Текст книги "Neлюбoff (СИ)"
Автор книги: Инна Максимовская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Я люблю тебя, Анатолий. Всегда буду любить. Хочу, что бы ты знал это, что – бы не случилось.
–Спасибо тебе Софи, я так ждал этих твоих слов.
ГЛАВА 13
[Он]
Что то изменилось в Софье. Тоска поселилась в прекрасных, янтарных глазах. Она вздрагивает от каждого телефонного звонка, как от выстрела или удара хлыстом. После того ее признания, она не подпускает меня к себе. Софья ходит по квартире, словно тень, не снимая с себя, похожей на балахон ночной рубашки, за которой она не поленилась сходить в магазин. Что с ней? Я не вижу больше огоньков в янтарных глазах, и ее тело. Она, словно, специально прячет его от меня.
– Что с тобой? – спрашиваю я, притянув ее к себе за плечи, – посмотри на меня, Софья.
– Ничего, – равнодушно пожимает она острым плечом – все нормально. Просто не трогай меня, хорошо? Я устала. Дай мне время.
– Время для чего? Объясни мне. Софья, я тоже человек, понимаешь? Ты постоянно дразнишь меня. Даешь надежду, а потом вырываешь с корнем. Какие – то, странные у нас с тобой отношения. Однобокие. Я не требую ничего от тебя. Но ты все больше и больше закрываешься. Скажи мне, в конце – концов, что я не так делаю. Объясни мне, кто я для тебя?
– Все так. Ты все делаешь так. Я люблю тебя – это правда, но объяснить тебе, что со мной происходит я не могу. Не требуй от меня того, о чем потом можешь пожалеть. Я думаю, что ты узнаешь обо всем сам, рано или поздно. Ты сам говорил, что многие знания несут проблемы. Дай мне разобраться в себе.
– Хорошо, Софи. Отдыхай. А я прогуляюсь, пойду – говорю я, не понимая причину своего раздражения. Но что – то не дает мне покоя, подсознательно я чувствую, что она мне не сказала самого важного. И ее недоверие просто доводит меня до белого каления. Я покидаю квартиру, громко хлопнув дверью. Она устала, и я устал. Устал от недосказанности, недолюбви, от непонятной холодности, любимой мною женщины. Она не обещала мне ничего, так чего же я требую? Говорят, любовь долготерпит и милосердствует, она не бесчинствует, не гордится и все переносит, так кажется написано в библии. Но, как же трудно, как тяжело видеть ее, вдыхать ее запах, и не иметь возможности понять ее чувства. Софья непонятна мне, словно книга, написанная на умершем, никому не известном языке, она несет знания, но они недоступны. Любовь терпеливо ждет и в трудностях не ослабевает, такой посыл давала Коринфянам библия. Но сколько можно ждать, находиться в подвешенном состоянии? Там не написано. Я люблю ее, люблю всю, до кончиков ее длинных пальцев, которыми она впилась в мое сердце. Какой же я дурак, она ждет меня дома, а я брожу по жаркой, покрытой пылью улице, вместо того, что бы просто быть рядом с ней, ощущать ее присутствие рядом с собой, любить ее, мою Софью.
Она сидит там, где я ее оставил, в гостиной, на диване, в последнее время она, почему – то игнорирует свое любимое кресло. Софья листает книгу, запивая проглоченные страницы неразбавленным ромом. Она любит ром – красный, ароматный и тонкие сигары, как они там называются? “Как пират” – ловлю я себя на мысли. Она и есть пират. Нежный, жестокий грабитель, захвативший мои мысли и душу в свои владения.
– Хочешь, я уйду? – спрашивает она, ни с того, ни с сего, резко поднимая от книги глаза.
– Хочу – внутренне кричу я.
– Останься – умоляют мои губы.
Она пожимает плечами, мол, как знаешь, и возвращается к прерванному чтению. – Прости меня Софья, я не должен был давить на тебя – говорю я, глядя на самую любимую на свете женщину.
– Тебе не за что просить прощения. Анатолий, ты должен понять, что я твоя, что я хочу только тебя, но это все для меня неясно, и я не понимаю, чего хочешь ты.
– Тебя, хочу тебя, люблю тебя – кричу я словно, в одночасье, сойдя с ума.
