстро возрастало. В 1704 г. была завоевана Нарва, в 1710 г. Рига, а по Ништатскому миру Россия владела уже 7 гаванями балтийскими. В 1737 г. был приобретен Гансаль, в 1743 г. Фридрихсгам, к концу века к ним присоединились еще Либана и Виндана, и вместе с Кронштадтом получилось 12 гаваней на Балтийском море – последнее выдвигалось уже одним количеством своих портов.

Крупное значение среди них приобрела Рига, занимающая второе место (после Петербурга) среди балтийских портов. Уже в 1704 г. ее гавань посетило 359 судов, после завоевания города Петром в 1710 г. число это сократилось до 15, но вскоре вернулось к прежним размерам и в 1725 г. достигало уже 388. Петр этому всячески содействовал, приказав подавать себе ежегодно списки товаров, вывозимых из различных местностей России в Ригу, – из них можно усмотреть, что товары доставлялись туда не только из Великороссии, но и из Малороссии. Но еще большее значение имели сношения Риги с Польшей – через нее проходили товары, вывозимые из Польши за море или предназначенные для Польши привозные товары, почему рост Петербурга не мог ей нанести ущерба. Напротив, Петербург в значительной мере поглотил торговлю ряда других балтийских портов, в особенности Ревеля и Нарвы. Ревелю не был дозволен экспорт товаров из внутренних губерний, Нарва получила это разрешение лишь в середине 30-х годов, так что почти все балтийские гавани вынуждены были довольствоваться привозом к ним товаров из близлежащих местностей. Но совершенно убило их запрещение экспорта леса. Оно нанесло ущерб даже Риге и Петербургу, но еще гораздо тяжелее отразилось на Пернове, Нарве и Выборге. В 1761 – 1763 гг. число кораблей, вошедших в порт, составляло в среднем: в Риге 957, напротив, в Ревеле 145 и в Нарве 115, в Выборге и Пернове 80 и 72, наконец, в Фридрихсгаме и Аренсбурге 37 и 34, в Гапсале 7, а во всех балтийских гаванях вместе 1833. Поступление пошлин в этих портах за десятилетие 1730 – 1740 гг. возросло в иностранных деньгах всего с 524 до 540 тыс. талеров, тогда как уплаченных русскими деньгами – с 34 до 180 тыс. руб., т.е. повысилось более чем в пять раз. «Эта в течение немногих лет созданная морская торговля, – говорит Шторх, – у моря и на море, которое до начала этого столетия (XVIII) было совершенно закрыто для русских, является прекраснейшим наследством, оставленным Петром своему народу». В 1773 – 1777 гг. общий оборот торговли на Балтийском море составлял 25 ¹/ ₂млн., в 1793 – 1797 гг. он повысился до 71 млн. руб., причем на первом месте стоял Петербург (в 1793 – 1797 гг. 51 млн.), на втором Рига (12 млн.), гораздо ниже Либава, Ревель, Пернов (3,2 и 1,6 млн.), обороты каждого из остальных 7 портов не достигали 1 млн. руб. Половина внешней торговли сосредоточивалась в Петербурге ^{416} .

Задача Петра заключалась, однако, не только в открытии России выхода в море, но и в том, чтобы русские использовали этот новый путь, в том, чтобы, как сообщает Фоккеродт, «сделать из своих подданных настоящих купцов и довести до того их, чтобы они отвозили товары и сбывали их в чужих краях не чрез посредство других мореплавательных народов, а за собственный счет и на своих судах» ^{417} . Но этой цели не достигли ни Петр, ни его преемники: торговля между Россией и Западом сосредоточивалась по-прежнему в руках иностранцев.

Русское судоходство и судостроение поощрялось теми же мерами, которые практиковались в то время во всех странах, содержались во всех навигационных актах, начиная с их родоначальника – акта, изданного Кромвелем. При Петре русские товары, вывозимые на русских судах, уплачивали третью часть установленных пошлин. Последующими тарифами, как и тарифом 1782 г. (ст. 15, 16), было установлено, что русские подданные, привозящие товары на собственный счет на русских судах, на которых не менее половины ( ²/ ₃) матросов состоят из русских подданных, подлежат всего ¹/ ₄пошлины; при выводе в этом случае с них взимается ³/ ₄пошлины, причем им дозволено платить не талерами (как предписывалось иностранцам), а русскими деньгами [25]25
  По тарифу 1782 г., эти уступки делались лишь с половины ставки, вторая же половина уплачивалась полностью, ибо только первая составляла пошлину по внешней торговле, с которой раньше допускались эти понижения, вторая же была прибавлена при Елизавете взамен отмененных внутренних пошлин (см. ниже).


[Закрыть].

Несмотря на эти льготы, русское судоходство первоначально не обнаруживало никаких успехов, ограничиваясь перевозкой товаров между балтийскими портами (малым каботажем), хотя и тут судов не хватало: в 1745 г. было разрешено даже крестьянам держать суда для транспорта товаров между Ригой и Петербургом, но их было так мало, что когда в 1759 г. необходимо было снабдить провиантом русскую армию, находившуюся в Пруссии, то пришлось зафрахтовать 263 шведских корабля, прибывших с балластом в Петербург. «Наши торги с иностранными народами, – заявляет автор одного «Рассуждения о Российской торговле 1726 г.», – поныне производятся за море по большей части чрез чужие руки и на чужих судах» ^{418} .