Текст книги "Помещица (СИ)"

Автор книги: Инна Дворцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 24

Я чувствовала Разлом каждой косточкой, каждой жилкой. Он был теперь не просто шрамом на теле мира, не просто раной, которую мы пытались залатать. Он стал бьющимся, гниющим сердцем, и его пульсация отзывалась во всём вокруг. Глухой, низкий гул проникал сквозь каменные стены поместья, забирался под кожу, и от него нельзя было спрятаться даже во сне.

Каждую ночь мир за нашими стенами сходил с ума. Нечисть, привлечённая пульсацией Разлома, бесчинствовала в лесу. Их вой, словно колыбельная отчаяния, стал привычным фоном для обитателей поместья и окрестностей Черного ручья.

Древние деревья, которые кольцом окружали поместье, стонали под немыслимым давлением. Они были нашим последним рубежом, живым щитом, который пытался стянуть края Разлома. Но то, что находилось по ту сторону, не желало быть запертым. Оно давило в ответ, рвалось наружу, и в треске ветвей мне чудился хруст ломающихся костей.

Михаил всё это время, после того как птицы принесли документы от императора, был мрачнее тучи. Он почти не отходил от весточного камня, который лежал на дубовом столе в моём кабинете.

Теперь это был его кабинет. Я уступила его ему для работы – мне хватало башни, библиотеки и своей комнаты. Губернатор же на время перенёс всю работу по Диким землям в «Чёрный ручей». Здесь он принимал письма, писал указы, встречался со своим заместителем.

Весточный камень то и дело вспыхивал тревожным светом, принося вести с границ. Я видела, как с каждым донесением на его лице проступали новые морщины.

– Снова марево, – сказал он глухо, когда я вошла с подносом горячего травяного отвара. Камень на его ладони погас. – Каждую ночь на границе бушуют магические бури. Часовые докладывают, что прорывы становятся всё глубже. Твари лезут более крупные и осмысленные.

Он потёр виски, и я поняла, что это не вся правда.

– Что ещё? – спросила я тихо.

Михаил поднял на меня усталые глаза. В них отражалась вселенская тоска.

– Всё пошло вразнос, Лиза. Дни Тишины начались на три недели раньше срока. Магия нестабильна по всему краю. А сегодня пришло донесение от звёздочётов: ещё и Тёмные дни сдвинулись. Они наступят не в конце осени, а уже через месяц. Время сжимается.

Я подошла к окну, касаясь пальцами холодного стекла.

Июль. Месяц зноя и цветущих лугов, но за окном на зелёные листья медленно опускались белые, пушистые снежинки. Они кружились в воздухе, словно заблудившиеся души, и таяли, едва коснувшись земли.

Снег в разгар лета. Ещё одно знамение. Крестьяне говорили, что реки в предгорьях потекли вспять, а блуждающие огни на торфяных болотах теперь горели так ярко, что по ночам заслоняли звёзды.

Все эти разрозненные приметы сложились в одну ясную, леденящую душу картину. Буря не просто собиралась, она уже была здесь. Мы находились в самом её сердце. Время вышло, а у нас осталось всего два семени.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. За моей спиной в камине плясал огонь, а за окном падал снег. Я знала, что последний шаг будет самым сложным, но мы должны были успеть. Иначе закрывать эту рану было бы уже некому.

В этот раз сажать семя Первого сада отправились не только мы с Михаилом. Прикрывать нам спины вызвались Иван Дорохов и Григорий Верницкий, верный заместитель Белозёрова – ветеран приграничных стычек, человек-скала с тяжёлым щитом за спиной и топором на поясе.

Тропы сюда не вели, и мы шли напрямик через тёмный лес. Первое правило Приграничья стало нашей кожей: соль в карманах, холодное железо у пояса и готовый вспыхнуть огонь в руках магов.

Чем ближе к Разлому, тем сильнее искажалась реальность. Земля под ногами мертвела, пахла пеплом и вечной зимой. Воздух дрожал и плыл, и впереди, в сотне метров, зияла сама рана – пульсирующая фиолетовая чернота. Именно здесь, на самом краю, должно было вырасти восьмое дерево.

Мы не успели подготовиться. Бой начался без предупреждения.