Софья подходит ко мне вплотную. Она прекрасна, часто дышит, раскраснелась. Я провожу рукой по ее фарфоровой щеке, блуждаю губами по тонкой, бьющейся жилке на ее шее, и понимаю, что умираю, от вожделения и счастья обладания ею. Софья отстраняется от меня, опускается передо мной на колени и резко сдергивает мои брюки вместе с трусами. Она обхватывает своими горячими, распухшими губами мой член, и я вдруг забываю, как дышать, и мысли скачут, как ненормальные в не соображающем мозгу. И я готов простить ей все: нелюбовь, холодность, недосказанность. Все, лишь бы она была всегда рядом, только бы видеть ее каждый день, чувствовать, желать. Оргазм обрушивается на меня словно лавина, вихрь, уносящий к вершинам заоблачного счастья. Я с трудом проталкиваю крик, выходящий сквозь пересохшие, сжавшиеся связки, экстатическим хрипом. Прихожу в себя, ощутив невесомую тяжесть Софьиного тела, которую несу, словно с трудом добытый трофей, в нашу кровать. А потом, схожу с ума, снова и снова, обладая ею, моей Софи, моим счастьем и наказаньем.
– Прости меня – говорит Софья, свернувшись рядом со мной на горячей кровати, словно кошка.
– За что?– спрашиваю я у той, кому готов простить все, на которую и злиться то не в состоянии, даже если бы желал.
– За все. Прости и сбереги меня. Пообещай, что не отпустишь меня – умоляет она, вжавшись в меня всем телом.
– Я люблю тебя Софья, и сделаю все. Не отпущу, сберегу, не отдам – обещаю я, разглядывая ее тело, которое вновь будит во мне желание. Взгляд мой скользит по длинным ногам, плоскому животу, изгибу талии, и задерживается на белоснежном полукружии идеальной груди, на которой желтеет, заживающий уже, уродливый синяк. Она прикрывает его рукой, проследив мой взгляд.
– Откуда у тебя он? – спрашиваю я Софью.
– Ударилась – отвечает она, и отводит взгляд.
ГЛАВА 14
ГЛАВА18
[Она]
Телефон звонит и звонит, словно взбесившись, целое утро.
– Не нужно. Не бери трубку – прошу я Анатолия.
– А вдруг, что – то срочное? Нельзя так, Софья. Чего ты боишься, в конце концов?
– Ничего не боюсь. Просто не хочу отпускать тебя от себя, даже на минуту – лгу я, и нехотя разжимаю пальцы, сомкнувшиеся на его руке. Он говорит тихо, и я, как не силюсь, не могу расслышать, о чем и с кем. Мне страшно, в ушах шумит от выделившегося в кровь адреналина. Что будет с Анатолием, узнай он о том, что произошло в тот день, когда его избили. А может лучше, что б узнал, что бы выгнал меня из своей жизни, и смог получить счастье, которого он так заслуживает. Но, что будет со мной, как я смогу жить без него? Без его любви, его рук на моем теле, его легкого храпа и мягкой улыбки, когда он смотрит на меня ночью, думая, что я сплю и не вижу его взгляда. Не смогу. Он входит в комнату, бледный, как полотно, и сердце мое останавливается, а потом взлетает, к самому горлу, перекрывая кислород, лишая голоса.
– Софья, – тихо говорит он, глядя мне прямо в глаза – собирайся милая. Поедем.
– Что случилось? – дрожащим голосом спрашиваю я.– Кто звонил?
–Из полиции звонили, просят приехать на опознание. Софья, твоя мама...
– И, что с ней? – спрашиваю я, чувствуя, как мое сердце отпускает ледяная рука страха. – Анатолий, пойми. Эта женщина не интересует меня. Что там опять? Побои снимала, или очередной хахаль квартиру выставил? Мы это все проходили уже. Пусть сама разбирается со своими проблемами. Она, ведь, даже сюда приходила, пока ты на охоте был, денег требовала. Моя мать – человек без стыда и совести. И не пойду я никуда, сама пусть разбирается. И тебе советую – не лезь.
– Софья, она умерла. Ее убили. Собирайся дорогая.
– Как убили? Это что, какая то шутка, ее новое изобретение? – спрашиваю я, все еще не понимая смысла происходящего. Анатолий принес мою одежду, и сейчас, одевает меня, как маленькую, растерянную девочку.
– Я не поеду никуда – вдруг говорю я, вырываясь из рук Анатолия. – Кто она мне?
– Она твоя мать.
– Нет у меня матери, она давно для меня умерла. Хочется тебе, езжай, опознавай. Чего хочешь делай, а я не поеду. Не желаю.
– Нет, ты поедешь – твердо говорит Анатолий – опознание – это условность. Софья, твою мать убил ее сожитель, случайно, толкнул в порыве ссоры, она ударилась виском об угол стола и умерла, моментально. Он сам вызвал полицию, они так и нашли его, сидящим у ее тела.
– Ну, что сказать, жалко мужика, жизнь свою угробил – равнодушно говорю я. – От меня ты хочешь чего?
– Нужно похоронить ее Софи, по – человечески. Выполни свой дочерний долг, проводи ее в последний путь.
– Очень уж ты милосердный Анатоль – говорю я, с трудом справляясь с черным гневом, вихрящимся во мне. – Ты не видишь, не различаешь черного и белого, в своем желании быть хорошим и правильным. Не знаешь моей жизни, до тебя. Она не хоронила мою бабушку, свою мать. Чужие люди деньги собирали, гроб покупали, одевали мою бабулю, обмывали. Где была она в это время? С очередным своим увлечением кайф ловила. Вот и добилась своего, и умерла так же глупо и бестолково. Я не буду хоронить ее, об этом государство может позаботиться.
– Но, ведь, ты не она. Ты – это ты, поэтому и примешь верное решение. Я не могу настоять, заставить тебя, не имею на это морального права. Только, попрошу тебя Софья, останься собой. Не дай обиде ослепить тебя. Знаешь, милосердие никогда не считалось недостатком, его просто стало очень мало в этом мире, но это не означает, что оно мертво.
“Нет Толя, я такая же точно, как она” – думаю я – “ Грязная, неблагодарная сволочь, гадящая в руку и душу, любящему меня мужчине. Интересно, что скажет он, узнай о моей сделке с Олегом? Выгонит меня, кроя последними словами, как я того заслуживаю, или снова все мне простит. Разве можно быть таким бесхребетным, или дурацкая любовь застит ему глаза, мешая видеть реальность. В таком случае, я тысячекратная дрянь, не заслуживающая даже дышать рядом с ним.‘
– Хорошо, – наконец киваю я головой – я похороню ее. В конце – концов, именно эта женщина наградила меня гнусной, как венерическая болячка, жизнью, в которой я ничерта не понимаю. Ты странный, зачем тебе все это, как ты живешь то так?
– Я люблю тебя Софья, и не хочу, что бы ты жила с таким грузом на душе. Рано или поздно, сожаление о несделанном придет к тебе, но тогда уже ничего будет нельзя изменить.
На улице холодно, совсем не летняя погода. Ветер швыряет мне в лицо горсти холодных, дождливых капель, которые оседают на моих щеках невыплаканными слезами. Ноги не слушаются меня, не желают двигаться, против своей воли. Я не хочу видеть тело моей матери. Работник морга равнодушно откидывает, не первой свежести, простыню с лица моей матери, и я хватаюсь за плечо стоящего рядом, словно стена, Анатолия, боясь упасть. Мама, мамочка, она не похожа на себя, какой я помню ее, какой увидела ее в последний раз. Разве может эта застывшая, черная от гематом маска быть лицом красивой женщины? Воспоминания, словно ледяной душ обрушиваются на меня, стирая, смывая все обиды и ненависть. Вот она гладит меня, лежащую в постели с температурой, прохладной рукой. Она не спит, боясь оставить меня одну, даже на минуту. Вот, гордится, что я отличница – первоклашка. Вот, ведет меня за руку к зубному врачу, смеется и обещает приз, если я буду умницей. И еще миллион обрывочных, коротких мгновений, вычеркнутых мною из памяти, перечеркнутых ее холодностью и нелюбовью. Что с ней стало? Что с нами стало? Он был прав. Анатолий был прав. Я люблю ее, всегда любила, только вот не успела сказать ей об этом, теша свою гордыню, выгнав родную мать, отказав ей в помощи. Может, если бы я попросила Анатолия о тех проклятых деньгах, она была бы жива? Я не плачу, не могу, точнее плачу в себя, кричу, рву свою душу, все внутри. Словно окаменела. Держусь за руку Анатолия, крепко, что – бы не лишиться связи с землей.