Воздух затрещал, и из Разлома вывалилась первая волна – стая волколаков, но Дорохов был готов. Он ударил посохом о землю, и перед нами взметнулась дрожащая стена из чистого жара. Твари вспыхнули, как сухой хворост, наполняя воздух воем и запахом палёной шерсти.

– Держать фланги! – рявкнул Григорий.

Пока уцелевшие волколаки пытались обойти огненный барьер, он встретил их стеной из щита и стали. Остатки стаи, спасая свои подпалённые магическим огнём шкуры, трусливо скрылись в лесу.

Тяжело топая, из разрыва вышли три ломника, но за ними появилось то, чего мы боялись. Из фиолетового марева вышагнули два Безмолвных стража. Высокие, безликие фигуры, окутанные аурой абсолютной тишины. Там, где они ступали, гасли звуки и слабела магия. Огненная стена Дорохова начала мерцать и опадать.

– Лиза, начинай! Мы дадим тебе время! – крикнул Михаил, и в его руках вспыхнули огненные плети. Он бросился вперёд, отвлекая ломников и не давая сухоруким, что выползли следом, добраться до уже выросших серебряных деревьев.

И тут из Разлома вытек, словно кошмар, обретший плоть, Ткач плоти. Огромное, многосуставчатое существо двигалось на десятках конечностей, похожих на иглы. У него не было головы, лишь пульсирующий мешок в центре тела. Своими конечностями-иглами оно принялось протыкать дымящиеся трупы убитых волколаков, и те с дёрганьем поднимались, сшитые из мёртвой плоти и воли Ткача.

– Ткача! Сжечь Ткача! – голос Михаила прогремел, как гром.

Я упала на колени на серый пепел. Вокруг меня был ад. Григорий рубил оживших мертвецов, Дорохов с трудом сдерживал Безмолвных стражей, чей купол тишины давил на него, заставляя кровь течь из носа. Михаил вёл огненный танец с Ткачом и ломниками.

Я вдавила восьмое семя в мёртвую землю. Сорвала перчатку, резанула по ладони. Горячая кровь капнула на семя, и я вложила в ритуал всю свою волю, отгородившись от хаоса битвы. – Расти. Вопреки всему. Живи!

Земля под моей ладонью содрогнулась. Росток пробивался с неимоверным трудом. Я чувствовала, как Безмолвные стражи тянули из меня силу, как сама земля сопротивлялась жизни, но я не сдавалась. Ствол дерева был тоньше, чем у других, а когда распустились листья, я увидела, что они не серебряные. Они были медные. Цвета запекшейся крови и упрямства.

Дерево ожило, и в тот же миг мощная волна жизненной силы изошла от него. Ткач плоти пронзительно взвизгнул, его сшитые твари рассыпались в прах. Безмолвные стражи отступили, их аура ослабела. Остальная нечисть, потеряв волю своего хозяина, бросилась обратно в Разлом.

Битва была окончена.

Мы стояли в наступившей зыбкой тишине. Дорохов, шатаясь, опёрся на посох. Григорий проверял раны – свои и наши. Кольцо было почти завершено. Осталось одно семя. Одна ночь.

Михаил подошёл ко мне, коснулся моего плеча. Его рука дрожала. Впервые за всё время я увидела в его глазах не только ярость, но и страх.

– Я боюсь за тебя, Лиза, – произнёс он тихо.

Я накрыла его ладонь своей – окровавленной, грязной, уставшей. Посмотрела ему в глаза, и в этот миг между нами не было ни магии, ни долга. Только двое людей на краю бездны.

– Я тоже боюсь и за себя, и за тебя, за всех нас, – честно ответила я. – Но этот страх толкает меня вперёд. Мы выдержим. Нам есть ради чего сражаться.

Глава 25

Эта ночь не была похожа на другие. Воздух в «Чёрном ручье» звенел от напряжения, он был густым и наэлектризованным, как перед грозой. Ночь Охоты. Древнее, страшное время, когда грань между мирами истончается до паутины, а нечисть выходит на пир.

Самая Тёмная Ночь придёт завтра по рассчётам астрологов, тогда как по календарю до неё ещё полгода. Время сжимается с устрашающей скоростью. Тёмная ночь ― наихудшее время, чтобы выходить из дома. И единственное, когда Разлом полностью открывается, становясь уязвимым. Когда его можно замкнуть навсегда.