– Плачь, Софья, плачь. Отпусти ее – говорит мне Анатолий, гладя рукой меня по голове. И я плачу, теплые слезы текут по моим щекам, очищая заскорузлую душу, разрушая стену нелюбви и непонимания. В машине тепло, его рука судорожно сжимает руль, так, что аж костяшки побелели. Он, все что у меня есть в этой жизни, что еще осталось, но и его я скоро потеряю, я знаю это на сто процентов.
Два дня, липких и тягучих, словно жеваная жвачка, вытягивают из меня последние силы. Анатолий взял на себя все тяготы и заботы по организации похорон, потому, что я не в состоянии даже двигаться, сижу, уставившись в одну точку. Никогда не представляла, что мне будет так тяжело потерять мою мать.
– Софья, поешь хотя бы – просит меня Анатолий и, словно больную, относит на руках в кухню и кормит с ложки манной кашей, которую я ненавижу с детства. Я машинально глотаю ее, не чувствуя вкуса, хотя, какой у каши вкус.
– Когда похороны? – спрашиваю я.
– Завтра. Знаешь, я отъеду ненадолго, расплатиться нужно с ритуальной конторой.
– Анатолий, а с этим человеком, убившим мою мать. Что с ним?
– Его накажут Софи. Получит то, что заслужил.
– Хорошо, поезжай – говорю я, и словно сомнамбула, иду в комнату. Сон накатывает на меня теплыми волнами, погружая, в такое нужное мне сейчас, забвение. Сквозь сон я слышу, как хлопнула входная дверь, провожая Анатолия, как бегут, непрекращающие никогда свой ход, стрелки часов. Будит меня вибрация телефона на прикроватной тумбочке. Я не хочу снимать трубку. Я знаю кто звонит, чувствую, почти физически, душную волну отвращения к человеку, голос которого я боялась услышать все эти дни.
– Здравствуй, красавица – издевательски говорит Олег, заставляя мое сердце колотиться от страха. – Да ладно, не напрягайся. Я слышал, горе у тебя, прими мои соболезнования.
– Засунь свои соболезнования знаешь куда? Сволочь – шиплю я.
– Вот, ты мне и расскажешь, куда и что я должен засунуть – весело посмеиваясь, отвечает мне Олег. – Сейчас, так уж и быть, не буду трогать тебя в твоем горе. Но, через неделю ты будешь мне нужна. Есть у меня для тебя одна, не пыльная, работенка.
– Олег, но что я скажу Анатолию? Как объясню свое отсутствие?
– Ну, это уж совсем глупый вопрос. Отправлю я твоего любимого в однодневную командировку. Цени, кстати, мог бы вообще наплевать на тебя и твои проблемы, сама бы выкручивалась. В следующий раз, так и сделаю, если не будешь послушной девочкой.
–Хорошо – обреченно говорю я и отшвыриваю от себя перламутровый телефон, словно ядовитую змею.
ГЛАВА 15
[Он]
Ей тяжело сейчас, тяжело понять тот водопад чувств, свалившихся на нее, практически одномоментно. Софья растеряна, разломана, разбита на части. Я совсем не знал женщины воспитавшей ее, но то, что переживала Софи, то, что рассказывала мне, пробудили во мне, лишь чувство ненависти к ее матери. И, тем труднее мне сейчас заниматься ее погребением, но для Софьи это важно, осознание того, что она все же любила свою мать, важная часть ее реабилитации. Вернувшись домой, нахожу Софью в кухне, она готовит. По квартире плывут одуряющие запахи выпечки, и чего пряного, терпкого, пахнущего специями и сексом.
– Ты готовишь? – удивленно спрашиваю я у раскрасневшейся красавицы, одевшей кухонный фартук, на голое, распаренное тело, оно пышет жаром, и животной страстью.
– Твоя манка, редкостная гадость – хищно улыбается Софья, глядя на меня с вызовом и усмешкой. – Чем это пахнет? Просто одуряюще, Софья, пахнет сексом. Что ты готовишь, приворотное зелье? Так я тебе доложу, тебе это не нужно, я и так твой. Весь, без остатка – смеюсь я, сглатывая тягучую, голодную слюну.
– Это майоран, кардамон и еще какие то специи. Я готовлю курицу, так захотелось, ужас просто.
– У тебя, все нормально?– спрашиваю я, глядя на ее порывистые, нервные движения.
– Да, все хорошо. Садись, будем есть, а то меня тошнит что – то, наверное после каши твоей.
Я смотрю, как Софья вгрызается крепкими белыми зубами в куриное бедро, и во мне тоже просыпается зверский голод, сравнимый с сумасшедшим желанием.
– Все готово? – спрашивает она, утолив первый голод.
–Да, готово.
– Это хорошо. Очень хорошо. Знаешь, я боюсь, что скоро сойду с ума. Рехнусь. Обними меня Анатолий, прижми к себе и не дай потеряться. Теперь, на этом свете меня держишь только ты. Я умираю от любви к тебе. Ты научил меня любить, и теперь, я не знаю, что с этим делать.
Я обнимаю ее горячее тело, прижавшееся ко мне, словно в поисках защиты. Софья обвивает меня руками и припадает своими губами к моим, проникая языком в мой рот. Ее запах, охваченная жаром, соленая кожа, заострившиеся от возбуждения, розовые соски, вызывают у меня острый прилив желания. Я слышу легкий стон из приоткрытых губ моей Софи. Ее тяжелое дыхание, как предвестник чувственной бури, яркого экстаза. Я чувствую переполняющее ее желание, и мое , поднимающееся по венам, горячее вожделение.
– Не медли, войди в меня – хрипло просит она, притягивая меня к себе. Я подхватываю ее на руки, и она обвивает мои ягодицы ногами, прильнув своей, такой желанной, грудью к моему торсу.
– Софья, я с ума сойду с тобой – говорю я, переместив ее на диван, и резко вхожу в нее, не в силах больше сдерживать себя. Я снова и снова, заполняю ее ,собой, Софья кричит и извивается от каждого моего толчка, каждого прикосновения к молочной коже, по которой, словно, искрясь побегают электрические разряды . Она скользит губами по моему телу, обводит языком ореолы моих сосков и время ускоряется, и тут же останавливается, когда я изливаю в нее свое семя.
– Не останавливайся – кричит Софья, содрогаясь в оргастических судорогах под моим, застывшим на ней, телом.
– Ты, нечто – шепчу я, глядя на, лежащую на диване, Софью. В ее руке, тлеет тонкая, коричневая сигарилла, выпуская в потолок легкие завитушки ароматного дыма.
– Хорошо – тянет она. – Вот бы так было всегда. Как думаешь, бывает так, что всегда хорошо? Наверное, нет. Анатолий давай спать, завтра тяжелый день, для меня, по крайней мере.
– Спи, родная – отвечаю я, гладя ее, лежащую на моем плече, златокудрую голову.
ГЛАВА 16
ГЛАВА19
[Она]
Солнце – яркое, слепящее, бьет мне в глаза белым, неестественным светом. Ощущение нереальности происходящего, только усиливается от жары, свалившейся на город в одночасье. Я смотрю, как четверо незнакомых мужчин, опускают гроб с телом моей матери, в заранее подготовленную могилу. По напряженным их шеям, стекает, грязными струйками, под рубашку, пот. ”Зачем такой дорогой гроб, ничего не чувствующему уже телу, ей же все равно, уже – отрешенно думаю я, смотря на последний приют мамы. Вот интересно, есть ли что – то после смерти. Скорее всего, нет ничего. Просто выдумки людей, не желающих признать, что их любимых больше нет, мечтающих встретиться с ними, где то там, в далеком – далеке. Странные похороны, мы вдвоем с Анатолием. Никто больше не пришел проводить мою родительницу в бесконечность, ни один из ее “фейерверков” не явился сказать ей последнее “прощай”. Жаль, очень жаль ее бесцельно прожитой жизни. Я оглядываюсь по сторонам и вижу одиноко стоящую мужскую фигуру, стоящую, чуть в стороне. Что – то непередаваемо – знакомое, в его склоненной голове, в высокой, погрузневшей фигуре. Мужчина вытирает слезы, смахивает их рукой со своих щек. Кто он интересно?
– Софья, идем, нужно бросить горсть земли – зовет меня Анатолий.
– Зачем? – удивленно спрашиваю я, все так же глядя на скорбящего по моей матери, незнакомца.
– Так положено, идем.