Поэтому никто в поместье не спал. Каждый нашёл себе дело, вплетая свою нить в общее полотно нашей обороны и нашей надежды.

На кухне, окутанная паром, колдовала Варя. Она не просто готовила, она творила настоящий ритуал. Она лепила сотни крошечных пельменей с мясом дикого кабана, в каждом из которых была заключена сила. В огромном котле кипела «Похлёбка Хранителя» – густое, жирное варево, способное согреть даже остывающее тело. На столе в бутылях настаивался отвар из магических ягод, придающий сил. Кухня Приграничья – простая, но дающая жизнь.

Во дворе под навесом Степан проверял оружие. Он методично, без единого лишнего движения, точил свой огромный топор из чёрного железа, от которого шарахалась любая нечисть. Рядом с ним лежали аккуратно завязанные мешочки с заговорённой солью для кругов и для отпугивания мелких тварей.

Над крышей неслышно скользила тень. Это Филин расставлял свой дозор. Я видела, как сойки, наши верные глаза и уши, бесшумно перелетали с ветки на ветку, занимая посты по всему периметру. Они не годились для длительных наблюдений, но как система раннего оповещения были идеальны. Малейший шорох, малейшее движение чужака – и их тревожный стрекот разнесётся по всему поместью.

Даже духи дома готовились. Лукерья укрепляла обереги. Старые, выцветшие от времени защитные вышивки на ставнях она подновляла свежими стежками. Втыкала в косяки дверей и оконных рам свежие рябиновые ветки.

А потом я увидела, как она медленно обходит ограду, рассыпая по земле тонкую дорожку маковых зёрен и соли. Древняя защита: любая кикимора или мелкая тварь остановится, чтобы пересчитать их до единого, и не сможет войти до рассвета. Против крупных чудовищ это не поможет, но отсечёт хотя бы мелочь.

Тихон ворча, обходил каждую комнату, проверяя целостность защитных рун, вырезанных на балках. Банник наглухо запер свою баню изнутри и не отзывался. А Овинник, как потом рассказывал Степан, впервые за три столетия добровольно подмёл гумно.

Михаил отправил с кречетом послание в Усть-Рубежный и Агафье. Он просил помощи. В таком составе, как сейчас с четырьмя магами, нам будет очень трудно противостоять тварям Разлома, которые становились лишь сильнее с каждым новым посаженым семенем.

Он подозревал, что последнее семя дастся нам тяжело, и решил позвать на подмогу губернский гарнизон с магами.

Когда с делами было покончено, мы с Михаилом остались одни у камина в кабинете. Огонь отбрасывал пляшущие тени на стены, за окном выла метель, хотя был ещё разгар лета. Последняя ночь перед концом. Так или иначе.

Я смотрела на огонь и меня прорвало. Я говорила и говорила, раскрывая ему тайны рода Стрешнёвых. Страшные тайны, из-за которых мы, теперь рискуя жизнью, сажаем сад защиты. Тайны, которые держала в себе всю жизнь моя бабушка, которые были высечены на страницах родовой летописи, полились из меня ровным, тихим потоком. Я рассказала ему всё: про ошибку и вину моих предков, про Разлом как следствие их гордыни, про триста лет расплаты, что несли женщины моего рода.

Он слушал молча, не перебивая, его лицо в свете камина казалось высеченным из камня. Михаил просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько понимания и боли, что мне не нужно было слов.

Когда я замолчала, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев.

Михаил даже слова не сказал после моей исповеди. Не упрекнул, не стал обвинять мой род с таком страшном преступлении. Он молчал, обдумывая мои слова. Но я чувствовала, что он думает не о постыдной тайне рода Стрешнёвых, а о защите Чёрного ручья.

– Значит, завтра мы либо исцелим мир, либо… – глухо произнёс он.

– Либо умрём, пытаясь, – закончила я за него.

Это была не бравада, а просто сухая констатация факта. Третьего не дано, отступать нам некуда. За нами вся империя. Если мы сдадимся сейчас ― то через несколько дней твари Разлома разбредутся по всей империи.