– Подожди – говорю я и устремляюсь к мужчине, оплакивающему мою мать. – Идемте, и вы проводите мою маму в последний путь, бросите горсть земли – обращаюсь я к нему, он поднимает на меня жгучие, маслиновые глаза.
– Ангел, – выдыхаю я, и чувствую, как земля уходит у меня из – под ног, как подхватывают меня его сильные руки, не дают упасть.
– Здравствуй Сонюшка – солнышко – говорит он, прижимая меня к своей груди. – Не успел я, поздно приехал – сокрушенно вздыхает Ангел, гладя меня по голове, теплой, мягкой ладонью.
Он почти не изменился, лишь немного погрузнел, возмужал. Только подернулись сединой проволочные пружинки непослушных волос, и глаза блестят не весельем, они полны слез.
– Идем, Ангел, проводим ее – говорю я и веду его к раскопанной могиле, где нашла последнее пристанище моя мама. Комья сырой земли падают на лакированную крышку дорогого гроба, погребая под собой мое прошлое.
– Любил и всегда буду любить только тебя – шепчет Ангел, бросая горсть земли, прощаясь навсегда со своей мечтой, со своей любовью.
Я наблюдаю, как растет небольшой земляной холмик, насыпанный уставшими могильщиками, как устанавливают тяжелый дубовый крест, с небольшим овалом фотографии. На нем моя мама, такая, какой я ее помню, такая, какой ее помнит Ангел – молодая и смеющаяся, красивая, словно райская птица. Несчастная, закрытая в клетке, птица, с искалеченными, израненными крыльями. Мы бредем втроем по кладбищенской алее, молча. Я опустошена, никогда не думала, что буду так переживать смерть моей любимой мучительницы. А потом мы сидим на нашей с Анатолием кухне и пьем виноградную, крепкую ракию, привезенную Ангелом из своей волшебной страны. На столе стоит тонкая рюмочка, такая, как любила мама, покрытая не хлебом, а овсяным печеньем. Она любила закусывать печеньем, горькую водку, а потом, вздохнув, говорила свой любимый тост “ За любовь”, которую она не признавала. -Как ты нашел меня?– задаю я, мучающий меня вопрос. – Анатолию нужно спасибо сказать. Это он организовал мой приезд сюда, хотел сделать тебе сюрприз, а оно, видишь, как вышло. Знаешь, я ведь, каждый день думал о вас, каждую минуту. Как я выжил тогда, перенес ее предательство? Перенес, а любить не перестал, не получилось. Пытался забыть, женился. Хорошая женщина была, но не моя, не любимая, не родная. А сейчас и я никому не нужен стал. Сын вырос, и отдалился, не были мы близки, дети очень тонко чувствуют атмосферу в семье. Не смог он простить мне нелюбви к его матери. Я думал, приеду сюда и верну свое счастье, а получилось, снова потерял, не успев обрести. Ты очень похожа на нее, на свою маму. Мне пора – говорит он, и порывисто встает, пряча глаза. Ангел не хочет, что – бы я видела его слезы. Что ж, это его право, но мне не хочется вновь расставаться с ним, не хочется отпускать.
– Куда ты? Останься.
– Я приду, завтра. А сейчас, мне нужно отдохнуть, завтра я улетаю, у меня билет.
– Зачем? Почему, так скоро?
– У меня работа, не могу оставить ее. Но, я обещаю тебе, что буду рядом с тобой теперь, на расстоянии телефонного звонка. Ты мое слынчице, я считал тебя своей дочкой, в свое время. Так вот, ничего не изменилось. Я приду утром – говорит Ангел и, поцеловав меня в макушку уходит, и мне страшно, что он снова исчезнет, как тогда, много лет назад.
Анатолий сидит за кухонным столом, с которого успел убрать все, кроме поминальной рюмки. Весь вечер он молча слушал наш с Ангелом разговор, не мешая, не вмешиваясь, давая нам возможность, вновь обрести друг друга. Он смотрит на меня своими уставшими глазами, похожими на озера, явно не зная, что сказать. Я сажусь рядом и прижимаюсь к нему, вдыхаю его запах.
– Спасибо тебе,– говорю я – ты постоянно делаешь меня счастливой.
–Я люблю тебя – просто говорит он. – Сразу, как только впервые увидел тебя. Мне хватило секунды, что – бы это понять.