Он придвинулся ближе и накрыл мои холодные пальцы своей тёплой ладонью. А потом притянул меня к себе и поцеловал. Это был не просто поцелуй. Это была клятва, прощание и обещание одновременно. Долгий, глубокий, солёный от слёз, которые я даже не заметила. В нём была вся горечь наших потерь и вся отчаянная надежда на завтрашний день.

Когда он отстранился, в моей голове вспыхнули строчки из маминого письма, которые я знала наизусть: «Помни, дочка. Ты не просто Хранительница. Ты Жизнь и Стихия. Ты Земля и Небо».

И в этот самый миг за окном всё стихло. Внезапно и противоестественно. Прекратился вой ветра, замолчал лес, который до этого стонал и скрежетал. Наступила абсолютная, мёртвая тишина.

Второе правило Приграничья ударило в виски набатом: «Никогда не доверяй тишине».

Что-то страшное приближалось даже быстрее, чем мы рассчитывали.

Глава 26

Тишина длилась всю ночь. Ни воя, ни треска, ни единого звука из-за контура. Мы с Михаилом так и просидели до рассвета в кабинете, не сомкнув глаз, ожидая удара, который не последовал. И это пугало сильнее любой атаки.

А на рассвете вместо тварей Изнанки к воротам «Чёрного ручья» подъехал обоз совсем иного рода.

Я стояла на крыльце, когда Степан, дежуривший у ворот, прибежал с докладом. Лицо у него было такое, будто он увидел привидение.

– Барыня, – выдохнул он, упираясь руками в колени. – Там карета с имперскими гербами. Четыре верховых в сопровождении и солдаты. Человек двенадцать.

Мой желудок провалился куда-то вниз, под рёбрами свернулась холодная змея. Комиссия. Та самая, о которой предупреждал Дорохов.

Михаил уже стоял за моей спиной. Я почувствовала, как его рука коротко, ободряюще коснулась моего локтя.

– Впускай, – велела я Степану, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Мы ждали гостей.

Тяжёлые ворота распахнулись, и во двор вкатилась громоздкая чёрная карета, лакированная до зеркального блеска. На дверцах золотом сияла двойная печать: меч и весы Священной канцелярии, а рядом – всевидящее око Тайной канцелярии. Два ведомства разом. Это было плохо.

Первым из кареты вышел высокий, сухопарый человек в тёмно-синем мундире. Лицо узкое, бледное, с тонкими губами, сжатыми в нитку. На груди серебряный знак Священной канцелярии. Он окинул двор быстрым, оценивающим взглядом, задержавшись на пучках рябины у ворот и рунах на притолоке.

За ним, тяжело ступая, спустился коренастый мужчина средних лет в штатском, но с военной выправкой. Тайная канцелярия. Его глаза, маленькие и цепкие, как у хорька, мгновенно нашли Михаила и задержались на нём с плохо скрытым недовольством.

Следом появились помощники инквизиции двое молодых людей в скромных рясах. У одного на поясе висела связка серебряных ампул, у другого толстый гроссбух и писчее перо. Записывать каждое слово. Отмечать каждый жест.

Солдаты остались у ворот, но расположились так, чтобы перекрыть выход. Я отметила это краем глаза и заставила себя не показывать тревогу.

– Княжна Елизавета Викторовна Стрешнёва? – голос синемундирного оказался таким же сухим, как его лицо.

– Она самая, – я спустилась с крыльца, держа спину прямо. – С кем имею честь?

– Статский советник Ледовской, Священная канцелярия Его Величества. – Он слегка, едва заметно наклонил голову, но глаза его оставались холодными. – Коллежский асессор Щукин, Тайная канцелярия. Мы прибыли по поручению двух ведомств.

Щукин, тот самый коренастый хорёк, выступил вперёд и без приглашения развернул плотный свиток, перехваченный алой лентой.

– Месяц назад из столицы в ваши земли был направлен инквизитор первого ранга отец Дамиан для проведения расследования, – зачитал он ровным, канцелярским голосом. – Отец Дамиан не прибыл в пункт назначения. Связь с ним утеряна. Орден Инквизиции требует ответа.

– Далее, – подхватил Ледовской, не давая мне вставить слово. – В столице получены сведения о том, что графиня Клара Августовна Полякова и барон фон Риттер арестованы по обвинению в государственной измене и чёрном колдовстве. Однако расследование не завершено. Ряд показаний указывает на возможное применение запрещённых магических практик непосредственно в вашем поместье, княжна.