– Просто, обними меня – прошу я. Мне неведомо, что будет завтра, скорее всего, ничего хорошего. Для меня, сейчас, главное сегодня. Сейчас, в моей душе порядок. Теперь я знаю, что значит любить. Снова. Иначе. Когда, лучше него нет никого во вселенной. Когда он родной. И ничего другого от этой жизни я не желаю.
[Он]
Я нашел ее Ангела. Бог знает, каких трудов мне стоило найти его в чужой стране, почти ничего о нем не зная. Но счастье в ее глазах, радость Софи, стоили тех усилий.
– Ты любишь ее? – спрашивает меня Ангел, сидя напротив меня в ожидании своего рейса. Под взглядом внимательных, черных глаз невозможно солгать. Да я и не хочу.
– Да, люблю – просто отвечаю я, – убью за нее, умру за нее.
– Я сделал огромную ошибку тогда, когда не вернулся к ним – вздыхает Ангел – не боролся, просто, сразу отказался, обиделся. Жизнь свою прожил, как черновик. А забыть не смог, как ни старался. Ее мать перевернула мою жизнь, наполнила ее смыслом. Но разве можно удержать силой стихию? А именно стихией она и была – бурной, нервной и бесконечной. Все, что осталось у меня – воспоминания. Я только об одном попрошу тебя Анатолий, продолжай делать счастливой Софью, что – бы не случилось, не отказывайся от своей любви. Обиду пережить можно, невозможно пережить разлуку, горькую обиду, терзающую душу и засевшую в твоем сердце, нереализованную любовь.
–Знаете, Ангел, вас трудно судить за обиду и непонимание. Мама у Софи была своеобразной, так, что вам не за что корить себя. Простить предательство тяжело и вдвойне тяжелее простить предательство любимого человека – задумчиво отвечаю я. Но не простить и пережить – разные вещи. Вы не смогли простить. Прощать тяжело. Когда душу разъедает ядовитая ревность, мешая адекватно рассуждать. Вы же понимаете, что однажды предав, она бы сделала это снова и снова. Что стало бы с вами? Как бы жили вы? Не знаете.
– По крайней мере, я бы знал, что сделал все, что мог. Может быть, она бы убила любовь, живущую в моем сердце, и мне было бы легче жить. А может, любовь к ней убила бы меня, но тогда мне было бы уже все равно. А теперь я не знаю, как жить с этим. Так то.
– Ну, как вы тут без меня? – спрашивает подошедшая Софья. Она, явно, нервничает. Это видно по неровному, рваному румянцу, блестящим глазам, порывистым движениям. Нет, это не нервоз от расставания с Ангелом. Ее что – то напугало, встревожило мою Софи.
– Все хорошо. Мы разговаривали – отвечаю я, – Софья, случилось что – то?
– Нет – смеется она, и в смехе проскакивают истеричные нотки, – что со мной могло случиться в туалете аэропорта? Я просто переживаю скорое расставание с Ангелом.
– Мы не расстаемся Соня, я рядом буду. Вы ко мне ездить будете, я к вам. Правда, ведь, Анатолий? – улыбается Ангел, от чего лицо его покрывается тысячей мелких, добрых морщинок. Я начинаю понимать, почему, так привязана Софья к этому немолодому, уставшему и невероятно доброму человеку. Она, как и он, до сих пор не может отойти от нелюбви женщины, которую они оба любили, но не смогли заставить ее полюбить себя. Телефонный звонок вырывает меня из раздумий.
– Здравствуй, Олег – говорю я. – Да, конечно. Поеду, если нужно
ГЛАВА 17
ГЛАВА20
[Она]
– Ангел, ты счастлив? – спрашиваю я, пока Анатолий разговаривает по телефону
– Да – просто отвечает он, слегка задумавшись. – Теперь, да. После разговора с Анатолием, я многое переосмыслил и сейчас могу сказать, да, я счастлив. Счастлив, что родил свое продолжение, счастлив, что в моей жизни была твоя мама, что теперь, вновь обрел тебя. А ты. Ты счастлива? Я вижу, как ты смотришь на своего избранника, но тебя тревожит, что – то. Я, ведь, прав? Софья, это твое, конечно дело, но лучше расскажи ему, что тебя беспокоит. В отношениях, нет места лжи.
– Знаешь, я рада за тебя – говорю я, уводя разговор в сторону от скользкой темы. Интересно, а был бы он счастлив, когда пелена первой влюбленности спала с его глаз, и он ощутил на себе характер моей матери: властный, нетерпимый к чужим слабостям. Или, когда бы она предала его с очередным своим « фейерверком». На эти вопросы ни у него, ни у меня, нет и уже никогда, не будет ответа. – Не повторяй ее ошибок – шепчет Ангел, и порывисто обняв меня, не оборачиваясь, идет в сторону своего терминала. Я смотрю в его спину и вижу того Ангела, из моего детства. Высокого, с гордо поднятыми, расправленными, словно крылья, плечами и копной вьющихся, как проволока, непослушных волос.
–Ну, как ты? – спрашивает меня, подошедший Анатолий, обняв за плечи.
– Все хорошо – отвечаю я, размазывая по щекам теплые слезы – поехали домой. Кто звонил?
– Олег звонил, отправляет меня в командировку, послезавтра. Да что с тобой Софи, тебе, что плохо? – встревоженно спрашивает меня Анатолий. Я чувствую, как от лица моего отлила вся кровь, как дрожат мои колени, от адреналина шумит в ушах.
– Нет, все хорошо – через себя отвечаю я. – Просто, ты снова оставляешь меня одну.
– Это, всего лишь на два дня – смеется Анатолий.
Целых два дня, два длинных дня во власти человека, который рушит наши жизни – мою и Анатолия. Нет, для меня не стала неожиданностью, эта внеплановая командировка. Олег позвонил мне, когда мы провожали Ангела и весело сообщил, о надвигающемся дне моего персонального ада, восторженно живописуя мне, в мельчайших подробностях, что и как он будет делать со мной. Странно, но сейчас мне уже не страшно, лишь чувство гадливости и странного возбуждения, владеют моими телом и мыслями. Анатолий не ведает, что творится у меня в душе.
– Умираю от желания – шепчет он, и торопливо тянет меня за руку к выходу из аэропорта.
[Он]
Я начинаю срывать с нее одежду еще в подъезде. Когда она впивается в мой рот сухими горячими губами, я просто лишаюсь разума. Руки трясутся как у горького пьяницы, и потому я никак не могу попасть ключом в замочную скважину.
– Да, открой ты, эту чертову дверь – задыхаясь, почти кричит она, словно в горячке.
А потом, рвущиеся с корнем пуговицы на одежде, мои руки на ее груди, разрывающее внутренности, чувство возбуждения и ее широко раскрытые глаза. Я словно умираю и тут же оживаю, качаясь на волнах острого, пряного удовольствия, совсем теряя чувство реальности, связи с этой грешной вселенной. Отрывистыми, резкими движениями я вхожу в ее лоно, снова и снова, пронзая ее, заполняя собой. Дыхание Софи с шипением проталкивается сквозь стиснутые зубы. Я слышу каждый удар ее сердца, чувствую глубокую дрожь, в самой сердцевине ее плоти. И этот трепет передается мне, разносясь с кровью по венам, проникая в каждое нервное окончание. Я чувствую, что готов взорваться. Наслаждение набегает волнами, путая в моей голове мысли. Я вижу, выгнувшуюся в остром удовольствии, спину Софи, и больше не могу сдерживаться. Тело взрывается оргазмом, высвобождая чувство бесконечной неги и невероятной слабости
– Боже, Софи, – шепчу я, упав на ее обмякшее тело, так и не покинув его, не в силах пошевелиться.
– Анатолий, мне тяжело – говорит она, и перекатывается на бок.
– Знаешь, – задумчиво говорит Софья, разглядывая идеально ровный потолок – если бы меня спросили, как я хочу умереть, я бы ответила, вот так, от удовольствия, лежа в постели с тобой, чувствуя твои сильные руки на своей обнаженной коже, колючую твою небритость. Умереть от счастья, правда здорово?
– И, что же хорошего ты видишь в смерти, пусть даже от удовольствия? – удивляюсь я.
– Смерть – это освобождение – задумчиво отвечает на мой вопрос Софья – от боли, неприятностей, нелюбви. От черноты, заполняющей людские души, Анатолий. Я так думаю, так вижу.
– Да, Софи, ты права. Смерть – это освобождение. Освобождение от жизни, в которой помимо боли и неприятностей есть еще любовь, счастье, удовольствие, секс, в конце концов.