– Каких именно практик? – мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

– Некромантия, – произнёс Ледовской, и это слово упало между нами, как камень в колодец. – Призыв мёртвых. Манипуляция Разломом.

Я почувствовала, как за моей спиной Михаил чуть подался вперёд. Жар его сдерживаемой стихии лизнул мне затылок, но он сдержался. Я с облегчением вздохнула.

– Господа, – я вскинула подбородок, – отец Дамиан жив и здоров. Он находится в доме нашей местной знахарки, госпожи Хмелевской, где проходит лечение после нападения на него тварей Изнанки. Нападения, организованного людьми вашей же Тайной канцелярии.

Щукин вздрогнул, а Ледовской и бровью не повёл, но его зрачки сузились.

– Серьёзное обвинение, княжна. Надеюсь, у вас есть доказательства.

– Имеются. Рапорт самого отца Дамиана, заверенный его кровью и личной печатью Ордена. Показания свидетелей. Финансовые документы, подтверждающие оплату услуг чёрного колдовства со счетов барона фон Риттера. Всё это уже отправлено Его Величеству.

Повисла тишина. Ледовской переглянулся со Щукиным, и что-то в их взглядах мне не понравилось. Они уже знали, что досье отправлено, и всё равно приехали. Значит, у них иная цель.

– Мы рады, что инквизитор жив, – наконец произнёс Ледовской. – Тем не менее комиссия уполномочена провести полный осмотр поместья и оценить характер используемой вами магии. Это формальность, княжна. Чистая формальность.

Я знала цену слову «формальность» в устах чиновника. В Приграничье за «формальностью» обычно пряталась петля.

– Прошу в дом, – я указала на дверь, собрав всё самообладание, которое у меня оставалось. – Варвара приготовит вам чай.

Когда мы расположились в большой гостиной, комиссия приступила к допросу. Именно так это и выглядело несмотря на вежливые интонации и «чистые формальности».

едовской сидел в кресле, прямой как аршин. Его помощник макал перо в чернила, готовый фиксировать каждое моё слово.

– Какого рода магией вы владеете, княжна? – спросил статский советник. – Будьте точны.

Я посмотрела ему в глаза. Именно этот вопрос я ждала. Боялась его и одновременно была к нему готова.

– Родовая магия Стрешнёвых, – ответила я. – Магия Жизни и Смерти. Дуальная, наследственная. Передаётся по крови.

Перо помощника заскрипело быстрее. Щукин подался вперёд, блеснув глазами.

– Магия Смерти, – повторил он с нажимом. – Вы понимаете, что это прямое основание для обвинения в некромантии?

Глава 27

– Нет, – твёрдо сказала я. – Не понимаю. Потому что вы путаете три принципиально разных вещи.

Я встала. Мне нужно было двигаться, чтобы унять колотящееся сердце. Подошла к каминной полке, провела пальцами по резному дереву и почувствовала, как дом отозвался. Тихое, ободряющее тепло пошло по руке вверх, к плечу.

– В империи существует три типа магии, – начала я, поворачиваясь к комиссии. – Ваша Священная канцелярия знает их все, но предпочитает… не усложнять.

Ледовской приподнял бровь, а я продолжила:

– Первый тип – академическая магия. Та, которую преподают в имперских университетах. Формулы, латинские заклинания, геометрия, руны, печати. – Я кивнула на помощника с ампулами. – Ваш спутник маг-академист. Его сила точна, измерима, воспроизводима. Щит, свет, экзорцизм всё по учебнику. Это язык, который признаёт империя.

Помощник невольно выпрямился, польщённый.

– Второй тип – народная магия. Заговоры, обряды, соль, железо, травы. Обращение к местным духам и хозяевам мест. – Я обвела рукой гостиную: пучки зверобоя над дверью, рябиновую ветку в углу, вышитый рушник на стене. – Она не требует академической подготовки, но требует понимания и уважения к земле. Это не ересь, господа. Это то, что тысячелетиями хранило людей в Приграничье, пока ваши маги-академисты сидели в столичных кабинетах.

Щукин скривился. Ледовской оставался неподвижным.

– А третий тип? – спросил он. Его голос звучал слишком ровно и слишком заинтересованно.

– Родовая магия, – ответила я, и голос мой стал тише, глубже. Я чувствовала, как земля под половицами едва уловимо откликается на мои слова. – Она не произносится вслух и не записывается формулами. Она приказывает через кровь, через принадлежность к роду и связь с конкретной землёй. Она безмолвна и абсолютна. Моя магия Жизни и Смерти не некромантия. Это способность чувствовать грань, удерживать баланс. Я не поднимаю мёртвых. Я не даю живым умереть без срока.

– Красивые слова, – бросил Щукин. – Но мы предпочитаем доказательства, а не поэзию.

– Хотите доказательства? – я повернулась к нему. – Выйдем во двор.

Михаил, до этого молча стоявший у окна, вдруг заговорил. Его голос был спокойным, но в нём звучала та несокрушимая уверенность, которая останавливала людей вернее любого приказа.

– Позвольте мне пояснить, господа, – произнёс он, отрываясь от подоконника и выходя на середину комнаты. – Как генерал-губернатор Диких земель, я работаю со всеми тремя типами магии ежедневно. Мои военные маги используют академические формулы для защитных барьеров. Деревенские жители защищают дома заговорами и солью. А княжна Стрешнёва своей родовой силой удерживает Разлом, который без неё давно бы поглотил эти земли вместе с вашей комиссией.

Он обвёл их взглядом, остановившись на Ледовском.

– Латынь – язык школы. Заговор – язык народа. А кровь – язык земли. И вы, господа, совершаете ошибку, когда всё, что не понимаете, называете ересью.

В гостиной стало очень тихо. Перо помощника замерло. Щукин покраснел до кончиков ушей. Ледовской же, напротив, едва заметно наклонил голову, словно принимая к сведению.

Что ж, – произнёс он после паузы, и его тон стал мягче, почти участливым. – Если ваша магия действительно… целительна, нам не составит труда в этом убедиться. Мы готовы осмотреть поместье. Но есть ещё одна формальность. Пока расследование не завершено, дабы обезопасить вас и стратегически важные земли, мы предлагаем вам подписать временный акт о передаче управления поместьем под защиту короны. Это защитит вас от любых обвинений. Просто жест доброй воли.

У меня перед глазами вспыхнула фраза Ивана Дворохова, третье правило Приграничья: «Не доверяйте никому, кто предлагает помощь без платы. В Приграничье всё имеет цену».

Мне предлагали помощь. Бесплатно. «Ради моей же безопасности». А цена была скрыта, но я её видела. Если я подпишу, если хоть на день потеряю юридическое право распоряжаться этой землёй, то девятое семя останется непосаженным. Ритуал требует воли и крови Хозяйки. Временный управляющий от короны не сможет отдать приказ земле.

– Благодарю за заботу, господин Ледовской, – ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Но земли рода Стрешнёвых не нуждаются в защите короны. Они сами – защита короны. Я отказываюсь.

Ледовской кивнул. Его губы сжались в тонкую линию. Щукин недовольно пожевал губами, но промолчал. Я повернулась, чтобы позвать Варю, когда голос статского советника догнал меня у двери.

– Ещё одно, княжна. – Его тон стал мягче, почти участливым, и от этого мне сделалось тошно. – Перстень на вашей руке. Родовой знак Стрешнёвых, если не ошибаюсь?

Я инстинктивно сжала правую руку. Тяжёлый перстень с выгравированным серебряным деревом обхватывал безымянный палец. Бабушкин перстень, перешедший ко мне вместе с кровью и домом.

– Не ошибаетесь.

– Указ о восстановлении вашего рода датирован совсем недавно, – продолжил Ледовской, и в его голосе появилась нотка, которую я мгновенно опознала как угрозу. – Мне поручено проверить, имеете ли вы действительное, а не бумажное право на этот герб. Документальное подтверждение, генеалогическое древо, заверенные свитки…

– Всё будет предоставлено, – перебила я ровно. – У нас обширная библиотека.

– Не сомневаюсь, – он улыбнулся тонко, как ящерица. – Но пока документы не проверены, ношение герба может быть оспорено.

Это был удар в самое сердце. Без перстня, без права на герб, я теряла половину юридической защиты. Меня снова можно было бы назвать самозванкой.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент произошло нечто, заставившее всех замереть.